Глава 91

Неделя после разговора с Роном пролетела как в тумане. Я ходила на работу, потому что надо было ходить. Садилась за стол, потому что там стояло кресло. Открывала папки, потому что их нужно было открывать. Но внутри была только давящая тяжесть, которая тянулась за мной, как привязанная. Аппетита не было совсем. Утром я заставляла себя выпить чашку чая, в обед, когда Эмма заглядывала в кабинет и спрашивала, не принести ли для меня что-нибудь, я качала головой и говорила, что не голодна. Она вздыхала, но не настаивала. В столовую я не ходила вообще. Мне казалось, что все на меня смотрят. Каждый раз, проходя по коридору, я ловила себя на мысли, что за моей спиной шепчутся. Что коллеги из других департаментов, которые раньше просто кивали при встрече, теперь провожают меня долгими взглядами. Что в лифте, когда я вхожу, разговоры стихают. Я смутно догадывалась, что это паранойя. Рациональная часть меня понимала: никто ничего не знает. О том, что происходит между мной и Роном, были в курсе только дети, Гарри с Джинни, Молли и, наверное, Чарли. Мы не давали объявлений в газеты, не делали официальных заявлений. Для Министерства я всё ещё была миссис Грейнджер-Уизли. Но порой разум заглушал внутренний голос, который твердил: «Ты плохая. Ты всё разрушила. Ты причинила боль. Ты заслуживаешь осуждения». Когда становилось совсем невмоготу, я напоминала себе: «По крайней мере, мне не приходится проходить через то, что прошёл Малфой. Никаких газетных заголовков, никаких статей с подробностями скандального развода, никаких домыслов от «источников, близких к семье». Двадцать лет назад мы с Роном расписались в магловском бюро, и это оказалось лучшим решением, о котором я тогда и не подозревала. Я вспоминала, как мы стояли в маленьком зале регистрации в Челси. Рон в костюме, который ему купила Молли (он был чуть великоват в плечах), я в простом кремовом платье, без фаты и украшений. Гарри был свидетелем, Джинни — подружкой невесты. После церемонии мы собрались за старым столом в «Норе», где отмечали все семейные праздники.

***

Февраль подходил к концу, а новостей от Рона по-прежнему не было. Мой адвокат только разводила руками. Рон был обижен, уязвлен, несчастен — так же, как и я. И мне было непонятно, зачем продлевает пытку нашего агонизирующего брака. Я провела пальцем по обручальному кольцу — всё ещё на месте. Сняла, повертела в руках — ритуал, который повторялся каждое утро. И который заканчивался всегда одинаково — кольцо возвращалось на палец. А такие моменты я иррациональным образом все чаще думала о Малфое, вспоминала наши разговоры в Хогвартсе, его горящий взгляд в Ловере. Интересно, как он? Читать газеты в поискать информации о ходе его развода у меня просто не было сил. Но образ Драко жил во мне, не желая умирать. Однако даже эти теплые воспоминания не могли вытащить меня из апатии. Они только напоминали: когда-то я чувствовала себя живой — и как теперь далеко от меня это ощущение. Поэтому я возвращалась к бумагам, цифрам и бесконечным отчётам. Работа осталась единственной сферой жизни, где я знала, что делать. Где правила были прописаны, а результат — почти всегда предсказуем.

***

Выходные приближались. Я пообещала Молли приехать, и это обещание заставляло меня двигаться вперёд. В субботу утром я стояла перед зеркалом и смотрела на своё отражение. Бледная, с тусклыми глазами, в простом свитере и джинсах. Волосы торчали в разные стороны — я даже не пыталась их пригладить. Сегодня мне не нужно быть собранной, надевать маску «железной леди» и делать вид, что всё под контролем. В «Норе» я могла быть собой. Джинни открыла дверь, едва я подошла к крыльцу. Обняла крепко, словно забирая часть моего напряжения. — Заходи, — сказала она, отстраняясь. — Гарри дрова колет в сарае. А мама… — она понизила голос, — мама сегодня неважно себя чувствует. Не вставала с утра. У меня сжалось сердце. Молли Уизли — и не встала? Та, которая всегда вскакивала ни свет ни заря, хлопотала на кухне раньше всех, встречала гостей с распростёртыми объятиями, даже если они приезжали в неурочный час? — Ей хуже? — спросила я, чувствуя, как холодок пробегает по спине. — Целитель говорит, что это нормально для её возраста, — Джинни вздохнула и провела рукой по волосам, выдавая волнение. — Мол, просто слабость накатывает. Но ты же знаешь маму — она никогда не жалуется. Если говорит, что не может встать, значит, ей действительно плохо. Я прошла в дом и поднялась на второй этаж. Дверь была приоткрыта. Я постучала тихонько и вошла. Молли лежала на кровати, укрытая все тем же ярким одеялом. Лицо её было бледным, глаза закрыты, и впервые за все годы, что я её знала, она не встала мне навстречу, не всплеснула руками. Не начала хлопотать, причитая, что я слишком худая и меня надо срочно кормить. Она просто лежала. И это было так непохоже на неё, так неправильно, что у меня защипало в глазах. — Молли? — позвала я тихо. Она открыла глаза и улыбнулась. — Гермиона, девочка моя, — голос её был слабым, но в нём звучало столько тепла, что я чуть не расплакалась. — Иди сюда, присядь. Я подошла, села на стул рядом с кроватью, взяла её ладонь в свои. Рука была тонкой, с синими прожилками вен, тёплая и безвольная. — Как вы? — спросила я, борясь с дрожью в голосе. — Жива, — ответила она тихо. — А это уже хорошо. В моём возрасте это главное. Она слабо сжала мои пальцы. — Ты не переживай, — добавила она, будто прочитав мои мысли. — Я ещё поживу. Надо же понянчить правнуков, когда они появятся. Я улыбнулась сквозь подступающие слёзы. — Обязательно появятся. И вы ещё закормите их пирогами. Это будут самые счастливые малыши на свете. Она улыбнулась, вероятно, представив эту картину. Мы помолчали. Я гладила её руку, чувствуя тепло. — Расскажи мне о детях, дорогая — попросила Молли. — Хьюго написал, что его дракончик Кермит уже начал плеваться огнем, хотя совсем еще малыш. Первый раз это случилось так неожиданно, что пламя опалило ему брови. Но Хьюго говорит, что для драконоведов это обычное дело, и что у Чарли брови давно уже не растут от постоянных ожогов. Похоже, он ужасно гордится этим, чувствует себя взрослым. — Мальчишки, — Молли улыбнулась. — Все одинаковые. Им лишь бы геройствовать. А как Роза? — Роза продолжает упорно тренироваться. У них в «Терьерах» условия жёсткие — каждый год надо подтверждать уровень, иначе вылетаешь. Она писала, что если пройдёт отбор, в следующем учебном году может стать капитаном. — Капитаном, — повторила Молли с гордостью. — Наша девочка. Всегда была бойкой. Помню, как она в три года отбирала у Джеймса игрушки. Он ревел, а она стояла с таким видом, будто так и надо. Я тогда сказала Артуру: «Она пойдёт далеко». Я рассмеялась, вспоминая свою бойкую дочь. — Она и пошла. Только теперь игрушки у неё другие — квоффлы да бладжеры. — Они приедут в апреле на пасхальные каникулы? — спросила Молли с надеждой. — Обязательно, — сказала я твёрдо. — Им обоим не терпится вас увидеть. — Хорошо, — прошептала Молли. — Я дождусь их. Мы поговорила ещё немного, про погоду, про всякие мелочи, которые могли её заинтересовать, но дыхание Молли становилось всё ровнее, и через несколько минут она уснула. Я держала её за руку, глядя на это родное, но измождённое лицо. Потом осторожно высвободила пальцы, поправила одеяло и вышла из комнаты, стараясь ступать бесшумно. К этому времени Гарри уже разжёг камин, и в комнате стало тепло и уютно. Джинни сидела на диване. Увидев меня, она подвинулась, освобождая место. — Как мама? — Уснула, — ответила я и Джинни кивнула. Гарри в это время вышел во двор — «подкинуть ещё дров в поленницу», как он сказал, но я подозревала, что он просто даёт нам пространство для разговора. Джинни повернулась ко мне, и в её глазах появился такой же проницательный взгляд, что и у матери. — Как ты? — спросила она прямо. Я тяжело вздохнула. Рассказывать не хотелось, но Джинни была той, перед кем можно было не притворяться. — Мы говорили с Роном, — сказала я коротко. — По камину. Но так ни к чему и не пришли. Она посмотрела на меня с сомнением в глазах. — Гермиона, — сказала она твердо. — Ты можешь меня не щадить. Я знаю. Гарри мне всё рассказал. — Что рассказал? — Про тот разговор. Про то, как ты сидела на полу в кабинете и рыдала, — Джинни взяла меня за руку. — Ты не должна защищать Рона передо мной, понятно? Я люблю брата, но я не слепая. Я почувствовала, как к глазам подступают слёзы. — Я не думала, что всё будет так тяжело, — прошептала я. — Знала, что будет больно, но не представляла — насколько. — А я представляла, — Джинни покачала головой. — Рону тоже больно, Гермиона. Его привычный мир рухнул. Он всегда думал, что вы будете вместе вечно, что ты — его якорь, его опора. И теперь этого нет. — Я виновата, — выдохнула я, вытирая щеки. — Я причинила ему столько страданий. Если бы я могла всё сделать иначе… — Стоп, — голос Джинни стал неожиданно твёрдым. — Не смей. Я подняла на неё глаза. — Что? — Ты не должна так убиваться, слышишь? Ты во всём винишь только себя, но в расставании всегда виноваты двое, — она сжала мои пальцы. — И знаешь что… Она замолчала, будто собираясь с духом. — Похоже, Рон не был монахом все эти годы. Слова не сразу дошли до сознания. А когда дошли — мир вокруг словно остановился. — Ты хочешь сказать… — мой голос сел. — Я ничего не хочу сказать, — перебила Джинни, её лицо было бледным. — Я просто… знаю своего брата. Люди совершают ошибки, Гермиона. Я просто не хочу, чтобы ты казнила себя одну. Джинни отвела взгляд. Потом снова посмотрела на меня. — Я не знаю подробностей, — сказала она медленно. — Просто слышала кое-что, когда Рон был у нас и они с Гарри так напились, что ничего вокруг не замечали. Я пыталась расспросить Гарри, но он наотрез отказался что-либо говорить. Сказал, что это не моё дело, что Рон сам разберётся. Думаю, и тебе не расскажет. Мужская солидарность и все такое. Я молчала, переваривая услышанное. — Хьюго однажды видел, — сказала я с трудом, будто я признавалась в чём-то постыдном. — как Рон обнимал коллегу. Женщину. Он рассказал Розе, а Роза… Она потом спросила меня, всё ли у нас хорошо. Я тогда отмахнулась, сказала, что не отвечаю за его поступки. — Вот видишь, — Джинни вздохнула. — Возможно, в этом есть доля правды. Я смотрела на огонь и чувствовала, как внутри меняется что-то важное. Боль от его слов, от его обвинений не исчезла. Но теперь рядом с ней появилось что-то ещё. То, что я не сразу опознала, потому что это чувство было слишком непривычным после стольких недель самобичевания. Наверное, это облегчение. Облегчение от того, что я не одна виновата. Что Рон тоже… что у него тоже была своя жизнь. Свои тайны. Свои выборы. Что моя вина — не единственная и не абсолютная.

***

Вечер подходил к концу. За окнами стемнело. Джинни попрощалась и поднялась наверх — проведать Молли. — Я провожу тебя до калитки, — сказал Гарри, накидывая куртку. Мы вышли в холод. Воздух был свежим, пахло тающим снегом и приближающейся весной. Где-то вдалеке ухнула сова. — Спасибо за сегодня, — сказала я, когда мы остановились у калитки. Гарри пожал плечами и сунул руки в карманы: — Мы же семья, Гермиона. Что бы ни случилось. Я кивнула, чувствуя, как снова подступают теплые слёзы благодарности. — Ты как вообще? — спросил он, глядя на меня своим фирменным взглядом. — Я не про сегодня, а в целом. Когда всё это закончится… что ты планируешь делать? Я задумалась, глядя в темноту, где угадывались очертания полей. — Знаешь, наверное, впервые в жизни у меня нет плана. — Серьезно? — Гарри удивлённо поднял бровь. — Гермиона Грейнджер без плана? Это что-то новенькое. — Сама в шоке, — усмехнулась я. — Но это правда. Раньше я всегда знала, что будет дальше. А сейчас даже не представляю. — Может, это и хорошо, что нет плана. Жизнь — штука непредсказуемая, — продолжил философствовать Гарри, глядя на первые звёзды. — Иногда кажется, что всё идёт по расписанию, а потом — бац — ты стоишь на перекрёстке и не знаешь, куда повернуть. — Это ты сейчас про меня? — спросила я, улыбаясь. — Про всех, наверное, — он помолчал. — Вон, даже Малфой, который всегда казался человеком с чётким планом на всю жизнь, всё переиграл. Я постаралась, чтобы лицо осталось невозмутимым, но внутри всё напряглось. Пальцы невольно сжались в кармане пальто. — Малфой? — Ага. На днях встретил его, — Гарри задумчиво посмотрел на свои ботинки. — Ему предложили новую работу, а он отказался. Чуть ли не послал Грина к черту, представляешь! Он уезжает и, похоже, в гробу хотел видеть Отдел Тайн вместе со всем Министерством. — Драко уезжает? — переспросила я прежде, чем прикусила язык. Сердце затрепетало. — Сказал, к Забини в Италию, — сказал Гарри и пожал плечами. — Кто бы мог подумать лет двадцать назад, что мы будем стоять и обсуждать Малфоя как будущего винодела. Наверное, мир сошёл с ума. — Мир всегда был сумасшедшим, Гарри. Просто мы перестали это замечать. Он посмотрел на меня внимательно. — Ладно, ступай. Холодно уже. И… Гермиона? Может, и правда хорошо, что нет плана. Иногда самые лучшие вещи случаются, когда ты к ним не готовишься. Я кивнула, не доверяя голосу, и шагнула за калитку. Холодный ветер обжег щёки, возвращая в реальность. Обернулась на мгновение — Гарри всё ещё стоял у крыльца, тёмный силуэт на фоне освещённого окна, руки в карманах. В этой его позе было что-то бесконечно родное, как и много лет подряд, когда он так же стоял, провожая меня после очередной ночёвки в «Норе». — Спасибо, — сказала я тихо, зная, что он не услышит, но не в силах удержать слова. — За всё. Он махнул рукой — то ли услышал, то ли просто так совпало — и я аппарировала. Дома было тихо. В прихожей горела оставленная с вечера лампа. Я разулась, повесила пальто, прошла наверх. Легла в постель, но сон не шёл. В голове крутились обрывки нашего разговора, но один голос звучал отчётливее всех: Малфой уезжает. Мысленно я попыталась представить эту картину: Драко среди виноградников, под ярким солнцем, в легкой светлой рубашке, без напряжённости в плечах. Просто человек, который нашёл своё место. Человек, у которого есть план: уехать, начать всё заново, построить что-то своё. А у меня? У меня не было ничего. Только пустой дом, заваленный бумагами рабочий кабинет и неизвестность впереди. Я закрыла глаза, надеясь, что сон всё же придёт, но перед внутренним взором снова и снова всплывало знакомое лицо. Серые глаза, которые умели быть то холодными, то тёплыми. Улыбка, которую он показывал не всем. Голос, когда он говорил что-то смешное и сам едва сдерживал смех. Всё это всплыло из памяти и растворилось в тенях на потолке. Италия. Виноградники. Новая жизнь. Интересно, он счастлив? Наверное, счастлив, ведь он наконец свободен. Он снился мне той ночью. Мы стояли на краю обрыва — того самого, откуда когда-то сиганули на мотоцикле. Ветер трепал волосы, внизу шумели волны, и казалось, само небо перетекает в море. Драко был рядом. Молча смотрел туда же, куда и я, — в пропасть, которая одновременно пугала и манила. — Идёшь? — донёсся его голос. Я хотела ответить, но не могла. Смотрела вниз. Сердце колотилось где-то в горле. Что, если я упаду? Что, если снова не решусь? Но он не торопил. Просто ждал. И тогда я почувствовала это — не мысль, не решение, а что-то глубже: в животе, в груди, в кончиках пальцев. Отпустить. Шагнуть. Не в пустоту — в полёт. Я сделала шаг. И проснулась. Сердце всё ещё колотилось, но внутри, там, где минуту назад жил страх, теперь появилось что-то другое. Лёгкое. Живое. Что-то важное. Но что именно — я не могла понять. Только ветер всё ещё шумел в ушах. И тепло пульсировало на ладони, которой я касалась Драко во сне.