Глава 89

В тот день я работала над отчётом для Визенгамота по спорному делу о нарушении Статута о секретности в присутствии маглов. Дело было сложное, запутанное, требовало полной концентрации — именно то, что нужно, чтобы не думать ни о чем другом. Я как раз вчитывалась в показания свидетелей, когда в дверь постучали. — Босс, у нас запрос на разговор через камин. Из Румынии. Сердце пропустило удар. Я отложила перо и постаралась, чтобы голос звучал ровно: — Спасибо, Эмма. Пожалуйста, ни с кем не соединяйте меня следующие полчаса. И прикройте дверь поплотнее. Потом вернулась к камину, машинально поправила волосы, одёрнула мантию. Глупо, конечно, он же видит только лицо, но привычка оставалась. — Соединяйте, — сказала я в зелёное пламя. Огонь вспыхнул ярче, зашипел, языки взметнулись вверх, и через секунду в них проявилось лицо. Я едва узнала его. Рон отпустил бороду. Густую, рыжую с проседью, которая делала его похожим то ли на шотландского горца, то ли на викинга, заблудившегося во времени. Лицо немного осунулось, но глаза… глаза были те же. — Гермиона, — сказал он. Голос звучал устало, но спокойно. — Привет. — Здравствуй, Рон, — ответила я, стараясь, чтобы голос не дрожал. Он усмехнулся — криво, знакомо. Я не нашлась, что сказать дальше. Просто смотрела на него через пламя и думала: как мы дошли до такого? Два человека, которые когда-то не могли прожить друг без друга и дня, теперь разговаривают через камин, как чужие. — Я получил твоё письмо, — сказал он после долгой паузы. — И я… я подумал, что нам нужно поговорить. — Я рада, — выдохнула я. Он помолчал, глядя куда-то в сторону. Потом снова посмотрел на меня. — Как дела? — спросил он вдруг. — Ты… держишься? — Держусь, — ответила я. — Работа помогает. — Работа, — он усмехнулся. — Вечно твоя работа. Знаешь, я смотрел те бумаги, что ты прислала. Раздел имущества, все дела. Я напряглась, чувствуя, как внутри закипает тревога. — И что ты думаешь? — Думаю, что ты всё расписала, как всегда, — он покачал головой, и в его голосе прорезались знакомые нотки. — Аккуратно, четко, каждый галлеон посчитан. Ты даже пенсию поделила, Гермиона. Нашу пенсию. Через двадцать пять лет брака ты сидела и считала, сколько кому положено. — Если уж на то пошло, то считала не я, а банк. Так делают все. Это стандартная процедура, Рон, — начала я, но он перебил. — Стандартная, — повторил он. — Для тебя всё стандартно. А как же мы, Гермиона? Как же то, что между нами было? Или для тебя это тоже просто… статистика? — Рон, ты же сам знаешь, что дело не в деньгах, — я чувствовала, как терпение начинает покидать меня. — Ты же понимаешь, что я не из-за этого… — А в чём? — его голос начал набирать громкость. — В чём дело, Гермиона? Объясни мне, потому что я, тупой Уизли, никак не могу понять! Мы прожили вместе столько лет. Вырастили детей. И ты просто берёшь и… и выбрасываешь это всё? — Я не выбрасываю… — Из-за чего? — перебил он, не слушая. — Из-за того, что мы редко видимся? Так это можно было решить! Можно было поговорить, попытаться, а ты… — Мы пытались! — вырвалось у меня. — Мы пытались годами, Рон! Сколько раз мы говорили? Сколько раз ты обещал, что всё изменится, что мы что-то придумаем? А потом… потом проходил месяц, другой, и всё возвращалось на круги своя. Я смотрела на него сквозь пламя, чувствуя, как слёзы жгут глаза. — Я не могу больше, понимаешь? Не могу жить в пустом доме, не могу делать вид, что у меня есть муж, когда тебя нет. — А я? — его лицо исказилось. — Ты думаешь, я не ждал? Ты думаешь, легко жить в чужой стране, вдали от семьи, от всего, что дорого? Я делал это для нас, Гермиона! Чтобы у нас было будущее, чтобы мы могли… — Чтобы мы могли что? — перебила я. — Купить ещё один пустой дом? Накопить ещё больше галлеонов? Я не просила тебя об этом, Рон! — А ты сама? — его лицо исказилось. — Ты сама была рядом? Ты вечно пропадала в Министерстве! Я приезжал — тебя не было! Я сидел в этом чёртовом доме один, ждал, а ты приходила заполночь и падала в кровать без сил! — Потому что мне нужно было чем-то заполнять пустоту! — выкрикнула я, и слёзы подкатили к глазам. — Потому что дома меня ждала только тишина! Потому что я боялась сойти с ума, если останусь одна с мыслями о том, что моя жизнь проходит мимо! Что я старею одна, что меня никто не ждёт, что я никому не нужна! На миг в камине повисла тишина. Рон смотрел на меня, тяжело дыша, и в его глазах я видела борьбу — между гневом и чем-то ещё, что он пытался подавить. — Я много думал, Гермиона, — сказал он вдруг, и голос его стал тихим, почти спокойным. — Много думал о нас. О том, что пошло не так. И знаешь, к какому выводу я пришёл? Я молчала, чувствуя, как сердце колотится в горле. — Я пришёл к выводу, что ты уже давно это планировала. Просто ждала лучшего момента. Я смотрела на него сквозь пламя и не верила своим ушам. — Ты… ты серьёзно? — выдохнула я. — Ты правда так думаешь? — А что мне остаётся? Ты всё рассчитала, Гермиона. И знаешь, что самое обидное? — он подался вперёд, и пламя на миг взметнулось выше. — Что ты даже сейчас не плачешь. Сидишь там, в своём кабинете, вся такая собранная, и всё контролируешь. А я тут… я тут разваливаюсь на части, Гермиона! Я не сплю, не ем, я работаю как проклятый, только чтобы не думать о том, что моя жизнь рухнула! — Ты думаешь, я сплю? — мой голос сорвался. — Я тоже разваливаюсь, Рон! Просто это происходит уже много лет, а ты не замечал. И я каждый божий день говорила себе, что должна держаться! — Ах, ты должна держаться! — он горько рассмеялся. — Ну конечно. Ты всегда должна. Ты всё можешь. Ты — Гермиона Грейнджер, самая умная ведьма своего поколения. А я… я просто неудачник, который вечно всё портит. Спасибо, что напомнила. — Я никогда так не говорила! — крикнула я, чувствуя, как отчаяние захлёстывает меня. — Не говорила, но думала! — рявкнул он. — Думала все эти годы! Что я недостаточно умён, недостаточно успешен, недостаточно хорош для тебя! Что ты могла бы найти кого-то лучше. Кого-то, кто понимал бы твои книги, твои проекты, твою чёртову работу! — Это неправда! — закричала я, но голос мой тонул в шуме пламени, в его гневе, в пропасти, разверзшейся между нами. — Я любила тебя! — Любила? — он горько усмехнулся. — В прошедшем времени, значит. Ну что ж… спасибо за честность. — Рон, я не… — Забудь, — сказал он, и голос его вдруг стал пустым, безжизненным. — Делай, что хочешь. Я не буду больше мешать. — Рон, подожди… Но пламя уже погасло. Я смотрела на пустой камин, на тлеющие угли, и не могла поверить, что это произошло. Только что он был здесь. Коснулась ладонью остывающего камня, будто надеялась вернуть его прикосновением. Но нет. Только сажа на пальцах и пустота. Слёзы хлынули неконтролируемом потоком. Я без сил опустилась прямо на пол, обхватила колени руками и разрыдалась — громко, навзрыд, как не плакала даже в то утро, когда мы впервые поссорились. Я не слышала, как открылась дверь. Не слышала шагов. Заглушающие чары работали безупречно. Только вдруг чьи-то сильные руки подхватили меня под мышки и подняли с пола. — Гермиона! — голос Гарри пробился сквозь пелену рыданий. — Ты цела? Что случилось? Я смотрела на него и не могла выдавить ни слова. Всё, что было внутри, выходило наружу всхлипами и судорожными вздохами. Гарри выглядел растерянным — он никогда не умел утешать, это всегда была моя роль. Но он помогал делом, а не словами — усадил меня на диван, сунул в руки стакан с водой. Потом сел рядом и положил руку на плечо. — Пей, — сказал он ровно. Я сделала судорожный вдох, потом ещё один. Слёзы всё текли, но уже не душили. — Рон, — сказала я наконец. — Он звонил по камину. Мы говорили… — Говорили, но не договорились, как я понимаю? Что он сказал? — Что я всё расписала. Что я никогда его не любила. Что… — голос сорвался. — Что я считала его неудачником. Это неправда, Гарри! Я никогда так не думала! — Я знаю, — тихо сказал он. — Он не понимает, не слышит меня… — я крепко сжала стакан. — Я уже начинаю думать, что все это зря начала. Наверное, надо было и дальше притворяться, что все в порядке, что меня все устраивает. Потому что я не знаю, сколько еще выдержу… Потому что каждое его слово — как нож. Гарри молчал. Просто сидел рядом, держал руку на моём плече и молчал. Я выпила воду, поставила стакан на стол. Слёзы постепенно высыхали, оставляя только солёную пленку на щеках и тупую боль в груди. — Спасибо, — прошептала я, — что пришёл. Извини, за это. — Не извиняйся, — сказал он коротко. Я помолчала, собираясь с мыслями. — Ты по делу? Гарри мотнул головой. — Нет, просто хотел проведать, как ты? — Нормально, — автоматически ответила я. — Справлюсь. Он кивнул. Посидел ещё немного, потом встал. — Мне пора. Увидимся в субботу. Гарри вышел, плотно закрыв за собой дверь. Я слышала, как затихают его шаги в коридоре, как Эмма что-то говорит ему на прощание. А потом снова стало тихо. Я осталась одна. Смотрела на дверь и чувствовала, как внутри разрастается холод. Он ушёл. Даже не обнял. Не сказал ничего ободряющего. Просто ушёл. Я понимала: у Гарри своя жизнь, своя работа, свои проблемы. И всё же… в этом молчании мне почудилось что-то большее. Может, он на стороне Рона? Может, ему тоже неприятно находиться рядом со мной — с женщиной, которая разрушила семью его лучшего друга? Может, он тоже считает меня чудовищем? Я сидела на диване, глядя в пустой камин, и чувствовала, как одиночество удавкой смыкается вокруг меня. Сначала по щиколотку, потом по колено, потом по грудь. Ещё немного — и перекроет кислород. «Хорошо, что наложила заглушающие, — подумала я вдруг. — Хотя бы никто не слышал, как я реву». Эта мысль была такой унизительной и такой абсурдной, что я чуть не рассмеялась сквозь слёзы. Представила, как сижу на полу собственного кабинета, вся в соплях и слезах, и радуюсь, что никто из подчиненных не видел моего позора. Я закрыла глаза и позволила себе ещё минуту слабости — просто побыть в тишине и не думать, не чувствовать. А потом встала, прошла в маленькую уборную при кабинете, умылась ледяной водой. Из зеркала на меня смотрело опухшее лицо с красными глазами и мокрыми волосами у висков. — Справлюсь, — сказала я своему отражению. — Как всегда. Я вернулась к столу. Перо лежало там, где я его оставила — рядом с начатым отчетом. Взяла его, но рука дрожала. Пришлось поставить обратно, подождать, пока успокоюсь. Но отчёт для Визенгамота сам себя не напишет. Жизнь продолжается, даже если кажется, что она стоит на паузе.