Глава 81

Я не помню, как встала следующим утром и дошла до кухни. Ноги шагали по привычке: левая — ступенька, правая — ступенька, поворот, ещё несколько шагов, и вот знакомая плита, кофемашина, холодильник со старыми детскими рисунками на магнитах. Тело гудело, тяжело, тупо, с отдачей в каждую косточку. Всё из-за дивана в гостевой — туда я ушла после ссоры с Роном, потому что не могла заставить себя лечь в нашу общую кровать. Этот диван мы купили лет десять назад, когда друзья Розы приезжали на каникулы. С тех пор на нём редко кто не спал. Видимо, он решил отомстить мне за все годы пренебрежения: старые пружины врезались в рёбра, простынь противно скрипела под спиной, а я лежала и смотрела в потолок, считая минуты до рассвета. Голова отзывалась тупой болью в затылке — верный спутник всех моих нервных потрясений последних лет. Раньше, когда мы были молодыми, ссоры выматывали душу, но тело восстанавливалось быстро. Поспал пару часов — и снова как огурчик. Сейчас любое волнение оставляло след: давление подскакивало, виски сдавливало, а к утру добавлялась ещё и эта дурацкая ломота в шее от того, что всю ночь ворочалась, пытаясь хотя бы задремать. Я поставила чайник и начала готовить овсянку. Потом достала сковороду. Руки двигались на автомате — нарезать хлеб, взболтать яйца с молоком, посолить. Те же движения, что и вчера, и позавчера, и тысячу дней до этого. Ритуалы, которые не меняются, как только ты становишься родителем. Детям нужен завтрак. Им всегда нужен завтрак, даже если небо падает тебе на голову. На сковороде пузырилась яичница, а я прокручивала в голове вчерашнее. Крики Рона. Мои попытки защитить себя, свою работу и… Малфоя. Глупо было бы отрицать, что он имеет для меня значение. И всё же главной причиной ссоры был не он. Вспомнилась другая ссора, пятилетней давности. Тогда мы с коллегами продавили реформу о доступе маглов к магическому здравоохранению в экстренных случаях. Закон, который позволял целителям лечить маглов, если промедление грозило смертью. Новости об этом месяц не сходили с первых полос. В какой-то момент Рон взорвался из-за того, что не мог больше читать газеты: везде писали только о нас и нашей реформе, о том как мы продавили бюрократическую махину Министерства, о том, что я с легкостью могу стать министром магии до сорока лет и так далее. Но вчерашняя ссора была гораздо сильнее той. Я вспомнила, как лицо Рона исказилось, когда я сказала, что между нами ничего не осталось. Странно: я ожидала, что будет больно после этих слов. Ожидала, что буду рыдать навзрыд, уткнувшись в подушку, что сердце будет рваться на части. А вместо этого — полный штиль. Тишина в груди. Ни облегчения, ни горечи. Я должна была бы чувствовать себя разбитой, ведь моя жизнь рушилась. А я просто смотрела, как пузырится яичница, и думала: «Надо посолить. Хьюго не любит недосоленное». От этой мысли стало почти смешно. Или страшно. Я ещё не решила. Кофеварка щёлкнула, оповещая, что порция готова. Я налила себе чашку, обхватила её ладонями, чувствуя, как тепло разливается по пальцам. За окном только начинало светлеть — бледно-серое, зимнее, без обещания тепла. — Мам? Голос Розы вырвал меня из оцепенения. Я обернулась, и первое, что увидела, — глаза дочери. Большие, карие — мои глаза — смотрели со взрослой и понимающей печалью. — Доброе утро, милая, — сказала я, и голос мой прозвучал на удивление ровно. — Садись, завтрак почти готов. Но она не села. Роза подошла ко мне сзади и просто обняла, прижимаясь щекой к моему затылку. Её руки сомкнулись у меня на талии, и я замерла, боясь пошевелиться. Она слышала. Конечно, они оба слышали. Стены в этом доме тонкие, а наши голоса вчера гремели так, что, наверное, слышали даже соседи. Лопатка застыла на полпути к сковороде. Я смотрела на яичницу и не видела ничего. Только чувствовала — тепло дочери, её дыхание и то, как она прижимается ко мне всем телом, словно пытаясь защитить. Словно я — та, кого нужно защищать. Стыд обжёг изнутри. Я — мать. Я должна быть сильной. Должна держать удар. А вместо этого моя дочь гладит меня по животу, как маленькую. — Мам, яичница горит, — тихо сказала Роза. Я дёрнулась, выключила плиту. Тосты, к счастью, уже выпрыгнули из тостера сами. Я обернулась и обняла дочь по-настоящему. От нее пахло моим шампунем и теплой печалью. В кухню вошел Хьюго. Он был встрепанный после сна, в пижаме, и по тому, как он замер в дверях, стало ясно: он тоже всё понимает. Обычно в это время суток он отделывался коротким «привет» и набрасывался на еду, как голодный дракон. Сейчас же он стоял и смотрел на нас. Я ждала его обычной шуточки. Что-нибудь вроде: «О, опять эти ваши девчачьи нежности, сейчас стошнит». Как обычно подростки защищаются от всего, что кажется им слишком эмоциональным. Но вместо этого он подошёл и просто обнял нас обеих своими большими, уже почти взрослыми руками. Мы стояли втроём посреди кухни. Пахло подгоревшей яичницей и кофе. Я чувствовала тепло детских тел и думала: когда они успели стать такими большими? Когда их руки, которые я помню крошечными, научились обнимать так крепко? Я всхлипнула от этого внезапного и всепоглощающего чувства благодарности и любви, которое затопило всё внутри. Мои дети. Мои удивительные, чуткие, взрослеющие дети. Они не осуждали, не спрашивали. Просто были рядом. Роза оторвалась первой, чмокнула меня в щёку и повернулась к плите за овсянкой. Хьюго ещё секунду постоял, сжимая мои плечи, а потом тоже отпустил, сел за стол и уткнулся в тарелку, делая вид, что ничего особенного не произошло. А потом в коридоре послышались тяжёлые шаги, с той особой интонацией человека, который не выспался и злится на весь мир. Рон остановился на пороге, переводя взгляд с меня на детей. Вид у него был помятый, небритый, глаза красные — то ли не спал, то ли плакал, то ли и то, и другое. Я не хотела гадать. Мне вообще не хотелось на него смотреть. Роза и Хьюго переглянулись. Не сговариваясь, они встали и направились к выходу, в дверях кухни поравнявшись с отцом. Рон замер, глядя на них. Роза остановилась на секунду, чмокнула его в щеку. Хьюго пробормотал «Доброе утро, пап». Когда дверь за ними закрылась, мы остались вдвоем. Стоя спиной, я слышала дыхание Рона, тяжёлое, неровное. — Гермиона… Я повернулась и посмотрела на него. На этого человека, которого любила почти всю жизнь. На отца моих детей. На мужчину, который теперь стал мне чужим. Потом перевела взгляд в окно, на серое утреннее небо, на ворону, которая качалась на ветке старого дуба. И я хотела стать той вороной, чтобы быть там, а не здесь. Рон кашлянул, коротко, нервно. Он всегда так делал, когда не знал, с чего начать разговор. Когда боялся. Или злился. — Гермиона, — повторил он он. Голос был хриплым, севшим. Я молчала. Смотрела на ветку. Считала про себя: раз, два, три, четыре… — Мы можем поговорить? — он снова кашлянул. Я выключила плиту и повернулась к нему. — Вчера мы немного повздорили. Ты же знаешь, я иногда могу ляпнуть лишнего, когда выпью. И потом, ты же сама понимаешь, у меня на работе стресс, эти драконы, график, вечно не высыпаюсь. А ты тут со своими инициативами, с Хогвартсом, с этим… ну, ты поняла. Я просто сорвался. Это нормально — иногда срываться. У всех бывает. Рон смотрел на меня, ожидая реакции, но я молчала. Он воспринял это как знак продолжать. — И ты, кстати, тоже хороша. Эта статья… Ну ладно, может, я немного перегнул. Может, Малфой и правда помогает вашим там… проектам. Но ты же знаешь нашу историю! Ты не можешь требовать, чтобы я спокойно смотрел, как ты его нахваливаешь на всю страну. Это же… это просто… — он запнулся, подбирая слова. — Это унизительно, понятно? Для меня. Для нас. Для всего, что мы пережили. Он вздохнул, провёл ладонью по лицу, словно стирая с него волнение. — Так что давай мириться и забудем всё… Я посмотрела ему прямо в глаза. В его растерянном, непонимающем взгляде я увидела всё: и надежду, что сейчас я сдамся, как сдавалась всегда, и страх, что в этот раз всё иначе, и привычное «ну давай уже мириться, чего ты ломаешься» не сработает. — Рон, — сказала я, и мой голос прозвучал так ровно, что он запнулся на полуслове. — Я хочу развестись. Он застыл. Руки, которые он уже протянул ко мне, так и повисли в воздухе. Усталость сползла с лица, сменившись сначала недоверием, потом — быстрой вспышкой раздражения. — Что? С ума сошла? Из-за какой-то дурацкой ссоры? Я не отводила взгляд. Голос мой оставался твёрдым. — Дело не в ссоре. — А в чём? — он шагнул ко мне. — В Малфое? Ты из-за него готова разрушить семью? Я знал, что эта статья… — Не смей, — перебила я. — Не смей опять сводить всё к нему. Дело в нас, Рон. В том, что нас уже нет. Он отшатнулся, будто я его ударила. Потом начал метаться по кухне — туда-сюда, туда-сюда, жестикулируя, размахивая руками, как делал всегда, когда не находил слов. — О чём ты говоришь? Мы двадцать пять лет вместе! У нас дети! Дом! Это всё не может просто так взять и… — Мы уже давно не вместе, — сказала я. — Мы живём в разных странах. Мы встречаемся три раза в год эти встречи всегда заканчивается или ссорой, или тем, что ты говоришь мне, как я неправа. Он остановился и посмотрел на меня с искренним непониманием. — Я не говорю, что ты неправа! Я просто… я пытаюсь… — он провёл рукой по лицу, тяжело дыша. — Чёрт, Гермиона, у меня работа, у тебя работа, мы оба устаём. Это нормально — поспорить. Это не повод рубить с плеча! — Ты слышишь себя? Ты опять переводишь всё на обстоятельства, на что угодно, только бы не признать, что между нами ничего не осталось. Я устала, Рон. Не от работы, а от жизни в пустом доме. От того, что мой муж не слышит меня. От того, что в редкие часы, когда мы вместе, я слышу только, какая я неидеальная. Слишком много работаю, слишком мало дома, слишком правильно говорю, слишком громко молчу. — А ты слышишь себя? — его голос снова набирал силу. — Ты всегда знаешь, как лучше, как правильно. Ты всегда права. А я — я вечно виноват. Вечно не дотягиваю до тебя, твоих стандартов и твоей грёбаной идеальности. Я закрыла глаза на секунду. Вдохнула. Выдохнула. — Рон, — сказала я. — Я не о том, кто прав. Ты слышишь? Не «ты плохой», не «я плохая». Это не суд, где нужно назначить виноватого. Я о том, что нам плохо вместе. Уже давно. Это жизнь, которая кончилась, пока мы спорили, чья карьера важнее. Он смотрел на меня. Рот приоткрыт. Глаза — растерянные, злые, испуганные. — Ты правда думаешь, — сказала я тише, — что если мы сейчас выясним, кто больше неправ, кто первый начал, кто не дотянул — нам станет легче? Он молчал. — Мы перестали говорить на одном языке, Рон. Ты говоришь о вине. Я — о том, что мы оба несчастливы. Он рухнул за стол, сгорбился, закрыл лицо руками. Я смотрела на его широкие ладони, на рыжие волоски на пальцах, на обручальное кольцо, которое поблёскивало в утреннем свете. Тишина длилась долго. Я не двигалась. Просто стояла у плиты и ждала. Наконец он убрал руки от лица. Глаза его были красными. — И что теперь? — спросил он глухо. — Ты хочешь… всё разрушить? Я сделала шаг к столу, опустилась на стул напротив него. Не касаясь, не протягивая руку. Просто села, чтобы быть на одном уровне. — Я хочу перестать делать вид, что у нас есть то, чего давно нет, — сказала я тихо. — Мы заслуживаем… я заслуживаю права быть счастливой. И ты тоже. Он поднял на меня глаза. В них была такая боль, что у меня сжалось сердце. Но это была его боль. Не моя. Я больше не могла нести её за двоих. — Я не могу без вас, — прошептал он. — Без детей. Без тебя. Я вздохнула. Медленно, осторожно подбирая слова. — Дети давно уже взрослые. Они любят нас, но они уже не привязаны к дому и к нам так, как раньше. Он молчал, глядя в стол. — И если бы ты не мог без меня, Рон, ты бы не уехал. Ты бы не продлил контракт. Ты бы нашёл способ быть рядом. А я… — мой голос дрогнул впервые за всё утро. — Я бы не пряталась за работой. Не оставалась в Министерстве до ночи. Не искала бы поводы не торопиться домой. Он дёрнулся, хотел что-то сказать, но я остановила его жестом. — Мы оба это делали, Рон. Мы оба сбегали. Ты — в заповедник. Я — в кабинет, к бумагам. Мы просто перестали выбирать друг друга. И теперь, когда пришло время признать это… не надо делать вид, что я разрушаю что-то живое. Мы хороним то, что умерло давным-давно. — И что теперь? — его голос зазвучал громче, в нём прорезались металлические нотки. — Ты правда хочешь всё разрушить? Из-за чего? Из-за того, что я работаю? Из-за того, что ты вечно недовольна? Я покачала головой, чувствуя, как внутри закипает знакомое раздражение. Мы снова ходили по кругу. — Из-за того, что я устала быть одной в собственном браке, — сказала я раздельно, по слогам. — Из-за того, что между нами пустота, которую мы оба заполняем чем угодно, только не друг другом. Из-за того, что между нами не осталось ничего, что делало нас одним целым. Он замер. Руки его дрожали. — Ничего не осталось? — он вскочил, опрокинув стул. Тот с грохотом упал на пол, но он даже не обернулся. — Двадцать пять лет — это для тебя ничего? Дети — ничего? Всё, что мы пережили вместе — война, потери, эта чёртова жизнь — для тебя пустота? — Я этого не говорила! — Ты не говорила, ты делала! — он ткнул пальцем в мою сторону, и палец дрожал. — Ты всегда делала. Уходила в свою работу с головой, пряталась в Министерстве, в своих дурацких проектах. А я должен был сидеть и ждать, когда ты соизволишь вспомнить, что у тебя есть семья! — А ты? — я тоже встала, чувствуя, как голос начинает срываться. — Ты уехал в заповедник! Ты выбрал драконов вместо меня! — Потому что здесь мне дышать нечем! — рявкнул он, и его лицо пошло красными пятнами. — Потому что я устал быть мистером Гермиона Грейнджер! Устал быть тем, кто вечно второй! Второй после твоей работы, после твоего Комитета! И после этого… — он запнулся, сглотнул, и в его глазах мелькнуло что-то совсем нехорошее. — После этого ублюдка Малфоя, которому ты теперь поёшь дифирамбы! — Рон, прекрати. Ты несёшь чушь! — Чушь? — он расхохотался невесело, зло. — Ах, чушь? Ну конечно, Гермиона всегда знает, что чушь, а что нет. Гермиона всегда права. А мы, простые смертные, должны слушать и кивать. — Я не… — Знаешь что? — он шагнул ко мне, нависая, и я впервые за долгие годы почувствовала себя неуютно рядом с ним. — Делай что хочешь. Развод так развод. Мне осточертело быть во всем виноватым. Он резко развернулся и пошёл в гостиную. Я последовала за ним. У камина он остановился и бросил через плечо: — Давай, иди сообщи моей матери, что мы разводимся. Разбей ей сердце! Детям скажи, что их отец — неудачник, который не дотянул до твоих стандартов. А всем остальным — что я тебя недостоин. Ты это умеешь. — Рон! — окликнула я, но он уже шагнул в камин. — "Нора"! — выкрикнул он, и зелёное пламя поглотило его. Вспышка. Тишина. Я стояла посреди гостиной, тяжело дыша, и смотрела на затухающие искры. Его последние слова всё ещё звенели в ушах, обидные и несправедливые. — Я никогда так не скажу, — прошептала я в пустоту. Но он уже не услышал. Я подошла к вешалке в прихожей, сняла пальто. Надела его прямо поверх платья, не застёгивая, и вышла во двор. Вороны дрались из-за корки хлеба на заснеженном газоне. Серое небо медленно светлело. Где-то за забором лаяла собака. Обычное утро. Такое же, как тысячи остальных. И совсем другое. Морозный воздух обжёг лицо, но это было даже приятно. Холод отрезвлял, возвращал к реальности, от которой хотелось сбежать, но больше было нельзя. Я села на ступеньки заднего крыльца. Дерево было ледяным, но я почти не чувствовала холода. Потом нашла в кармане пачку сигарет и закурила. Горький дым заполнил лёгкие — голова слегка закружилась. Мысли приходили медленно, лениво, как сквозь вату. Что я сделала? Разрушила семью. Забрала у детей отца. Превратила нашу жизнь в статистику разводов. Ещё одна распавшаяся пара. Ещё одна сломанная ячейка общества. Ещё одна история любви, которая закончилась ничем. Наверное, я должна была бы чувствовать вину, раскаяние, ужас от того, что натворила. Должна была бы бежать за Роном, кричать, умолять вернуться, делать хоть что-то, чтобы спасти то, что ещё можно. Но я больше так не могла. Не могла обманывать его, что все в порядке, и себя — что всё так и должно быть. Слёзы потекли по щекам. Я даже не заметила, когда они начались. Просто вдруг почувствовала солёный вкус на губах и мокрые дорожки на лице. Я не всхлипывала, не рыдала — просто сидела и плакала, глядя, как вороны дерутся за корку, как ветер шевелит голые ветки, как небо медленно светлеет, обещая новый день. — Мам? Я вздрогнула, быстро смахнула слёзы и попыталась спрятать сигарету. Но Роза, завернутая в плед, села рядом и забрала её из моих рук. — Курить вредно, — сказала она буднично и, потушив окурок о ступеньку, отбросила в сторону. — Ты же сама нас учила. — В исключительных случаях разрешается, — хрипло усмехнулась я. С другой стороны плюхнулся Хьюго в своей пижаме и смешной шапке с драконом. Его теплая рука опустилась на мое колено. — Простите, пожалуйста, что вам приходится быть свидетелями… всего этого, — сказала, глотая новый приступ слёз. — Думаешь, мы не знали? — Хьюго повернулся, и в его глазах, так похожих на отцовские, не было осуждения. — Мы всё слышали. Не только вчера. Мы уже давно… знаем, что у вас всё плохо. Роза кивнула, прижимаясь плечом к моему. — Я думала, вы просто терпите друг друга ради нас, — тихо сказала она. — Сначала даже боялась, что разведётесь. А потом… потом я стала бояться, что не разведётесь. Что вы так и будете мучить друг друга до конца. Я открыла рот, чтобы сказать что-то — оправдаться, объяснить, защитить их от этой правды. Но Роза покачала головой. — Мам, не надо. Мы не маленькие. — Мы любим тебя и всегда будем любить, — добавил Хьюго, и голос его на секунду дрогнул, но он справился. — И папу тоже. Но… может быть, вам будет лучше врозь. Я смотрела на них. На свою девочку, которая сама проходила через кризис взросления. На своего мальчика, который ломал свой подростковый образ максималиста, чтобы сказать самое важное. И комок в горле, который я сдерживала всё утро, наконец отпустил. Я прижала их к себе — обоих сразу, как могла, чувствуя, как Роза утыкается носом мне в плечо, а Хьюго кладёт свою голову мне на макушку. Мы сидели на холодных ступеньках, глядя, как утро вступает в свои права, как вороны наконец поделили корку и разлетелись, как где-то далеко начинает просыпаться город. И впервые за долгое, долгое время я чувствовала, что я не одна. Что дом, который я боялась разрушить, на самом деле — не стены, а эти двое. И они останутся со мной, что бы ни случилось. — Я люблю вас, — прошептала я в их волосы. — Больше всего на свете. — Знаем, мам, — пробасил Хьюго. — Мы тебя тоже. Роза ничего не сказала. Она просто сильнее прижалась ко мне, и этого было достаточно. Солнце поднялось выше, разгоняя серость. Я глубоко вздохнула, чувствуя, как холодный воздух очищает лёгкие от табачного дыма, а душу — от тяжести. Впереди было много всего: разговоры с адвокатами, раздел имущества, объяснения с родственниками, адаптация к новой реальности. Но сейчас, в эту минуту, сидя на крыльце в обнимку с детьми, я чувствовала только одно. Всё будет хорошо.