Глава 93

Утро было дождливым. Крупные капли барабанили по окну, выбивая какой-то невнятный мотив — то ли похоронный марш, то ли считалку, у которой нет конца. Я стояла на кухне, уже одетая в свои министерские доспехи: строгий костюм, волосы собраны в узел, на лице — маска спокойствия. Всё как всегда. Пока намазывала масло на тост, почти не глядя, думала о плане на день. Визенгамот, встречи, отчёты. Привычный ритм, в котором можно спрятаться от всего, что не имеет решения. Серая тень с глухим стуком приземлилась на подоконник. Я вздрогнула, и нож с маслом застыл в воздухе. Это Барма — сова Хьюго, названная в честь Бармаглота (сын с детства питал слабость к загадочным существам). Вид её — промокшей до последнего пера, с крыльями, прижатыми к брюшку, и уставшими от дальнего перелёта глазами, — не сулил ничего хорошего. Тревога, холодная и знакомая, мгновенно сжала горло. Отложив хлеб, я потянулась к окну и впустила несчастную птицу. Барма прошагала по столу с видом заправского почтальона, знающего себе цену. А потом с чувством собственного достоинства как следует отряхнулась. Брызги и маленькие перышки разлетелись по всей кухне, пара даже попала в мою чашку и на тост. Я подавила снисходительный вздох. «Питомцы похожи на своих хозяев», — подумала я, глядя, как сова с победным видом расправляет крылья. Хьюго всегда был таким же — сначала дело, потом этикет. Внешний вид, голод, усталость — всё подождёт, пока не будет сделано главное. Дрожащими пальцами я открепила тугой свиток с её лапы. Птица принадлежала Хьюго, но письмо оказалось от Рона. Я узнала его почерк — торопливый, угловатый, буквы съезжали вниз к концу строки, будто рука уставала на середине фразы. Время остановилось. Я перечитала строчки дважды, потом в третий раз — и всё равно не могла поверить. Тревога, уже распустившаяся в груди, медленно сменялась иным, более мощным чувством. Оно поднималось из самой глубины, из того места, где годами копилось молчаливое отчаяние. Казалось, оно готово вырваться за пределы грудной клетки, вскрывая рёбра, разрывая лёгкие, чтобы наконец выйти на свет. Я опустила глаза, посмотрела на сову. Знала ли она, какое значение имел её долгий и трудный путь? Догадывалась ли, что этот клочок пергамента в ее лапках, промокший в пути, был больше, чем просто документом с подписью. Это был конец. И начало. Не замечая меня, сова расправлялась с сэндвичем, деловито постукивая когтями о столешницу. Давящее чувство в груди продолжало расти, буквально выталкивая меня из реальности. Из этой реальности — в другую. В ту, что казалась несбыточной, невозможной, недостижимой еще пять минут назад. Движимая этим необъяснимым давлением, я выбежала из кухни; на ходу схватила пальто, не попадая в рукав, вцепилась в сумку. Мозг, отключив всё лишнее, выдал единственный чёткий адрес — тот, что я запомнила однажды, сама не зная зачем. Я выкрикнула его в камин и бросила летучий порох себе под ноги, оставляя позади кружащие в воздухе пушинки и крошки на столе.

***

Зеленое пламя выбросило меня в прохладную застекленную тишину общественного камина. Место было незнакомым — «Хемпстед-Хейтс, Северный Выход» гласила вывеска на полированной панели. Этот район, выросший как гриб после дождя в нулевые, полюбился тем, кто, как и я, балансировал между мирами. Здесь не было кривых и тесных улочек Косого переулка, пахнущих сушеными жабами, свежесваренными зельями и традиционными ценностями волшебного мира. Здесь царил дух богатства, но иного — практичного, современного, не нуждающегося в гербах и преданиях: стекло, бетон, дорогое дерево и влияние, которое не выставляют напоказ. Я сделала шаг из камина, автоматически отряхнула ладони. Сердце все еще трепыхалось где-то в горле. Сначала я просто стояла, переводя дыхание, давая глазам привыкнуть к рассеянному свету из высоких окон. Потом нашла аккуратный указатель с нумерацией домов и двинулась по широкой аллее, держась четной стороны. Я шла быстро, почти бежала. Не замечала, что так и не застегнула пальто. Не чувствовала холода. Только когда вода просочилась под воротник и поползла по позвоночнику ледяной улиткой, я вздрогнула и замедлила шаг. Дождь шел здесь так же размеренно, как и за окном моей кухне. Холодная влага быстро пропитывала волосы, заставляя отдельные пряди липнуть ко лбу и вискам. Внезапный порыв ветра отрезвил лучше бодроперцового. Сегодня только первый день весны, и было наивно надеяться на тепло. Я подняла воротник, запахнула полы — пуговицы не поддавались, пальцы дрожали. «Что я делаю? — вопрос вспыхнул в голове как красный сигнал светофора, как предупреждение, которое я должна была увидеть ещё полчаса назад. — Что я ему скажу?» Ноги, однако, не остановились. Они несли меня мимо безупречных фасадов из светлого камня и стекла, мимо аккуратных газонов, которые ждали весны, мимо припаркованных машин, блестящих под дождём. Восьмой дом. Десятый. Каждый — образец изысканного вкуса, каждый — крепость частной жизни. Я чувствовала себя Золушкой, которая хоть и спешила во дворец, но по-прежнему была одета в лохмотья. Мокрая, растрёпанная, с письмом в руке, которое переворачивало мою жизнь. Любой, кто увидел бы меня сейчас, принял бы за сумасшедшую. Возможно, так оно и было. Вот он. Двенадцатый. Не такой, как другие. Глухие ворота из темного металла, сквозь которые была видна лишь серая крыша мансарды, тускло отражавшая хмурое небо. Ни света в окнах. Ни дыма из трубы. Строгая неприступность аристократии. Ледяные когти тревоги снова сомкнулись вокруг сердца. А если он уже уехал? А вдруг успел обстроиться на новом месте и не планирует возвращаться? А что, если он здесь, но не захочет меня видеть? Эти мысли бились в моей голове вместе с пульсом, лишая той отчаянной решимости, которая всего полчаса назад вышвырнула меня из кухни. Дождь не переставал, превращаясь в сплошную холодную пелену, сквозь которую мир казался размытым и нереальным. Я стояла, промокшая почти до нитки, и смотрела на кнопку звонка, стальную, холодную — такую же, как всё вокруг. И тогда, сквозь шум крови в ушах и панику, пробилась другая мысль: «Я пришла сюда не только для него. Я пришла ради той женщины, что годами хоронила свои желания под слоем долга, привычки и страха перед неизвестностью». Пусть Драко разбудил эту женщину во мне. Пусть его взгляд, его голос, его присутствие заставили ее — меня — вспомнить, что она живая. Но как жить дальше, я должна выбрать сама. И этот шаг — безумный, импульсивный, рисковый — был первым в этой новой жизни. Даже если за этими воротами меня ждёт лишь тишина и разочарование. Даже если он уже уехал. Даже если он здесь и скажет «нет». Я должна это сделать. Для себя. Я выдохнула. Пар смешался с дождем и тут же исчез. Дрожащими от холода и волнения пальцами я нащупала кнопку звонка. Нажала. И замерла, не смея дышать. Ни звука в ответ — только стук капель о пальто. Только непрерывный грохот сердца, который, казалось, должен был разбудить весь квартал. Секунда. Другая. Третья. Ни единого шороха. Мир замер. Дождь замер. Время замерло. Я стояла у калитки, мокрая, продрогшая, с письмом в руке, с надеждой, которую не смела назвать по имени. И ждала.