Глава 88

Телефон зазвонил во вторник вечером, когда я разбирал очередную стопку писем в кабинете. Странный резкий звук — я до сих пор не привык к этому магловскому изобретению. Скорпиус. Сердце сделало кульбит. Сын звонил не в выходные, как обычно, а в будний вечер. Что-то случилось. — Сын? — ответил я, всё ещё чувствуя себя неловко, разговаривая с куском пластика. — Пап, привет, — голос у него был странный. — Ты занят? — Ничего срочного. Что-то случилось? Пауза. Я слышал, как он вздыхает на том конце, слышал далёкие голоса за его спиной — наверное, соседи в общежитии. — Тут такое дело… Я получил письма от бывших однокурсников. Помнишь Филиппса и Моррисона? Я помнил. Сыновья почтенных чистокровных семейств, отцы которых учились годом младше меня. Мы иногда пересекались на благотворительных вечерах, обменивались ничего не значащими любезностями. — И что они пишут? — Эд написал, что ему очень жаль, что наш род исключили из списка «Священных 28» и что это позор для чистокровной семьи, — Скорпиус говорил ровно, но я слышал, как ему это неприятно. Он всегда умел прятать эмоции, но от меня не укрылась лёгкая дрожь в голосе. — А Дэн… ну, тот просто прислал письмо с одной фразой: «В связи с новостями, мы не можем больше общаться». Внутри закипала злость, но я старался её подавить. Не перед сыном. — Пап, я просто не понимаю, что происходит? — Сын, прости, пожалуйста. Я не подумал, что это дойдет до тебя в магловском мире. Внутри меня взрывались тысячи зарядов ярости на этих мальчишек, на их отцов, на весь этот прогнивший круг, где статус значит больше человеческих отношений. И среди этого — мой Скорпиус, вынужденный так же расплачиваться за меня, хотя сам ни в чем не виноват. Я сжал трубку так, что пластик жалобно скрипнул. — Послушай, — сказал я, возвращаясь к спокойному тону. — Давай я приеду на выходных? Ты покажешь мне свой Оксфорд, мы пообедаем где-нибудь и обо всём поговорим. Не по телефону, а нормально, лицом к лицу. Если ты не против, конечно. — Пап, я очень за! Я тебе всё покажу! У нас тут такие места есть, тебе понравится. Обещаю, здесь совсем не как в Лондоне. Его голос тут же изменился — из понурого стал воодушевлённым. И я подумал: когда в последний раз он так радовался моему приезду? Наверное, в детстве, когда я возвращался из командировок и привозил ему подарки. Сейчас подарки были не нужны. Нужно было просто быть рядом. — Тогда договорились. В субботу после обеда? Когда у тебя заканчиваются лекции? — Я освобожусь к двум. Встретимся у входа в колледж, я скину тебе адрес. Пап, это будет здорово, вот увидишь! — Увижу, — согласился я. — До субботы, сын. — Пока, пап. Я положил трубку и долго смотрел на погасший экран. В груди клокотала злость — не на Скорпиуса, нет, а на себя. На то, что не смог защитить его от этого прогнившего мира. На то, что он теперь расплачивается за мой развод. Я положил телефон на стол и заставил себя дышать ровно. В субботу я всё объясню сыну и надеюсь, он поймет меня.

***

В субботу утром я оделся проще, чем обычно. Никаких дорогих костюмов, мантий и фамильных украшений. Просто тёмное пальто, мягкий шерстяной шарф, удобные ботинки на толстой подошве. — Миппи, — позвал я. — Подойди-ка. — Хозяин? — на этот раз эльф появился мгновенно. — Как думаешь, я похож на магла? — я развёл руки в стороны, давая ему себя рассмотреть. Миппи со скепсисом оглядел меня с головы до ног. — Хозяин Драко выглядит почти как обычный человек, — ответил он, и я не понял, комплимент это или оскорбление. Аппарировать решил не прямо к Оксфорду — слишком рискованно, могут заметить. Лучше на окраину, а там пешком, как обычный турист. Я выбрал точку в небольшом лесу в тот час, когда у большинства студентов уже закончились субботние занятия. Первый день февраля выливался на мерзлую землю мелким, противным дождём. Я поднял воротник пальто и пошёл пешком к центру, к Said Business School, где меня должен был встретить Скорпиус. Город постепенно втягивал меня в себя. Дома становились выше, улицы уже, людей больше. И чем ближе я подходил к центру, тем отчётливее понимал: я здесь уже бывал. Много лет назад. Когда война закончилась, и я наконец вырвался из-под гнёта родительских ожиданий и фамильного позора, и несколько раз приезжал сюда с компанией. Обретённая наконец свобода пьянила ум и отменяла все ограничения. Я вспомнил, как тогда, после пятой пинты эля, мы хохотали над неуклюжими магловскими студентами. Как я сам едва не провалился через перила лестницы — привык к магии, не заметил ступеньку. Как Тео впервые попробовал «Fish and Chips» и его вырвало прямо на газон перед кафе. Стыдное, глупое, живое время. Тогда мы казались себе королями мира. А сейчас, глядя на этих маглов, я чувствовал не превосходство, а зависть. Теперь я шёл по тем же улицам, и всё было иначе. Нет, старинные стены, пропитанные тысячелетней историей, были на месте, но вот люди… Люди изменились. В девяностых здесь было больше… одинаковости. Белые, в основном британцы, одетые по форме или в классический «casual». Сейчас же вокруг кипело такое разнообразие, что у меня рябило в глазах. Вот группа азиатских туристов фотографируется на фоне старинной библиотеки, громко переговариваясь на своём языке. Вот темнокожий парень в чалме быстро идёт по делам, разговаривая по телефону и жестикулируя свободной рукой. Вот две девушки в хиджабах, смеясь, пьют кофе на скамейке, и их смех звучит так легко и естественно, будто они здесь родились. Вот пожилой профессор в твидовом пиджаке с кожаными заплатками на локтях — вылитый преподаватель зельеварения, а рядом с ним студент с ярко-розовыми волосами и пирсингом в носу, и они о чём-то оживлённо спорят, почти на равных. Я поймал себя на мысли, что в Хогвартсе такого разнообразия нет и быть не может. Там все одеты в мантии, все более-менее одинаковы, даже факультетские цвета не создают такого калейдоскопа. Там ты сразу видишь, кто свой, кто чужой, кто чистокровный, кто нет. А здесь — люди живут своей жизнью, не оглядываясь на традиции, статус и предрассудки. И никому нет дела до твоей родословной. Интересно, как Скорпиус ко всему этому привык? Я дошёл до ворот Said Business School. Современное здание из стекла и бетона странно смотрелось среди старинных колледжей, но в этом была своя эстетика. Старое и новое, переплетённое в единую ткань города. Остановившись у входа, я поправил шарф и огляделся. Студенты выходили группами, обсуждая лекции, смеясь, строя планы на вечер. Обычная субботняя суета, полная жизни и молодой энергии. Я чувствовал себя чужим в этом мире — и в то же время мне было здесь удивительно легко. Никто не косился, не шептался за спиной, не оценивал взглядом. Я был просто человеком в пальто, который ждал кого-то. — Пап! Голос вырвал меня из размышлений. Я обернулся и увидел Скорпиуса. Он бежал ко мне через двор, размахивая рукой, и его рюкзак подпрыгивал на спине. Я едва узнал сына — высокий, худой, в простом сером свитере, куртке и потёртых джинсах. Он был так не похож на тех чопорных молодых людей в мантиях, которые когда-то учились в Слизерине. Ни следа от аристократа, ни грана фамильной спеси. Он улыбнулся мне тепло, но сдержанно, по-взрослому. — Пап, ты приехал! — подошёл и обнял меня, и я почувствовал, как отпускает напряжение, которое копилось неделями. — Я так рад. — Я тоже, сынок. — Классно выглядишь. Прямо настоящий магл. Никто и не догадается, — он хитро прищурился. — Даже слишком нормальный. Надо было тебе ещё кепку какую-нибудь дурацкую надеть, для полного сходства. Знаешь, с надписью, типа «I love New-York» или что-то в этом роде. — Обойдёшься без кепки, — я усмехнулся. Сын шутил — значит, всё было не так плохо, как я боялся. — Пошли, я тебе всё покажу. У нас тут потрясающе, вот увидишь. Мы пошли через старинные коридоры. Везде было полно молодых людей — кто-то спешил, кто-то сидел на подоконниках с книгами, кто-то просто болтал, прислонившись к стене. На нас не обращали внимания. Я был просто ещё одним отцом, приехавшим навестить сына. Мы поднялись по лестнице (лифт сломался, пояснил Скорпиус), прошли ещё одним коридором и остановились перед дверью с номером. — Ну, вот и моё логово, — сказал он, открывая дверь. — Только не смейся. Комната в общежитии оказалась крошечной. Я едва смог войти, не задев ничего. — Располагайся, — Скорпиус указал на свободный стул, единственный, который не был завален книгами. — Тесновато, конечно, по сравнению с домом, но мне нравится. Сосед хороший, Джейкоб, из Манчестера, — продолжал Скорпиус. — Мы часто спорим о политике, но он классный. Представляешь, его отец работает на заводе, а мать — учительница в начальной школе. Обычные люди. Я оглядел обстановку. Две кровати, два стула, два письменных стола, два шкафа, электрический чайник на подоконнике. Всё предельно аскетично. На стене Скорпиуса — несколько полок с книгами. Я узнал толстые тома по экономике, учебники по управлению, с заложенной страницей, что-то по истории Британии. Рядом с книгами примостилась маленькая колдография (видимо, зачарованная на статику) в простой рамке — мы с ним, когда ему было лет двенадцать, на фоне Мэнора. Я даже забыл, что этот снимок существовал. На стене его соседа — постер какой-то музыкальной группы, где маглы с размалёванными лицами и странными гитарами скалились в объектив. Никаких гербов, никаких знаков принадлежности к древнему роду, ни малейшего намёка на роскошь. Даже ковра на полу не было. И Скорпиус смотрелся здесь абсолютно органично. «Он сам заправляет постель, — подумал я, глядя на аккуратную кровать. — Сам ставит чайник. Сам решает свои проблемы. И выглядит при этом счастливым.» — Чай будешь? — спросил он, будто прочитав мои мысли. — У меня есть нормальный, не из пакетиков. Джейкоб научил меня заваривать. Говорит, что в пакетиках микропластик и фториды. — Буду, — ответил я, наблюдая, как он ловко управляется с кружками, заваркой, кипятком. Дома эту работу делал Миппи. Здесь сын делал всё сам. Мы пили чай из простых керамических кружек, и Скорпиус рассказывал об учёбе, профессорах, о том, как недавно сдал эссе по экономике и получил высший балл. Я слушал и чувствовал гордость за то, что он сам всего добивался. Без имени, связей и денег. Потом мы вышли прогуляться по территории колледжа. Готические шпили, древние стены, цветные витражи, — в этом было что-то торжественное, даже магическое. Казалось, сама история смотрит на тебя из каждого окна. Мы шли по вымощенной дорожке, и я начал замечать, что некоторые девушки, проходя мимо, бросают на нас заинтересованные взгляды. Сначала я подумал, что это мне кажется. Но нет. Вот брюнетка в очках, с книгой под мышкой, приостановилась, проводила Скорпиуса взглядом и улыбнулась краешком губ. Вот высокая блондинка в компании подруг, проходя мимо, откровенно оглядела его с ног до головы и что-то шепнула соседке — те захихикали. Одна, совсем смелая, даже подмигнула ему, проходя мимо. Но Скорпиус ничего не замечал. Он, как заправский гид, показывал мне старые здания, читал названия с табличек, рассказывал, какой учёный или писатель жил в этом общежитии, кто из знаменитостей стоял у этих ступеней. Сын был так поглощён своей лекцией, что не видел ничего вокруг: ни улыбок, ни взглядов, ни подмигиваний. Я не стал обращать внимание скорпиуса на это. В конце концов, это его жизнь, и я не стану в неё лезть. Пусть сам разбирается. Симпатия, дружба, любовь — это то, чему нельзя научить по учебникам.

***

Вечером мы сидели в маленьком пабе со странным названием «Орел и дитя». Скорпиус настоял, что я должен попробовать местный эль. Старое здание с почерневшими от времени балками, низкими потолками и окнами в мелком переплёте, где сам воздух настоялся за несколько веков. Мы устроились в углу, за массивным дубовым столом, исцарапанном поколениями посетителей. По соседству компания студентов громко обсуждала какой-то футбольный матч, время от времени взрываясь смехом. Кто-то тихо играл на пианино в углу. Скорпиус заказал нам по пинте эля — тёмного, густого, с высокой пеной. Я сделал глоток — терпкий вкус, с лёгкой горчинкой и послевкусием карамели. Не виски, конечно, но в этом было что-то своё. — Знаешь, пап, — сказал сын, отставляя кружку и оглядываясь по сторонам с каким-то благоговейным выражением лица. — Этот паб — легенда. Здесь раньше засиживался сам Профессор Толкин со своими друзьями. Я поднял бровь. — Профессор Толкин? Это кто? Скорпиус посмотрел на меня таким взглядом, будто я только что признался, что не знаю, кто такой Мерлин. — Пап, ты серьёзно? — он даже кружку опустил. — Ты не знаешь, кто такой сэр Джон Толкин? — Я не особо слежу за магловскими знаменитостями, — пожал я плечами, но по лицу сына понял, что это слабое оправдание. — Пап, Толкин — это как Мерлин для волшебников. Только Мерлина знают в Британии, а Толкина — во всём мире! Его книги переведены на десятки языков, по ним сняли фильмы. Он создал целый мир, пап! Со своей лингвистикой, историей и мифологией. «Властелин колец», «Хоббит» — ты правда никогда не слышал? Я задумался. Где-то на периферии памяти что-то мелькнуло. Кажется, Тео упоминал похожие книги, которые читал в юности. Но я никогда не интересовался магловской литературой. В доме Малфоев подобные книги считались дурным тоном, чем-то ниже нашего достоинства. — Нет, — признался я честно. — Не слышал. Скорпиус тяжело вздохнул с видом человека, которому предстояла титаническая работа. — Ладно, пап, я тебе объясню. Толкин был профессором здесь, в Оксфорде. Он преподавал языки и литературу. А в свободное время придумывал истории про хоббитов, эльфов, гномов и волшебников. Представляешь? Обычный профессор, магл, сидел в этом самом пабе со своими друзьями — они называли себя «Инклинги», к слову — и обсуждали его книги. А теперь их знает весь мир. Я откинулся на спинку стула, чувствуя, как внутри шевелится сожаление. Скорпиус говорил о мире, которого я не знал, не понимал, в который никогда не пытался вникнуть. Вся моя молодость ушла на восстановление фамильной репутации, на латание дыр в банковском хранилище, на бесконечные сделки с Министерством. Я вкладывал силы в то, чтобы вернуть утраченное, вместо того чтобы открывать новое. А мой сын открывал. Вдруг он посерьезнел: — А ещё он прошёл Первую мировую. Сидел в окопах, видел, как гибнут друзья. Сам чудом выжил. И писал не просто сказки. Он писал о том, что пережил. О войне, которая не кончается. О ранах, которые не заживают. … Его сын, Кристофер, тоже воевал — уже во Вторую. Я замер. Пианино в углу продолжало играть, студенты за соседним столиком смеялись, но для меня этот звук стал фоном. — Знаешь, многие думают, что «Властелин колец» — это просто фэнтези. А на самом деле это история о том, как война ломает людей. Как даже самый маленький человек может совершить великое. И что возвращаться домой иногда труднее, чем воевать. В душе вдруг отзывалось что-то глубокое, личное. Просто у меня никогда не было слов, чтобы это описать. А у этого магловского профессора — были. — Мне жаль, сын, — сказал я тихо. — Я многое упустил в молодости. — Не переживай, — Скорпиус улыбнулся и хлопнул меня по плечу. — Когда я приеду на каникулы, мы с тобой посмотрим все части «Властелина колец». И «Хоббита». И дополнительные материалы о создании фильмов. Это несколько дней, пап, ты готов? — Звучит многообещающе, — ответил я, смутно представляя, что меня ждет, но согласный на любой формат совместного времени с сыном. Мы помолчали, потягивая эль. Пианино в углу играло что-то меланхоличное, студенты за соседним столиком наконец утихомирились. Было уютно и спокойно, почти по-домашнему. Я решился заговорить о том, что меня беспокоило. — Скорпиус, — начал я осторожно, — что касается писем от бывших однокурсников… Это правда, род Малфоев больше не входит в число «Священных 28». Меня исключили из-за развода с твоей матерью. К сожалению, тебя это тоже коснулось. Мне жаль, если из-за этого твои друзья перестали с тобой общаться. Он кивнул. Лицо оставалось спокойным. — Я думал о том, что они написали, — он повертел в руках кружку. — Сначала было неприятно. Даже обидно. Ведь мы же вместе учились, вместе сидели за одним столом, играли в квиддич. А теперь они пишут такое, будто я совершил предательство. Но потом я подумал… Он поднял на меня глаза, ясные, совсем взрослые. — А что это меняет? — спросил он просто. — Что ты имеешь в виду? — Ну, смотри, — Скорпиус отставил кружку и подался вперёд, будто объяснял сложную теорему. — Что изменилось от того, что какие-то люди, решили, что я им больше не друг? Я учусь там же, где учился. У меня те же оценки, те же планы. Есть ты. А Филиппс и Моррисон… что они теперь значат в моей жизни? Ровным счётом ничего. Я смотрел на него и чувствовал, как внутри отпускает напряжение, которое росло во мне с того самого телефонного звонка. — Ты прав, — сказал я медленно. — Ты абсолютно прав. — Конечно, прав, — он улыбнулся. — Я же в лучшей бизнес-школе страны, здесь учат анализировать. — А фамилия? — спросил я, решив идти до конца. — То, что Малфоев исключили из списка «Священных 28». Тебя это не задевает? Скорпиус задумался на секунду, потом покачал головой. — Пап, этот список… кто его вообще составляет? Какие-то старики, которые думают, что кровь важнее поступков. Они исключили нас, потому что ты развёлся. А что, развод — это преступление? Ты что, убил кого-то? Ограбил? — он фыркнул. — И если для них это повод вычеркнуть нашу семью из какого-то дурацкого списка — ну и пусть. Мы не нуждаемся в их одобрении. Я молчал, переваривая его слова. Мой девятнадцатилетний сын только что сказал то, до чего я сам доходил годами. — Для нас с тобой, — продолжил он, глядя мне прямо в глаза, — это ничего не меняет. Мы всё ещё Малфои. Мы всё ещё семья. У нас есть имя, которое мы носим, и мы сами решаем, что оно значит. Помнишь, ты сам это говорил. А эти списки… — он махнул рукой, — пусть подавятся. Я смотрел на него и чувствовал гордость, глубокую, до краёв наполненную любовью. Мы чокнулись кружками. За окнами паба опускались сумерки, и Оксфорд зажигал огни. Где-то там, в темноте, спали древние колледжи, хранящие мудрость веков. А здесь, в маленьком пабе, сидели двое Малфоев — и им было хорошо вместе.