Глава 94

Я проснулся на рассвете, если серые лучи, которые протыкали низкие облака, можно было называть этим красивым словом. В спальне царил тот странный полумрак, когда все предметы теряют объем и цвет, становясь лишь силуэтами на фоне окна. На часах — 6:30. Слишком рано, чтобы вставать, и слишком поздно, чтобы попытаться снова провалиться в забытье, где сны уже не приходили, а всплывали лишь обрывки воспоминаний, размытые, как эти облака за стеклом. Я лежал, глядя в потолок, и слушал, как вода стучит по стеклу. Через несколько часов я уже буду ходить под весенним тосканским солнцем. Блейз клялся, что март там — лучший месяц в году. Но сейчас, здесь был только этот бесконечно серый свет и тяжесть в груди, которую я не мог объяснить. Это было не сожаление, не страх перед новым, а что-то другое. Словно дом, который я покидал, удерживал меня невидимой нитью, привязанной к рёбрам. Я знал, что должен уехать. Но какая-то часть меня — может, сама глупая и сентиментальная — хотела еще немного побыть в этих стенах. Все вещи были заботливо упакованы Миппи еще накануне. Два темно-коричневых чемодана уже стояли у камина, как солдаты, ожидающие приказа. Несколько коробок теснились в спальне. Реши я сейчас выбрать другую рубашку, эльф, наверное, придет в ярость. Я сел на кровати и посмотрел на коробки. Отчего-то мне не хотелось покидать этот дом. Странное иррациональное чувство, хотя я сам всё решил и спланировал. Но эти стены хранили историю. Нашу историю. Пусть от «нас» остался только я, пусть каждый угол здесь напоминал о том, что было и чего больше нет, но это было моё прошлое. И оставлять его было одновременно необходимо и невыносимо. В Италии, рядом с Блейзом и его шумным, добрым и по-южному бесцеремонным семейством, по крайней мере, не будет этого гнетущего одиночества, что оседало пылью и на мебели, и на душе. Скорпиус сможет приезжать свободно — международные порт-ключи сократят расстояние до размера дверного проема, а там, где живут дети, нет места тишине. Я подошёл к окну: на улице шел настоящий ливень. Он стучал по стеклам сплошным потоком, смывая с домов последнюю зимнюю грязь, поздний желтоватый снег и обнажал блестящий камень. Вода заливала сад, ветер гнул голые ветки. «Под ярким тосканским солнцем я, наверное, буду скучать по этой сырой, неуютной, тоскливой и до боли родной погоде. По тому, как она оправдывает желание закрыться от мира», — поймал я себя на мысли. Я оделся и вышел на кухню, где уже пахло кофе и завтраком. Миппи возился у плиты. Его крупные глаза, обычно полные заботы, сегодня были влажны и печальны. Он посмотрел на меня и поставил на стол тарелку с идеальной глазуньей. — Миппи, — сказал я, садясь за стол. — Ты чего такой грустный? Эльф всхлипнул, но тут же подавил этот звук. — Миппи переживает, что хозяин будет голодный, — прошепелявил он, уставившись на свои тапочки. — Кто будет заботиться о хозяине так же хорошо, как Миппи? Вдруг эльфы господина Забини… ленивые? Или… грубые? — он произнес последнее слово с ужасом в голосе. — Вдруг хозяину Драко будет плохо с ними? Смесь вины и раздражения кольнула в груди. Вины за то, что я оставляю старого слугу. Раздражения на эту его преданность, которая порой душила, как слишком тесный воротник. — Не переживай, Миппи. Я сам прекрасно о себе позабочусь. А ты в это время будешь наконец-то отдыхать. Ты ведь свободный эльф, помнишь? Можешь спать до полудня и заниматься, чем захочешь. — Отдыхать? — Миппи посмотрел на меня так, будто я предложил ему сжечь фамильную библиотеку. — Миппи не может отдыхать. Миппи должен заботиться о хозяине, как просила покойная госпожа, — он выпрямился, и в его позе было что-то от рыцаря, давшего нерушимый обет. — Миппи не сможет спокойно спать, не зная, сыт ли хозяин Драко! Не зная, поглажены ли его мантии, чистые ли полотенца в его ванной. Я вздохнул, отодвинув тарелку. Аппетит исчез. — Миппи, я пришлю тебе открытку, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — И каждый раз, когда буду есть пасту, буду вспоминать ту, что готовишь ты. Идёт? Эльф молчал, глядя на меня с таким выражением, будто я обещал ему луну с неба, но он знал, что луна останется висеть, где висела. — Уверен, что эльфы Забини тебе и в подметки не годятся, но ты нужен здесь Скорпиусу, — добавил я, находя более веский аргумент. — Мы же оба не хотим, чтобы он приезжал в пустой дом, верно? Ты же не хочешь, чтобы ребенок сидел в нетопленой гостиной и пил холодный чай? — за последние слова мне стало стыдно. Миппи вздрогнул, будто от удара. В его глазах мелькнула борьба между желанием последовать за мной и долгом перед самым младшим членом семьи. — Ах, Мерлин… — прошептал он, и в этом шёпоте было столько благоговения, что я пожалел о своей хитрости называть взрослого сына ребенком. — Вот именно, — я кивнул. — Скорпиусу нужен кто-то, кто будет заботиться о нём. И ты — единственный, кому я могу это доверить. Миппи не ответил. Он повернулся к плите и принялся с яростью тереть и без того сияющую поверхность, бормоча что-то неразборчивое о «необразованных заморских эльфах, которые и тряпку-то в руках держать не умеют». Я отвернулся к окну, к потокам дождя, чувствуя себя неблагодарным негодяем, предающим не только свой дом, но и верного слугу. Готовность Миппи последовать за мной на край света упиралась в мое собственное трусливое желание убежать налегке, оставив всё и вся позади, включая его душащую опеку. Когда с завтраком было покончено, я поднялся наверх проверить документы для прохождения границы — всё было в порядке. Паспорт, разрешение на международный порт-ключ, письмо от Блейза с приглашением на длительное проживание. Забини ждал меня, и медлить не имело смысла. Чем быстрее я уеду, тем быстрее начнётся новая жизнь. Я спустился вниз. Чемоданы ждали у камина, пальто — на вешалке. Оставалось лишь надеть его, взять вещи, шагнуть в зеленое пламя и сказать «Хитроу». Один шаг — и точка. Конец истории. И в этот момент, когда пальцы уже коснулись ткани, в тишине дома, нарушаемой лишь шумом ливня за окнами и яростным шуршанием эльфа на кухне, резко и настойчиво зазвенел колокольчик у ворот. Мы оба вздрогнули. Миппи прекратил уборку, его уши настороженно вытянулись. Я нахмурился. Кто, к черту, мог прийти в такую рань, в такую погоду? Никто не знал о моем отъезде, кроме Блейза и Скорпиуса. И Поттера. Но никто из них не стал бы звонить в дверь. Миппи посмотрев на меня, подошел к домофону — пожалуй, единственной вещи из мира маглов, с которой он смирился. — Дом Малфоев, — сказал он сухо. — Назовите себя и цель визита. Из динамика послышалось чье-то дыхание, прерывистое, влажное, будто человек долго бежал или волновался. А потом — до боли знакомый голос. — Это… — пауза, короткий выдох. — Это Гермиона Грейнджер. Мне нужно поговорить с лордом Малфоем… если он дома. Время сжалось в тугую пружину. Я не думал. Мозг отключился, уступив место животному импульсу. Прежде чем Миппи, ошеломленно стоявший у решётки динамика, успел что-либо сказать, я ткнул в кнопку открытия ворот и выбежал на улицу. Дождь еще продолжался, и подъездная дорожка была блестящей и мокрой. Холодный, сырой ветер мгновенно продул рубашку, заставив меня сжаться. Я не взял пальто. Не взял зонт. Я бежал по скользкому крыльцу, едва не оступаясь, к воротам, которые медленно разъезжались в стороны. И увидел её. Грейнджер двигалась навстречу мне. Промокшее пальто распахнуто, сумка болтается на плече. Её волосы, вечно скованные на затылке, теперь лежали на плечах тяжелыми прядями. Одной рукой она сжимала клочок пергамента, другой тщетно пыталась прикрыть лицо от дождя. Увидев меня, она замедлила шаг, а потом остановилась. Пар от ее дыхания вырывался в холодный воздух маленькими частыми облачками. В широко распахнутых глазах читалась смесь решимости, паники и чего-то такого хрупкого, что заставило мое сердце сделать болезненный перекат. Мы замерли в четырех шагах друг от друга, разделенные не просто расстоянием, а целой пропастью из молчания, неправильных решений, гордости, страха и этого нелепого, ужасного, прекрасного утра. И я понял, что все мои безупречные планы, документы и договоренности теперь повисли на волоске — на одном её следующем слове. — Грейнджер… — вырвалось у меня, и голос сел. Я сам запыхался, будто пробежал не эти несколько ярдов, а милю. — Что-то случилось? — Случилось, — она закивала, и капли слетали с её волос в разные стороны. — Я поняла… Я смотрел на неё и не верил своим глазам. Не смел подумать о том, что ждёт меня дальше. — Поняла, что не хочу ждать ещё двадцать пять лет, — сказала она, и голос её сорвался. — Не хочу надеяться на ещё один шанс, который, возможно, никогда не наступит. Не хочу просыпаться по ночам и думать, что могла бы сделать иначе, но не сделала, потому что боялась. Она смотрела на меня. Её губы дрожали. — Драко… — мой мир перевернулся просто от того, как она произнесла моё имя. — Если ты не передумал окончательно… давай попробуем? По её щекам текли капли — дождя, слёз — я уже не различал. Я смотрел на эту женщину, которая когда-то заставила моё сердце сначала ожить, а потом разбиться вдребезги. И вот теперь, под мокрой от дождя рубашкой, оно снова откликнулось, дикое, горячее, полное безумной надежды. — Драко? — её голос вывел меня из ступора. В нём слышалась дрожь — не только от холода, но и от страха отказа. Самая смелая женщина из всех, кого я знал, боялась моего ответа. Я смотрел в её глаза, и в них была вся моя жизнь. Вся та, что могла быть, и та, что, возможно, ещё наступит. — А как же Рон? — спросил я не своим голосом, цепляясь за последний довод, который мог бы меня остановить. — Утром прилетела сова, — сказала она и показала промокший конверт в руке. — Он подписал документы о разводе. Я смотрел на неё. На мокрые пряди, прилипшие к вискам. На капли, стекающие по шее за воротник. На её пальцы — красные от холода, но всё ещё сжимающие этот клочок бумаги, который перечеркивал прошлое. И всё. Последняя преграда рухнула. Не было больше «но». Не было чужих жизней, в которые мы были вплетены. Не было причин отступать. Руки, казалось, двинулись сами, повинуясь более древнему закону, чем те, что знал разум. Они схватили Гермиону за плечи, скользнули по мокрой шерсти пальто и притянули ее с силой, от которой та пискнула. Но не отстранилась. Я наклонил голову, нашёл её губы и припал к ним. Она ответила — не раздумывая, не сдерживаясь, с каким-то отчаянным облегчением. Её пальцы скользнули по моему затылку, сжимаясь и разжимаясь, ловя ритм, который задавали наши губы. Дыхание, горячее и влажное, касалось моей щеки, и дождь вдруг перестал иметь значение. Это был порыв вырвался из самой глубины души, где копилось одиночество, тоска и безнадежное ожидание. Её губы приоткрылись мне навстречу, и я почувствовал, как её кожа, ледяная от дождя, нагревается под моими ладонями. Я отстранился, на секунду встретил её взгляд — влажный, воспалённый, с той улыбкой, которая бывает только когда уже нечего терять и всё нашлось. — Ты вся промокла, — сказал я единственное, что пришло в голову. Она рассмеялась сквозь слёзы. — Ты тоже. И без пальто. Простудишься. — Плевать, — ответил я и снова поцеловал её. Медленнее, чем в первый раз. Глубже. Её ресницы дрожали у моих скул, пальцы вжимались в мои бока. А когда наконец оторвался от неё, мир поплыл от того, как тесно мы прижались лбами, как её выдох касался моих губ. Время растянулось, как мокрая ткань, и я потерял ему счёт. Я всё ещё сжимал её плечи, боясь отпустить, боясь, что она передумает. — Это значит «да»? — прошептала она, с надеждой заглядывая мне в лицо. Я посмотрел на ее растрепанные волосы, на влажные от поцелуя губы и глаза, в которых отражалось все мое будущее. — Да, Грейнджер, — сказал я тихо, хотя хотелось кричать от счастья. — Да. Я притянул её снова, уже не яростно, а с бесконечным облегчением, с той тихой радостью, когда после долгой бури наступает штиль. Я поцеловал её в мокрый висок, чувствуя теплый пульс сквозь тонкую кожу. Гермиона плакала и смеялась одновременно. Тихие прерывистые всхлипы растворялись в счастливых выдохах. Её пальцы не отпускали складки моей рубашки, а потом поднялись выше, чтобы прикоснуться к моему лицу: провести по линии скулы, уголку губ, щеке. Она касалась меня так, словно проверяла реальность, словно не верила, что я здесь, что мы здесь, что это происходит на самом деле. Я поймал эту дрожащую руку, прижал ладонь к своим губам. Поцеловал каждый палец, а потом просто повёл Гермиону за собой, к дому. На пороге не смог удержаться и снова поцеловал ее в губы, уже теплые, мягкие, отзывчивые. Она ответила сразу, не раздумывая, не сдерживаясь. Одной рукой вцепилась в мой пояс, другой гладила мои мокрые волосы, виски, шею. Все происходящее было сладким головокружительным безумием. И только ошеломленный взгляд Миппи ненадолго вернул нас к реальности. Эльф стоял, не мигая, с полотенцем в руке. Пожалуй, за всю свою долгую службу в чистокровной семье он не видел ничего подобного: его хозяин, промокший до нитки, целовал такую же мокрую женщину, и та даже не пыталась сопротивляться. — Гермиона, это Миппи. Миппи, это Гермиона, — торопливо пробормотал я, не отпуская ее талии, буквально утаскивая в сторону моей комнаты. — Очень приятно, Миппи… — прозвучал ее сбивчивый, но вежливый голос. — Потом поболтаете, — нетерпеливо перебил я, чувствуя, как смех и нетерпение подкатывают к горлу. Я не мог ждать ни секунды. Мы поднялись наверх. Спиной я нажал на ручку двери в спальню, притягивая Грейнджер к себе для очередного жадного поцелуя, и тут же запнулся ногой об одну из коробок, приготовленных к отправке. Мы едва не рухнули на пол, но удержали друг друга. Вцепившись в косяк, Гермиона, обхватив меня за талию, спросила: — Ты все-таки уезжаешь? — Нет… — сказал я, притягивая её к себе так, чтобы она почувствовала моё дыхание на губах. — Уже нет. У меня только что появились дела поважнее. Под рёбрами бухало ожившее сердце, дико и радостно, отбивая тот же бешеный ритм, который стучал в груди Гермионы. Я прижимался губами к её мокрым волосам, к виску, к уголку глаза, где застряла капля. — Это правда ты? — Да, — её шепот был горячим у моей шеи. — И я хочу быть с тобой. Эти слова сломали всё, что ещё держало меня на месте. Пальцы, которые минуту назад дрожали от холода, теперь подергивались совсем от другого. Я стащил с неё мокрое пальто, тяжелая ткань шлепнулась на пол. Под ней — строгий министерский жакет. Я расстегнул его одной рукой, другой скользнул под тонкую блузку, трогая горячую кожу груди. Гермиона вздохнула, её тело выгнулось навстречу прикосновению. Блузка, насквозь промокшая на плечах, поддалась после двух неуклюжих движений, и я накрыл губами её ключицу. Потом поцеловал основание её горла, подбородок, уголок губ, и каждое прикосновение запускало табун мурашек на моей спине. Пальцы расстегнули пряжку ее брюк. Я притянул Гермиону к себе, не выпуская из поцелуя, подталкивая к кровати. В мире не осталось ничего — ни звуков, ни мыслей. Внутри всё плавилось, трещало по швам, рушилось и строилось заново в безумном ритме пульса. Моя рука скользнула по её бедру — мокрые брюки прилипали к прохладной коже, но я чувствовал тепло, исходящее изнутри. — Драко… пожалуйста… — выдохнула Гермиона. Ее шепот был едва различим сквозь шум крови в ушах и звук нашего прерывистого дыхания. Мои пальцы уже касались тонкой резинки ее белья, и хотел продолжать. Хотел так сильно, что внутри всё горело. Но Гермиона вдруг сжалась. Не отстранилась — нет, она осталась в моих руках, её тело всё ещё было прижато ко мне, грудь вздымалась, касаясь моей. Но она замерла, словно превратилась в статую. Её бедра напряглись, не пуская меня дальше. Я оторвался от её шеи и посмотрел в глаза. Они были влажны, зрачки расширены. Но в них плескалась не только страсть, но и паника. И стыд. И мольба. — Я… Честно, я не планировала… — она запнулась, провела языком по пересохшим губам, и я проследил за этим движением. — Что у нас так сразу… далеко зайдёт. Её голос был охрипшим, подбородок подрагивал. — Я просто хотела сказать, что хочу быть с тобой. Но потом этот дождь… И я… не готова сейчас переходить к «следующему этапу». Мне надо… привести себя в порядок. — Ты в порядке, Грейнджер, — сказал я и снова потянулся к её белью, не думая, ведомый только жаром, который всё ещё не отпускал. Мои пальцы уже скользнули под резинку, коснувшись горячей кожи живота. — В полном порядке. Но она сжала бёдра, и её тело снова напряглось под моими руками. От этого невольного сопротивления меня словно обдало ледяной водой. Я вдруг ощутил себя не тем, кем хотел быть, а каким-то… животным, которое не слышит. Которое давит. Поняв, что дальше дело не пойдёт, я остановил попытки раздеть Гермиону и уткнулся лбом в ее живот. Дышал тяжело, прерывисто, пытаясь унять дрожь во всём теле. Потом, с усилием, подтянулся на локтях, чтобы быть с ней на одном уровне. Её тёмные глаза смотрели на меня так, как не смотрели никогда. Щёки алели, губы припухли, на шее уже проступали красноватые следы от моих поцелуев. Она нежно погладила меня по щеке — и улыбнулась. Я снова потянулся к её губам, чувствуя, как желание приливает с новой силой, но Гермиона меня остановила. Ее ладонь легла на мою грудь — мягко, но настойчиво. — Драко… Мне нужно на работу. — Ты, наверное, шутишь, Грейнджер, — сказал я, целуя ее шею, вдыхая запах ее кожи. — После всего этого? — Нет, я серьёзно… — сказала она то ли прижимая, то ли отталкивая меня, и в её голосе слышалась улыбка. — Но вечером мы можем встретиться. Я отстранился, давая ей пространство. Она села, натянула брюки на место, поправила блузку, которая все еще была влажной на плечах. Ее движения были быстрыми, деловитыми, но я заметил, как дрожат пальцы. Одежда и волосы всё ещё были мокрыми. Гермиона провела по себе руками, пробормотав чары горячего воздуха. Пар поднялся над её плечами, и через секунду она уже выглядела так, будто и не стояла под ливнем полчаса назад. Потом она посмотрела на меня и сделала то же самое — махнула ладонями над моей головой и рубашкой. Тепло тут же растеклось по телу, вытесняя остатки влаги. — Спасибо, — сказал я, ловя ее руку и прижимая к губам. — Хотя я предпочел бы, чтобы ты осталась. Она улыбнулась, но покачала головой. — Не сейчас. Не так, — сказала она и на мгновенье задумалась. — Понимаешь, такое впервые со мной. И сначала... мне нужно к тебе привыкнуть. Я отпустил её руку, но не отошёл. Стоял рядом, чувствуя, как воздух между нами электризуется от всего, что осталось невысказанным и несделанным. — Так чего же ты хочешь, Грейнджер? — спросил я, провоцируя своей ухмылкой, хотя внутри всё пело. — Я хочу, чтобы ты пригласил меня на свидание, Малфой, — просто ответила она. Я встрепенулся, подошел ближе и снова взял ее за руки — просто не мог не касаться. — Куда ты хочешь пойти? — идеи посыпались одна за другой, как искры из камина. — Ресторан? Театр? Может быть, романтический ужин с видом на Эйфелеву башню? Я могу организовать порт-ключ или… Она рассмеялась, умилённо, счастливо, и я замолчал, любуясь ею: раскрасневшимися щеками, блестящими глазами, взъерошенными кудрями, которые она так и не пригладила. — Придумай что-нибудь. Что-то, что не забудется. Поцеловав меня на прощание — коротко, но так, что у меня дрогнули колени, — она вошла в камин и исчезла в клубах зелёного пламени. Всё ещё не веря своим глазам, я потрогал камень, чуть подрагивающий после возгорания. В теле была непривычная дрожь, сердце колотилось как в лихорадке, а внизу живота всё ещё пульсировало неутолённое желание. Я стоял посреди комнаты, растрёпанный, счастливый, и каждый удар сердца отдавался в кончиках пальцев, висках и самой глубине, где жила надежда, которую я так долго прятал. Наконец, отвернувшись от камина, я увидел Миппи. Он стоял в дверях, прижимая к груди свое вечное полотенце, и внимательно изучал меня. — Миппи, ты ведь тоже ее видел? — спросил я с легким сомнением в голосе. — Да, хозяин, — он кивнул с такой торжественностью, как если бы стал свидетелем исторического события. — Миппи видел. Это была мисс Гермиона Грейнджер. Та, которая освобождала эльфов. Он говорил, и в его глазах загоралось благоговение перед живой легендой. — Но Миппи не думал, что когда-нибудь увидит ее своими глазами. И тем более — в доме хозяина. И тем более — когда хозяин… — он запнулся, подыскивая слова, и его уши пошли красными пятнами. — Когда хозяин что? — не удержался я. — Когда хозяин ц-целовал ее! — выпалил Миппи и прикрыл рот рукой. Я рассмеялся и, скрывая смущение перед своим домовиком, спросил: — И что скажешь? Миппи оглядел меня с головы до ног. Потом его лицо расплылось в улыбке: — Хозяин счастлив, Миппи видит! Хозяин счастлив впервые за много-много лет. И Миппи счастлив тоже. Он помолчал, и в его голосе появилась деловая нотка. — Какие теперь будут распоряжения? Мой взгляд наткнулся на чемоданы. Секунду я смотрел на них, не понимая, насколько был близок к тому, чтобы уйти. Что ещё полчаса назад этого чуда не существовало, а был только серый дождь и билет в новую жизнь без неё. Если бы я не медлил. Если бы уехал, как планировал, за минуту до того, как она позвонила в ворота… Я перевёл взгляд на камин, где ещё мерцали остатки зелёных искр, и почувствовал, как на смену дрожи, приходит уверенность. — Итак, Миппи, — начал я, поворачиваясь к эльфу. — Сначала вызови сову. Надо отправить Забини письмо с извинениями. Объяснить, что мой приезд откладывается на неопределённый срок. Причины… — я запнулся, чувствуя, как губы снова расплываются в улыбку. — Причины объясню позже. Миппи кивнул, его пальцы теребили край фартука. — Потом разбери чемоданы, пожалуйста. Разложи всё обратно по местам. На вечер приготовь мой любимый черный костюм. И галстук к нему — тот, с серебристой нитью. — У Миппи много дел, — заворчал эльф, но по его голосу было понятно, что он доволен. — А сам хозяин Драко что будет в это время делать? — Хозяин будет думать, — ответил я. Действительно, мне предстояло придумать, куда повести Гермиону на свидание. Первое свидание в нашей новой жизни. Мысли суетливым хороводом закрутились в голове. Идеи, одна безумнее другой, вспыхивали и гасли, сменяя друг друга. Вот мы идём в «Savoy», арендованный только для нас двоих. Или другой вариант: мы смотрим оперу в королевской ложе. Или вот мы на теплоходе любуемся салютом над Темзой. Нет, нет, нет. Все это слишком пафосно. Слишком показно. Гермиона не из тех, кто любит демонстративную роскошь. Она хочет что-то особенное — то, «что не забудется». Не ресторан, не театр, не стандартный набор ухаживаний. То, что будет только нашим. Мои мысли вернулись к мягким чертам ее лица сегодня утром, нежной улыбке, предназначенной только для меня. Мы успеем ещё и пообедать в «Savoy», и посетить театр, и посмотреть салют. Но сегодня… Сегодня мы вернёмся к тому, с чего все началось.