Глава 87

Я как раз допивала второй кофе, когда в дверном проёме показалась Эмма. — Босс, — сказала она с той особой интонацией, которая означала «тут что-то странное». — Пришло письмо из Румынии. В её руках действительно был конверт — насыщенного зелёного цвета, какие используют в заповеднике, с эмблемой: дракон, расправивший крылья над горами. Но сам конверт… он дрожал. Пульсировал, как живой, и края его уже начинали тлеть, испуская тонкие струйки дыма. Я узнала эту магию за секунду до того, как всё началось. — Эмма, нет! — крикнула я, но было поздно. Письмо в руках помощницы взорвалось — не пламенем, а звуком. Оглушительным, заполнившим, казалось, весь кабинет. Кричалка. — ГЕРМИОНА! Я НЕ ОЖИДАЛ ОТ ТЕБЯ ТАКОЙ АКТИВНОСТИ! Я метнула в Эмму умоляющий взгляд, означающий «закрой дверь и никого не впускай». Она быстро сообразила — замок щелкнул за ее спиной, отсекая коридор от этого позора. — Я НАДЕЯЛСЯ, ТЫ ОДУМАЕШЬСЯ И ПОПРОСИШЬ ПРОЩЕНИЯ ЗА СВОЁ ПОВЕДЕНИЕ! — голос Рона гремел, отражаясь от стен и портретов бывших министров, которые даже притихли в своих рамах. — А ТЫ… ТЫ ВСЁ РАССЧИТАЛА, ДА? ТЫ ВСЁ ЗАРАНЕЕ ПРОДУМАЛА! ЕЩЁ БЫ, ТЫ ЖЕ У НАС ГЕНИЙ, ТЫ ВСЕГДА БЫЛА ЧЕЛОВЕКОМ, У КОТОРОГО ЕСТЬ ПЛАН. Я тяжело осела на стул. Голова, и без того ноющая с утра, отзывалась острой болью на каждое слово. — ТЫ ГОТОВА РАЗОРВАТЬ ВСЮ НАШУ ЖИЗНЬ НА КУСКИ, КАК БУДТО ЭТО ПРОСТО… ПРОСТО ТВОИ ЧЕРТОВЫ БУМАЖКИ! Голос сорвался на хрип, но тут же набрал новую силу. — Я ДУМАЛ, МЫ СМОЖЕМ ПОГОВОРИТЬ ПО-ЧЕЛОВЕЧЕСКИ! Я ЖДАЛ, ЧТО ТЫ ПОЙМЁШЬ, КАКУЮ БОЛЬ МНЕ ПРИЧИНИЛА! А ТЫ… ТЫ ПРОСТО НАНЯЛА АДВОКАТА И РАЗЛОЖИЛА НАШУ ЖИЗНЬ ПО ПОЛОЧКАМ! ТЫ ТАК ВСЕГДА, ДА? ЧУВСТВА — В ОДНУ СТОРОНУ, РАСЧЁТ — В ДРУГУЮ! Пауза. Тяжёлое дыхание. Потом снова, уже тише, но от этого ещё страшнее: — Знаешь, что самое больное? Я думал, ты меня любишь. По-настоящему. А ты, оказывается, всё это время просто терпела меня рядом. Ну что ж… поздравляю. Ты получишь свою свободу. И свои чёртовы галлеоны. Надеюсь, они тебя согреют в холодные ночи. Последние слова прозвучали с такой горечью, что у меня сжалось сердце. А потом кричалка вспыхнула и рассыпалась пеплом прямо в воздухе. Я сидела неподвижно, глядя на серые хлопья, оседающие на ковёр. В ушах всё ещё звенел его голос. Мигрень, которую я пыталась заглушить кофе, разгоралась за глазницами. Не знаю, сколько я просидела, глядя на пепел от кричалки. Каждый удар сердца отдавался в висках, но нужно было двигаться дальше. Нельзя было застревать в этом моменте. Я встала, опираясь на стол, и на негнущихся ногах вышла в приёмную. Эмма сидела за своим столом, неестественно прямая, с круглыми от испуга глазами. Увидев меня, она подскочила. — Босс! Я… я не знала… оно само… — Всё в порядке, Эмма, — перебила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Ты не виновата. Я сделала паузу, собираясь с мыслями. — Если такие письма будут приходить снова… Если ты увидишь конверт с эмблемой заповедника или любой другой, который выглядит подозрительно… не вскрывай. Вообще не прикасайся. Отправляй сразу в звуконепроницаемый ящик. У нас есть такой? — Есть, мэм, — Эмма закивала. — В архиве, для особо ценных документов. Я поставлю его сюда, под стол. — И наложи дополнительное заклинание от звуков, — добавила я. — На всякий случай. — Я всё сделаю, босс, — кивнула она.

***

Я откладывала этот визит целую неделю. Каждое утро я просыпалась с мыслью: «Сегодня. Сегодня я поеду». Каждый вечер находила новую причину отложить: задержалась на работе, голова болит, дождь, снег. Правда была куда проще: я боялась. Боялась смотреть в глаза женщине, которая приняла меня в свою семью больше тридцати лет назад. Которая варила для меня суп, когда я болела, терпеливо учила вязать, плакала на моей свадьбе и нянчила моих детей. Которая потеряла мужа три года назад и с тех пор держалась только на силе воли и любви к семье. И теперь я собиралась эту семью разбить. Но Рон был прав в одном: я должна была сказать ей сама. Не письмом, не через Джинни, не как-то ещё. Я должна была посмотреть в глаза Молли и произнести эти слова. В субботу утром, когда снег перестал идти, а солнце робко выглянуло из-за туч, я аппарировала к «Норе». Дом старый, чуть покосившийся, мирно стоял на своем месте. Я подошла к калитке. Сердце колотилось где-то в горле, ладони вспотели даже в перчатках. Тридцать лет. Тридцать лет я входила в этот дом как дочь. А сегодня сообщу, что больше ей не буду. Дверь, как всегда, была не заперта. Я вошла в прихожую и сразу услышала звуки домашней магии. Все те милые мелкие, но такие важные дела, знакомые с детства. Вот длинные спицы мерно постукивают в углу, вяжут шарф сами собой. Розовый — для Лили. Вот метла подметает и без того чистый пол. Над головой раздался мягкий перезвон — волшебные часы объявили о моем появлении. Огромный циферблат с множеством стрелок — по одной на каждого члена семьи. Когда-то я впервые увидела их и поразилась: как можно вместить всю семью в один механизм? Теперь на циферблате было тесно. Вот стрелки Рона, Джорджа, Перси и Билла — «Работа». Стрелки Джинни и Гарри — «Дом», Лили и Альбуса — «Школа». Стрелки Артура и Фреда навечно застыли на отметке «RIP», и каждый раз, когда я смотрела на них, сердце сжималось. Моя стрелка… Я замерла, разглядывая её. Моя стрелка с аккуратно выведенным именем всё ещё была здесь. Когда она перестанет указывать на «Дом»? Когда я сама перестану считать этот дом и своим тоже? Может быть, никогда. Может быть, для Молли я навсегда останусь названной дочерью. И это будет самая грустная часть развода — не столько потеря мужа, сколько потеря дома, который давно стал родным. — Гермиона. Джинни появилась в проходе и сразу подошла меня обнять. Она знала о цели моего визита, и как могла старалась сгладить предстоящий разговор. — Ты как? — шепнула она мне в ухо. — Нормально, — прошептала я в ответ. — Кажется. Она отстранилась, заглянула мне в глаза и, вероятно, увидела там всё, что нужно. — Мама у себя, в спальне, — сказала она тихо. — Ждёт тебя с самого утра. Сказала, что сегодня случится что-то важное. Я пыталась как-то отвлечь, но ты же ее знаешь. — Ты ей сказала? — Нет, конечно, нет. Это не моё дело, — она сжала мои руки. — Но она не слепая. Чувствует, что что-то не так. Я сделала глубокий вдох. Потом ещё один. Подошла к лестнице и положила руку на перила — дерево было гладким, отполированным тысячами прикосновений за долгие годы. Ступенька. Вторая. Третья. На каждой я вспоминала что-то своё. Вот здесь я сидела с трехмесячной Розой на руках, и колики не давали ей спать. Тогда Молли забрала её у меня со словами: «Иди отдыхай, я сама». Вот на площадке между этажами мы с Джинни прятались от близнецов, когда те решили испытать на нас новую партию своих вредилок. Вот у двери в спальню я собиралась с духом, чтобы войти и сказать слова соболезнования, которые не могли вернуть Артура. И теперь я снова здесь стою. Три года назад я входила, чтобы разделить с ней горе. Сегодня я вхожу, чтобы причинить новое. Я постучала и, услышав «войдите», толкнула дверь. Молли лежала на кровати под цветным одеялом. Увидев меня, она оживилась, лицо осветилось улыбкой. Потом она встала и шагнула ко мне. Её походка очень изменилась за последние годы, осторожная, с лёгким припаданием на правую ногу. — Гермиона! Девочка моя, я так рада! Как раз хотела пирог поставить к твоему приходу, но руки что-то не слушаются сегодня… Она обняла меня, и я вдохнула знакомый запах — лаванда, ромашка, чуть-чуть печёных яблок. Её руки, когда-то сильные и умелые, теперь казались тоньше, костистее, но обнимали всё так же крепко. — Молли, спасибо, — прошептала я в её плечо. — Как вы? — О, — всплеснула руками она. — Ползаю потихоньку. Джинни не дает мне особо ничего делать по дому, всем сама занимается. Несмотря на ранний час, Молли выглядела уставшей. Седые волосы, потерявшие былой блеск и цвет, были собраны в небрежный пучок. Глаза, когда-то живые и яркие, потускнели, под ними залегли глубокие тени. Возраст и ухудшееся здоровье давали о себе знать, а смерть мужа превратили ее из пожилой, но крепкой женщины в собственную тень. — Молли, я пришла поговорить с вами, — сказала я отстранившись. — Что ж, я так и думала. Джинни упорно молчала, хотя я видела, что она что-то знает, — она похлопала рукой по месту рядом с собой на диване. — Присаживайся и давай поговорим. В комнате было тихо. Только мы вдвоём и тиканье часов с совой. — Я сказала Рону, что хочу развода, — слова сами сорвались с губ, без всякого вступления. Молли замолчала. В ее потускневших глазах отразилось печальное удивление. — Значит предчувствие меня не подвело, — сказала она тихо. — Вы знали? — Не знала, но догадывалась, — она помолчала, глядя куда-то в окно, за которым медленно падал снег. — Рон так громко разговаривал с Гарри в тот день, перед отъездом. Я не хотела подслушивать, но… — она перевела взгляд на меня. — Услышала достаточно, чтобы уловить суть. — Простите, Молли, — я почувствовала, как слёзы обжигают глаза. — Мне очень-очень жаль, что вам приходится проходить через это. Я знаю, как много для вас значит семья. Я знаю, вы с Артуром мечтали, чтобы мы были вместе навсегда. А я… я подвела вас. Слёзы покатились по щекам, и я уже не могла их контролировать. Молли смотрела на меня, в её глазах тоже заблестела влага. Она протянула руку и накрыла мою ладонь своей. Такая тёплая, такая знакомая рука. — Ты только скажи мне одно, — тихо попросила она. — Ты уверена? Это не просто ссора или усталость? Не просто… тяжёлый период, который можно пережить? Ты действительно хочешь этого? В не глазах было столько всего: боль, надежда, любовь — ко мне, к Рону, ко всей нашей семье. И вопрос, на который я должна была ответить честно, даже если этот ответ разобьёт ей сердце. — Уверена, — сказала я, и голос мой дрогнул. — Молли, простите меня. Простите, что я делаю это с вашей семьёй. Простите, что не смогла сохранить. Простите… — Тише, тише, — она сжала мои пальцы. — Не надо просить прощения. Ты ничего плохого не сделала. Я смотрела на неё и не верила своим ушам. Она не кричала, не обвиняла, не выгоняла. Она просто сидела и держала меня за руку, как делала всегда, когда мне было плохо. — Гермиона, — она подалась вперёд, и в её глазах блеснули слёзы. — Ты для меня как дочь. И всегда будешь ей, что бы ни случилось между тобой и Роном. Ты подарила мне внуков. Ты была рядом, когда Артур… — голос её дрогнул. — Когда я осталась одна. Ты держала меня за руку на его похоронах. Ты приезжала каждый день, пока не убедилась, что я справляюсь. Молли сжала мои пальцы ещё крепче, и я почувствовала, как дрожит её рука. — Ты — моя семья, Гермиона. Не по крови, а по чему-то гораздо более важному. И это не изменится никогда. Слышишь? Я кивнула, не в силах говорить. Ком в горле душил, не давая произнести ни слова. — Знаешь, мы ведь с тобой очень похожи, — вдруг сказала она и улыбнулась совсем не по-старчески. — Ты смелая, решительная, упрямая, — она рассмеялась. — Ты всегда знала, чего хочешь. Как и я, когда бросила родителей и сбежала с Артуром. Я замерла, забыв о слезах. — О, Мерлин, какой это был скандал! — Молли покачала головой, и в её потускневших глазах заплясали искорки. — Отец отвернулся от меня, братья перестали разговаривать… Ее лицо, изборожденное морщинами, засияло от воспоминаний юности. Казалось, передо мной сидела та самая Молли, которая когда-то бросила вызов целому миру ради любви. — Это было непросто. Очень непросто — всё бросить, разорвать привычные связи. Я плакала по ночам, когда Артур не видел. Скучала по матери, по дому… Но, знаешь, без того побега у меня не было бы любимого мужа, с которым мы прожили пятьдесят лет. Не было бы детей, внуков — всех вас. Она подалась вперёд и посмотрела на меня. — И если бы мне довелось прожить свою жизнь заново, я бы сделала так же. Несмотря на боль, которую я причинила. Потому что быть счастливой — это стоит любой цены. От ее слов мои глаза заслезились еще сильнее. В эту редкую минуту, когда Молли не была занята домашними хлопотами или детьми, она открывалась совсем с иной стороны. Женщина невероятного характера, силы и мудрости. Она делала сильнее всех, кто находился рядом с ней. — Вы поэтому рассказываете мне это? — спросила я, шмыгая носом. — Я рассказываю, потому что хочу, чтобы ты знала: я понимаю тебя. Понимаю, как трудно делать выбор, который другие не одобрят. Но ещё я знаю, что иногда это единственный способ построить что-то новое. Она провела ладонью по моей щеке, вытирая слёзы. — Всё будет хорошо, моя девочка. Всё образуется. Ты сильная. Ты справишься, — шептала она, гладя меня по голове. — Я так боялась вам говорить, — рыдала я в её фартук, чувствуя, как он намокает от слёз. — Я думала, вы возненавидите меня. — Глупая, — она погладила меня по щеке. — Разве можно тебя ненавидеть? Ты часть этой семьи. Развод не отменяет тридцати лет, которые мы прожили вместе. Мы сидели так долго. Я плакала, а она гладила меня и тихо шептала слова утешения. Когда слёзы закончились, Молли отстранилась, вытерла мои щёки своим фартуком и сказала: — А теперь пойдем пить чай и есть пирог. У Джинни, правда, он всегда подгорает снизу, но мы отковыряем эту корку. Мы спустились в гостиную. Джинни хлопотала у плиты, переворачивая пирог на блюдо. Нижняя корочка действительно подгорела — ровно так, как и предсказывала Молли. — Я же говорила, — усмехнулась она, усаживаясь во главе стола. — Неси сюда, дочка, будем отковыривать. Мы сели за стол, и больше не было слёз. Но был чай с молоком, два куска пирога каждому, и воспоминания. — А помнишь, — начала Джинни, отламывая кусочек, — как Фред и Джордж запустили свои фейерверки прямо здесь, на кухне? Молли закатила глаза, но на губах заиграла улыбка. — Ещё бы! Я тогда чуть с ума не сошла. Артур только что притащил очередной магловский тостер, который дымил каждый раз, когда его включали. А тут ещё эти двое решили, что кухня — идеальное место для испытаний. — Я помню! — я рассмеялась сквозь слёзы, которые всё ещё не до конца высохли. — Я как раз приехала к вам в первый раз. Сидела вот здесь, — я показала на стул у окна, — и думала, что попала в сумасшедший дом. А потом Фред подложил мне в чай шипучку, и у меня из кружки полетели искры. — Ты ещё сказала: «Очень интересный способ заваривать чай», — добавил Гарри. — Я думала, это такая магическая традиция! — я прикрыла лицо руками. — А помнишь, как ты впервые увидела наши часы? — спросила Молли. — Ты стояла и минут пять разглядывала их, пытаясь понять, как они работают. — Я думала, это какая-то сложная система координат, — призналась я. — А это оказались просто часы, которые показывают, где все находятся. — Просто? — Джинни фыркнула. — Мама, скажи ей! — Это очень сложные часы, Гермиона, — наставительно сказала Молли, но глаза её смеялись. — Они настроены на каждого члена семьи магически. Артур потратил на них полгода. — Артур? — удивилась я. — А ты думала, я? — Молли подняла бровь. — Милая, я в жизни не разбиралась в этих сложностях. Моя магия — вот здесь, — она обвела рукой кухню, пирог, чайник. — А часы — это Артур. Он любил возиться с такими вещами. И вот его нет, а его магия все еще живет. При упоминании Артура в комнате повисла лёгкая пауза. Молли посмотрела на стену, где висели часы, и я увидела, как её взгляд задержался на стрелке, навсегда застывшей на «RIP». Мы помолчали, отдавая дань памяти. А потом вернулись к чаю, пирогу и воспоминаниям. Часы пробили пять, потом шесть, потом семь. За окном стемнело, и кухня превратилась в уютный островок света в океане зимней ночи. — А помнишь, — сказала Джинни, — как Гарри впервые появился здесь? Он стоял на пороге и выглядел так, будто его сейчас выгонят. — Бедный мальчик, — вздохнула Молли, — Он тогда весил меньше, чем Рон в девять лет. — И вы решили закормить меня до отвала, — ухмыльнулся Гарри. — Я чуть не лопнул, но ел всё, что вы давали, потому что боялся обидеть. — Наверное, поэтому ты стал такой сладенький, что я на тебя сразу запала, — подмигнула Джинни. Мы смеялись до слёз. Настоящих, светлых слёз, не имеющих ничего общего с теми, что я лила днем. Когда часы пробили девять, я засобиралась домой. Тело затекло от долгого сидения, но на душе было удивительно легко. — Мне пора, — сказала я. — Завтра на работу. Молли тоже поднялась, с трудом — я заметила, как она оперлась на стол, чтобы выпрямиться. — Гермиона, — она взяла меня за руки. — Ты приезжай. Не пропадай. Я понимаю, что теперь всё будет по-другому, но ты для меня — дочка. — Обещаю, — я сжала её пальцы. — Я буду приезжать. Каждые выходные. Мы обнялись на прощание — долго, крепко, как родные. Джинни чмокнула меня в щёку и шепнула: «Я рядом». Я вышла в ночь, аппарировала прямо от калитки и через секунду стояла в своей прихожей. В доме было темно и тихо. Я приняла душ и пошла спать. Впервые за долгое время — без снотворного, без тяжёлых мыслей. Просто легла на диван и провалилась в сон, тёплый и спокойный, как мамины объятия. Никаких кричалок. Только темнота, мягкая и податливая, как старая перина в «Норе», в которую я проваливалась каждое Рождество, когда дети были маленькими, а жизнь — простой и понятной.