Глава 82

Первое, что я ощутил, проснувшись: сухость во рту, будто я всю ночь сосал старую медную монету. Потом — тупую, размеренную боль за левым виском, пульсирующую в такт сердцу и отдающую в глазницу. За ней — протестующее сжатие желудка, который явно намеревался устроить бунт за гремучую смесь дешёвого виски, кислого пива и табака. Наконец я открыл глаза. Надо мной — гладкий потолок лондонской спальни. Серый январский свет лениво сочился сквозь щель в тяжёлых шторах. «Слава Мерлину», — подумал я, припомнив вчерашнюю компанию. Обрывки вечера всплывали хаотично, как куски разбитой колдографии: хохот Тео, громкий и заразительный; липкая поверхность стола, с влажными кругами от бакалов; девушка на коленях — её лицо не запомнилось, осталось только ощущение чужого тепла, неловкости и приторность духов. А потом — холод переулка, обжигающий после духоты паба; вонь мусорных баков, смешанная с запахом мочи и отходов; дурацкое изображение с улыбающимся маглом. Рукопожатие Поттера. Я сел на кровати, и мир качнулся, недовольный моим решением. Встал, дошёл до ванной, держась за стены. Ледяной душ — единственное, что могло привести меня в чувство после такого вечера. Ледяные струи обожгли кожу, выгоняя остатки алкоголя и дурмана. Вода стекала по лицу, плечам, и вместе с ней, казалось, смывались воспоминания о вчерашнем позоре. Когда я вышел из душа, кожа горела, но голова начала соображать. Я натянул халат и спустился вниз. Миппи уже ждал на кухне. Он стоял у стола, сложив руки на груди, и смотрел на меня с таким выражением, будто я нашкодивший кот, которого только что вытащили из помойки. Его большие глаза были полны укора. — Хозяин Драко плохо себя чувствует, — проскрипел он. — Миппи знал! Миппи слышал, как господин вернулся ночью и едва не свалился с лестницы. Он протянул мне хрустальный флакон с изумрудной жидкостью — зелье от похмелья. Я осушил его одним глотком, чувствуя, как прохлада разливается по жилам, вытесняя тошноту и головную боль. — Спасибо, Миппи. — Господин снова… веселился? — в его голосе звучала та особая интонация старого слуги, который видел хозяина в слишком многих состояниях. — Миппи надеется, что веселье того стоило. — Оно ничего не стоило, Миппи, — ответил я, опускаясь на стул. Эльф понимающе кивнул и поставил передо мной чашку кофе и тарелку с тостами и глазуньей. Сам же стал суетиться рядом, поправляя салфетки, пододвигая масло, но в этой привычной возне было что-то странное. Он то и дело бросал на меня быстрые взгляды и тут же отводил глаза. — Что не так, Миппи? — спросил я, отставляя чашку. Эльф посмотрел на меня с каким-то отеческим сожалением. — Миппи читал утреннюю газету, — тихо сказал он и осторожно, будто боясь обжечься, пододвинул мне выпуск «Пророка». Я развернул её, и первая же полоса ударила по глазам: «СЛУХИ ПОДТВЕРДИЛИСЬ: МАЛФОЙ СНОВА В ЦЕНТРЕ СКАНДАЛА. Отчего идеальный союз распался? Читайте в сегодняшнем номере» Рядом красовалась наша свадебная колдография. Мы были так молоды: я в парадном костюме, Астория в платье из белоснежного шёлка, с фатой, похожей на облако. Мы улыбались в камеру, полные надежд и предвкушения новой жизни. Но на колдо между нами была нарисована кривая линия, которая, очевидно, изображала разрыв союза. Я перевёл взгляд на текст и начал читать. «Теперь официально: брак одной из самых известных пар чистокровного сообщества, лорда Драко Малфоя и леди Астории Гринграсс, расторгнут после двадцати лет супружеской жизни. Источники, близкие к паре, подтверждают, что процесс развода был инициирован лордом Малфоем и прошёл в рекордно короткие сроки. Это наводит на размышления: не были ли супруги готовы к этому шагу уже давно?». Я усмехнулся. Интересно, сколько галлеонов заплатили этим «источникам»? Впрочем, удивлять не приходилось. В погоне за сенсацией журналисты «Пророка» могли влезть даже в игольное ушко. «По информации нашего корреспондента, лорд Малфой проявил неожиданную щедрость при разделе имущества, уступив супруге половину состояния, включая значительные активы и недвижимость. Наблюдатели задаются вопросом: что стало причиной такой неслыханной щедрости? Чистая совесть или, напротив, желание загладить вину за некие обстоятельства, оставшиеся за кадром?» Каждое слово царапало, как битое стекло, но я продолжил читать. «Сама мисс Астория Гринграсс, как теперь официально именуется бывшая миссис Малфой, отказалась от комментариев, сосредоточившись на развитии своего бизнеса. По слухам, именно карьерные амбиции стали камнем преткновения в отношениях супругов: поговаривают, что лорд Малфой, известный своим консервативным воспитанием, не одобрял публичной активности жены». — Не одобрял? — фыркнул я. — Да я подписал самые первые чеки на её фонды. «Также инсайдеры намекают и на другую возможную причину разрыва: эмоциональную холодность супруга. «Он всегда был отстранённым, — цитирует наш источник, пожелавший остаться неназванным. — Даже в кругу семьи держался так, будто присутствует лишь телом, но не душой. Астория — живая, тёплая женщина. Неудивительно, что она устала от такого отношения». Я отложил пергамент подальше, словно от него можно было испачкаться. Новость есть новость — теперь это уже ничего не меняло. Развод состоялся, бумаги подписаны, кровь смыта с брачного контракта. Формальности соблюдены. Однако я знал: проблема не в газете. Проблема в том, что её читают не только домохозяйки, сплетники и бездельники, которым больше нечем занять своё утро. Её читают мои деловые партнёры. Инвесторы. Конкуренты. В мире чистокровных семей официальный развод — это не просто личная драма. О, вы можете изменять друг другу направо и налево, жить на разных континентах, даже ненавидеть друг друга так, что искры летят, — но в глазах общества вы обязаны оставаться «приличной семьёй». Вместе выходить в свет, улыбаться в колдокамеры, делать вид, что всё в порядке. Однако расторжение даже такого, несчастливого, но официального, брака — это сигнал. Знак нестабильности и повод пересмотреть благонадёжность семьи, как ячейки волшебного общества. Я допил кофе, ощущая изжогу от неприятных новостей, и пошел в кабинет. Гора писем ждала моего внимания. Счета, договоры, отчёты — никто не сделает мою работу за меня. В мире, где репутация тает быстрее, чем мартовский снег, остаётся только одно — работать. Вкалывать так, чтобы ни у кого не осталось сомнений: Малфой стоял, стоит и будет стоять. С разводом или без. Я начал разбирать почту сначала механически: счета в одну сторону, договоры — в другую, личные письма… Личные письма хотелось бросить сразу в камин, не читая. Потому что ничего хорошего в них быть не могло. Но одно письмо привлекло внимание. Тяжёлый конверт из плотного, чуть желтоватого пергамента, запечатанный тёмно-бордовым сургучом с гербом, который я узнал сразу. Род Яксли. Старая чистокровная семья, ещё из тех, что приветствовали политику Темного Лорда, носили метки, но чудом избежали Азкабана. Теперь их патриарх, лорд Бенджамин, доживал свой век в родовом поместье, напоминая о себе редкими появлениями на публичных мероприятиях, где его уже никто не ждал. Я вскрыл конверт и пробежал глазами витиеватые строки. Стиль был узнаваем: напыщенный, архаичный, с претензией на превосходство. «Достопочтенный лорд Малфой, С глубоким прискорбием и величайшей озабоченностью воспринял я известие о событиях, потрясших ваш некогда славный род. В столь трудные времена, когда древние семьи должны держаться вместе и подавать пример стойкости и добродетели, подобные… эскапады (ибо иначе я не могу назвать то, что дошло до моих ушей) наносят непоправимый урон репутации не только вашего имени, но и всего чистокровного круга. Позвольте мне, как старшему и, смею надеяться, уважаемому члену сообщества, выразить надежду, что вы пересмотрите свои поспешные решения и вернётесь на путь, подобающий истинному аристократу. Дом Яксли всегда был оплотом традиций, и мне больно видеть, как молодое поколение пренебрегает тем, что строилось веками. Искренне ваш, Лорд Бенджамин Ф. Яксли». Я дочитал до конца и откинулся на спинку кресла. В груди закипало тёмное и едкое презрение. «Лорд Яксли, — думал я, глядя в потолок. — Тот, что два года назад приполз ко мне с поклоном, потому что проиграл в карты наследство своей дочери. Тот, которому я без звука перевёл сумму, достаточную, чтобы закрыть его долги перед кредиторами и не лишиться фамильного поместья». В былые времена я считал этого человека своим наставником. Спрашивал у него совета, когда только входил в наследство. А теперь он пишет мне нотации, как провинившемуся внуку. «Интересно, старик, дела идут так хорошо, что ты решил, будто можешь учить меня жизни? Или просто возраст даёт иллюзию права лезть в чужую жизнь?» Я взял письмо, ещё раз пробежал глазами по витиеватым строчкам. Эскапады. Непоправимый урон репутации. «А когда твой сын спускал фамильные драгоценности на конных бегах, это, значит, не было «эскападой»?» Я представил лицо Яксли-старшего — морщинистое, с брезгливым выражением. Интересно, он хоть раз в жизни сомневался в своём праве судить других? Или эта уверенность передаётся с кровью, как цвет глаз и предрасположенность к подагре? Взяв перо, я хотел набросать ответ. Холодный, вежливый, убийственно формальный — такой, от которого у старика свело бы челюсть. Но передумал. К чему тратить чернила на этого престарелого индюка? К чему объяснять, доказывать, оправдываться? Его время прошло. Моё время — сейчас. Я отложил письмо Яксли в сторону и взялся за следующее. Тонкий конверт из кремовой бумаги, изящный женский почерк с округлыми буквами и затейливыми завитками, обратный адрес: поместье Паркинсон, Истборн. Пэнси. На конверте не было герба — Пэнси давно перестала пользоваться фамильной печатью после того, как её отец продал большую часть семейных реликвий. Я вскрыл конверт и сразу узнал её стиль, острый, саркастичный, без капли сантиментов. Она нарушила свой обычный ритуал — писать мне в канун больших праздников, да и то не с поздравлениями, а с неизменной просьбой помочь очередному приюту домашних животных, который она брала под свой патронат. «Милый Драко, Газеты пишут, что ты наконец-то избавился от оков Гименея. И я, как твоя старая подруга, не могу не поздравить. Все эти годы я говорила: брак — это тюрьма для ограниченных умов. Посмотри на меня: пять раз замужем, и каждый раз — убедительное доказательство, что всю эту чушь про любовь до гроба придумали те, кто боится одиночества и скуки. Рада, что и ты, наконец, это понял. Если захочешь обсудить лично — милости прошу в гости. Поместье Паркинсон стоит на том же месте, кошки не кусаются (почти), а виски у меня приличный. И, кстати, буду рада твоей помощи моему новому приюту домашних животных «Сломанный коготь». Банковские реквизиты те же. Твоя навеки (в платоническом смысле, не обольщайся), Пэнси». Я улыбнулся, читая эти строки. Пэнси не менялась — та же язвительная, независимая, никого не стесняющаяся женщина, какой была всегда. В юности она мечтала о блестящей партии, модных приемах, доме, полном гостей и шика. Казалось, тогда мы были на вершине мира, и вся жизнь простиралась перед нами, как прямая дорога, усыпанная галлеонами. На секунду я попытался воскресить в памяти тот её образ. Острую на язык, модно одетую, с идеальной причёской и с тем особенным взглядом, обещающим неприятности любому, кто посмеет её недооценить. А потом реальность ворвалась в эту картинку. Я вспомнил Пэнси на последнем благотворительном вечере, где мы случайно пересеклись года два назад. Мы стояли у стола с напитками, и я едва узнал её. Она изрядно располнела. Годы и замкнутый образ жизни сделали своё дело. В ее руке дымилась тонкая сигарилла — она курила теперь постоянно, не стесняясь общественного порицания и лёгкого кашля, который то и дело прерывал её речь. На ее чёрном платье везде, где только можно, была шерсть, кошачья, собачья, чья-то ещё. От нее пахло табаком, псиной и дорогими духами одновременно. Голова шла круг от этого коктейля, но ей было абсолютно всё равно, что кто-то там об этом думает. Пэнси жила в окружении дюжины кошек и полдюжины собак, которых любила сильнее, чем, наверное, могла бы полюбить своих детей (которых, впрочем, у нее не было). Интересно, была ли она счастлива? Я почему-то был уверен, что да. Она нашла свой способ жить — в окружении существ, которые не предают, не уходят, не требуют быть кем-то другим. Которые просто любят, потому что ты рядом. Я отложил письмо в стопку «ответить позже». Идея встретиться с Пэнси и обсудить приют не вызывала во мне никакого отклика, кроме усталого понимания: мы оба изменились. И дело не только в возрасте. От той Пэнси из школы — острой, как шило — не осталось ничего. Как, впрочем, и от того Драко, который когда-то мечтал о великой чистокровной империи. Я посмотрел на кипу писем, на серое лондонское небо за окном. Свобода. Вот она. Давит на плечи тяжелее любых обязательств, сильнее фамильных уз и несчастливого брака. Потому что обязательства ты хотя бы знаешь, как нести. А свобода — это пустота, в которой нужно заново учиться дышать. — Ладно, — сказал я вслух, берясь за первое деловое письмо. Голос в пустом кабинете прозвучал почти что жалко. — Работать. Работать — и никаких сантиментов. Я углубился в цифры, проценты, налоги. Сократившееся вдвое состояние требовало моего внимания и участия — каждый галлеон теперь приходилось считать дважды, каждую инвестицию проверять трижды. И все же мир бизнеса для меня был прост и понятен: здесь были цели, задачи, результаты. Здесь можно было что-то контролировать в отличие от газетных заголовков и общественного мнения, которые живут своей жизнью, подчиняясь только законам жанра и желанию читателей видеть скандал там, где его нет. Я перебирал бумаги, делал пометки, подписывал, откладывал. Механические действия успокаивали, заполняли время, не давали мыслям растекаться по темным углам сознания. Но где-то на краю, на самой границе, куда не доставал свет настольной лампы, всё равно мерцал образ. Не Астории, не Пэнси. Другой. С карими глазами и кудрявыми вьющимися прядями. С голосом, который умел быть и тёплым, и резким, и насмешливым, и серьёзным — в зависимости от момента. С улыбкой, которая однажды заставила меня забыть, кто я и откуда. Я провёл ладонью по лицу, словно стирая изображение. Но оно не стиралось. Я просто заставил себя открыть глаза и посмотреть на строчки в контракте. — Работать, — повторил я волшебную мантру. — Только работать. Перо скрипнуло по пергаменту. Я поставил подпись, потом ещё одну. Цифры складывались, договоры обретали силу. Хотя бы в этом мире — в мире отчётов и обязательств — я ещё что-то значил.