Глава 98

Было непривычно — молчать в собственном доме, за собственным столом, когда двое самых важных людей в моей жизни вели разговор, в котором мне, казалось, не было места. Но это молчание не тяготило. Наоборот, оно позволяло слушать, наблюдать, впитывать. Скорпиус задавал свои вопросы о войнах, и от этого у меня внутри все сжималось. Потому что я знал, о чём он спрашивает на самом деле. Он спрашивал о праве судить. О праве делить мир на своих и чужих, и отчего обычные люди становятся чудовищами. И я знал ответы, потому что сам когда-то был на той стороне. Гермиона объясняла моему сыну то, что я сам должен был бы ему объяснить, но не знал как. И с каждым её словом во мне росло странное, горько-сладкое чувство. Я тоже был среди тех, кто считал других людей «не такими». Я тоже молчал, когда надо было говорить. Я тоже выбирал удобную сторону, пока другие страдали за правду. И вот теперь я сижу за одним столом с женщиной, которую когда-то презирал за несуществующую грязь в крови, и слушаю, как она учит моего сына человечности. Если бы кто-то сказал мне об этом тридцать лет назад, я бы проклял его за такую нелепую шутку. Но это была не шутка. Это была моя жизнь. И впервые за долгие годы я чувствовал, что эта жизнь — правильная. Я смотрел на Гермиону — на то, как она говорит, жестикулирует, наклоняет голову, когда обдумывает ответ, — и во мне разливалось тепло. Она была здесь. Она была моей. И смотрела на моего сына с таким вниманием, будто он был её собственным. «За что мне это? — думал я. — За что мне такая удача после всего, что я сделал?» Ответа не было. Но, важно было только то, что это случилось. Что она выбрала меня. Что она здесь и делает моего сына — и меня — лучше одним своим присутствием. Я смотрел на Скорпиуса и чувствовал гордость. Он не просто слушал — он думал. Задавал вопросы, которые показывали, что он видит глубже, чем то, что на поверхности. Он не станет таким, как я. Он не будет молчать. Не будет выбирать удобную сторону. Он будет смотреть на мир своими глазами и видеть в людях людей, а не ярлыки. И я сделаю всё, чтобы он сохранил этот взгляд. Всё, что в моих силах. Но когда сложные вопросы остались позади, когда мы перешли к десерту и лёгким разговорам, напряжение наконец отпустило. — «У каждого свои недостатки», — сказал Скорпиус, и они оба засмеялись. Смех заполнил столовую, лёгкий, свободный, искренний. Гермиона запрокинула голову, Скорпиус широко улыбался, и в моей груди росло что-то большое и горячее. Они смеялись в доме, где последние годы смех был редким гостем. И когда подшучивали надо мной — с той особенной интонацией, которая бывает только у близких людей — я не обижался, а подыгрывал. Пусть я не понимал их музыки, фильмов и шуток. Но понимал главное: они счастливы. И я был счастлив вместе с ними. После очередной порции подколов Скорпиус вертел в пальцах десертную вилку и смотрел на нас с Гермионой каким-то новым взглядом. Очевидно, он что-то обдумывал. — Так значит, — начал сын немного краснея, — вы оба разрешили все противоречия? Я посмотрел на него, а затем перевел взгляд на Грейнджер. Она смущенно улыбалась. — Так и есть, — сказал я, кладя руку на ее ладонь. — Ты не против, Скорпиус? — спросила она и тоже покраснела. Я видел — она волновалась. Бесстрашная Гермиона Грейнджер волновалась из-за того, что скажет мой сын. Скорпиус снова широко улыбнулся и ответил: — Шутите? Я еще с Хогвартса чувствовал, что все к этом идет. Так значит, я могу называть вас по имени? — Полегче, молодой человек, — сказал я с напускной строгостью. — Конечно, Скорпиус, — сказала она мягко, касаясь своей щиколоткой моего колена под столом. — Я буду только рада. — Отлично… Гермиона, — подмигнул сын, явно довольный моей реакцией. — Только без панибратства, — буркнул я, сдерживая улыбку. Скорпиус закатил глаза, но улыбка не сходила с его лица. Остаток вечера прошёл в лёгких разговорах. Мы пили кофе в гостиной, и слушали забавные истории из оксфордской жизни. Когда мы прощались в холле, Грейнджер протянула сыну руку и сказала: — Большое спасибо за чудесный ужин и увлекательную беседу, Скорпиус. Он улыбнулся и вместо того, чтобы ответить на рукопожатие слегка приобнял Грейнджер. — Вам спасибо, Гермиона. Надеюсь, мы будем видеться чаще. — Если ты не будешь распускать руки, — вступился я. — Это называется «объятие», пап, — Скорпиус отпустил Гермиону и посмотрел на меня с непередаваемым выражением. — Люди так выражают симпатию. Попробуй как‑нибудь, говорят, полезно. Гермиона только рассмеялась, а сын пожал плечами. — Я провожу тебя, — сказал я ей, подавая пальто, и кивнул Скорпиусу — мол, скройся. Когда мы вышли на улицу, было уже темно. На подъездной дорожке лежали густые тени. Я надеялся, что сын не подглядывает на нами в окно. — Ты доволен вечером? — спросила Гермиона. — Более чем, — ответил я, засовывая руки в карманы пальто, чтобы не схватить её прямо сейчас. — Хотя и не понимаю, почему мы не можем наладить каминную сеть между нашими домами? Почему ты должна ехать на магловском такси через весь город? Я смотрел на неё в упор, пытаясь понять, что скрывается за этим упрямством. — Потому что я маглорожденная. И мне нравится ездить в такси. Конечно, я это знал. Как знал и то, что ее нежелание соединять наши камины — способ сохранить дистанцию. Она все еще привыкала ко мне, не позволяя быть ближе. Я не давил. Но внутри каждый раз что-то щемило, когда она уходила в ночь вместо того, чтобы остаться. Мы дошли до ограды. Машины пока не было. Я больше не мог ждать. Притянул Гермиону к себе и поцеловал так, как мечтал весь вечер. Как не мог себе позволить из-за любопытных глаз Скорпиуса. Она ответила. Её губы были тёплыми и пахли яблочным пирогом. А потом её пальцы расстегнули две верхние пуговицы на моём воротнике. Прохладные подушечки коснулись моей кожи, запуская табун мурашек. Я знал, что тот уродливый шрам на ключице заводил Гермиону. Её пальцы гладили его нежно, и я воспринял это как сигнал. Одной рукой я удерживал её затылок, углубляя поцелуй, а второй скользнул вниз, по талии, по бедру, к подолу юбки. Но не стал торопиться, ожидая возмущения с её стороны. Всё-таки мы еще не заходили так далеко, да и в любую секунду Скорпиус мог выглянуть в окно или появиться такси. Но вместо протеста я ощутил ее улыбку на своих губах. Тогда моя ладонь опустилась под юбку и заскользила по её бедру вверх. Гермиона не разрывала поцелуй и не останавливала меня. Ей и не нужно было этого делать — я сам остановился, когда пальцы наткнулись на кружево. Чертова ведьма была в чулках. В голове вспышкой включилось всё сразу: юбка, похожая на школьную, блузка с шарфом, повязанным на манер галстука, как будто бы небрежно распущенные волосы — и ЧУЛКИ. Непорочность и провокация в одном флаконе. Грейнджер решила меня доконать. Желание ударило в голову так, что на мгновение потемнело в глазах. Я готов был взять её прямо здесь, у ворот, и плевать на прохожих, плевать на Скорпиуса и такси, плевать на всё. — Шалость удалась, — услышал я её шёпот сквозь шум крови в ушах. Я открыл рот, чтобы ответить, но в этот момент из-за поворота вынырнул кэб, освещая улицу фарами. Грейнджер выскользнула из моих рук с довольной ухмылкой на губах. На ходу поправила юбку, будто ничего и не было, открыла дверцу машины и обернулась. — Спокойной ночи, Драко, — в её голосе звучало такое сладкое обещание, что у меня пересохло во рту. Дверца захлопнулась. Кэб тронулся, увозя в ночь мою личную катастрофу. А я остался, ощущая теплоту её кожи на кончиках пальцев и болезненное возбуждение в паху. Прислонившись спиной к холодному камню колонны, запрокинул голову и прикрыл веки. Мартовский воздух обжигал лёгкие, но нисколько не остужал кровь. Перед глазами всё ещё стояло её лицо — довольное, дразнящее, с этой ухмылкой победительницы. Она знала, что делала. Спланировала всё с самого начала. Юбка, блузка, этот дурацкий шарф — и чулки. — Беспощадная ведьма, — прошептал я в ночной воздух. Не от злости. От восхищения. Когда телефон наконец пиликнул сообщением от Гермионы: «Добралась. Спасибо за вечер. Сладких снов 😉😘», — я выдохнул с облегчением. Она дома, в безопасности. И, судя по этим рожицам, тоже думает обо мне. В холле было тепло и тихо. Я повесил пальто, рассеянно поправил ворот рубашки — пуговицы так и остались расстёгнутыми после её пальцев — и уже собрался идти наверх, как наткнулся на любопытный взгляд Скорпиуса. Он сидел на нижней ступеньке лестницы, облокотившись на перила, и смотрел на меня с выражением, которое я не мог прочитать. — Что? — спросил я, застыв на месте. — Что что? — отозвался он, изображая невинность. — Ничего, — ответил я и пожал плечами, делая вид, что его присутствие в холле в половине двенадцатого ночи — самое обычное дело. Я шагнул к лестнице, намереваясь скрыться в своей комнате и наконец переварить этот вечер в одиночестве. Но голос сына остановил меня: — Пап, ты не сердишься за мои вопросы? Я потёр лицо, как будто убирая память о губах Гермионы и возвращая себе серьезность, соответствующую тону сына. — Ты спрашивал о том, как люди становятся чудовищами, — я посмотрел на свою левую руку. — Пусть я не создавал оружие массового поражения, не убивал голыми руками. Но я принял эту метку. Смотрел, как в моем доме пытают маглорождённых и полукровок, и молчал. Верил в то, чему меня учили — что чистота крови важнее всего. Что те, кто не такие, как мы — ниже. Скорпиус замер. Мы крайне редко говорили на эту тему, может быть, всего раз в его жизни. — Тогда я не казался себе монстром. Я был обычным мальчишкой, который хотел, чтобы им гордились. Который боялся разочаровать отца. Который выбирал лёгкий путь, потому что трудный требовал слишком много смелости. Я сделал паузу, переводя дыхание. — А потом… Потом я встретил ту, которая показала мне, что я ошибался. Не словами — хотя она мастерица говорить. А тем, что просто была собой. Умной, сильной, доброй, храброй. Несмотря на всё, что я говорил ей годами. Несмотря на то, что моя тётка пытала её. Воспоминание о тех событиях заставили меня вздрогнуть. — Я рассказываю тебе это не для того, чтобы оправдаться. Оправданий нет. А для того, чтобы ты знал: люди могут меняться. Не потому, что кто-то их переубедит. А потому что однажды они увидят своими глазами — есть другой путь. И выберут его. Скорпиус молчал долго. Потом тихо спросил: — Это было трудно — меняться? — Адски трудно, — ответил я честно. — И до сих пор трудно. Каждый раз, когда я смотрю на Грейнджер, я вспоминаю, кем я был. И благодарен ей за шанс измениться. — Это… многое объясняет. — Надеюсь, — ответил Драко. — Потому что я не хочу, чтобы ты повторял мои ошибки. Но ты уже лучше меня. Ты задаёшь правильные вопросы. — Спасибо, отец, — сказал он, — что честен со мной. Вместо ответа я протянул руку и сжал его плечо. Скорпиус кивнул, понимая без объяснений.

***

Ночь после ужина я провёл без сна. Или, точнее, проваливался в забытье, где она была повсюду. Гермиона прочно поселилась в моём разуме и в теле. С каждым днём желание обладать ею становилось всё сильнее, острее, невыносимее. Каждое утро я просыпался с мыслью о ней, каждый вечер, провожая до ступенек её дома, уходил с чувством, что ещё немного — и я взорвусь. И в ту ночь мне снова снилась она. Смеющаяся, с запрокинутой головой, на диване, где мы сидели обнявшись. Серьёзная, с морщинкой между бровей, когда объясняла Скорпиусу сложные моменты истории. В тонких чулках и без них, с распущенными волосами, падающими на голые плечи. В своей гриффиндорской форме, как в юности — дерзкая, неприступная, сводящая с ума даже через двадцать пять лет. Простыни сбились, и я чувствовал, что ещё немного — и фантазии вырвутся наружу. «Пора, — подумал я, когда первые серые лучи пробивались сквозь шторы. — Пора найти место, где мы сможем быть вдвоём. Тихое, тёплое, безопасное. Где я смогу касаться её столько, сколько захочу». Утром Скорпиус уезжал обратно в Оксфорд, и я провожал его у ворот. Сын смотрел на меня — не отрываясь, с этой особенной взрослой внимательностью, от которой мне становилось не по себе. «Я всё видел, пап, — читалось в этом взгляде. — И я одобряю. Но мне весело». Я отводил глаза, поправлял шарф, смотрел на дорогу в поисках такси — лишь бы не встречаться с ним взглядом. Щёки горели, и я чувствовал себя мальчишкой, которого застали за чем-то недозволенным. Скорпиус, заметив моё смущение, приподнял бровь и улыбнулся уже открыто. Такси, слава Мерлину, наконец-то подъехало. Я вернулся в дом, потратил полчаса на душ, кофе и тщетные попытки привести мысли в порядок. А потом решил, что пора заняться делами, которые легкомысленно забросил с того самого утра, когда Гермиона, мокрая и растерянная, позвонила в ворота. Но прежде чем углубиться в бумаги, подошёл к камину, бросил горсть летучего пороха и назвал адрес: — Вилла Забини, Тоскана. Пламя вспыхнуло зелёным, и через несколько секунд в нём проступило лицо Блейза. Он смотрел с таким выражением, будто не очень-то рад меня видеть. — Драко, — поздоровался друг без обычной теплоты. — Долго же ты собирался. — Блейз, я… — я запнулся, чувствуя себя нашкодившим школьником. — Я знаю, что подвёл тебя. Обещал приехать и не приехал. Но у меня появилась… причина. — Какая причина может быть важнее, чем обещание старому другу? Ты даже не соизволил толком объяснить. Я выдохнул. Говорить о ней было страшно — и одновременно хотелось, чтобы кто-то знал. Чтобы кто-то обрадовался за нас. — Женщина, — сказал я. — Причина — женщина. Лицо Блейза застыло в пламени. Но через миг стало меняться: сначала недоверие, потом удивление, потом что-то похожее на надежду. — Неужели та, которая летом разбила тебе сердце? Из-за которой ты пил неделями и был как… — он запнулся, — fantasma? Я кивнул. Слова застревали в горле, но я заставил себя произнести: — Она сама пришла ко мне. В то утро, когда я собирался уезжать к тебе. И… я не смог уйти. Прости, друг. — Малфой, ты идиот, — сказал он без злости и улыбнулся. — Но я тебя прощаю. — Спасибо, — выдохнул я, чувствуя, как с плеч падает груз. — И насколько у вас всё серьёзно? — Более чем. Скорпиус в курсе и ее дети тоже, — ответил я. — Мы уже готовы перейти к «следующему этапу», если ты понимаешь, о чем я. Но пока не знаем, куда поехать для этого. Я ищу… уединённое место. — Ah, vecchio cane maschio! — Блейз засмеялся в голос, будто и не было той холодности в начале разговора. — Приезжайте к нам в Червинию. Сейчас там очень снежно, и никаких соседей на много миль вокруг. — И ты готов одолжить нам свой дом? — Готов подарить, если хочешь, — усмехнулся Блейз. — Только пообещай, что потом расскажешь всё в подробностях. — Без обещаний, дружище, — ответил я, но не смог сдержать улыбки. — Ладно, — он махнул рукой. — Сделаем так. Мой Лучито встретит тебя и твою… сеньору в аэропорту, а оттуда перенесёт вас в домик. Полная приватность, никаких посторонних глаз. — Блейз, я… спасибо, — сказал я, и в этом спасибо было всё: и благодарность за понимание, и облегчение от того, что у нас появился план. — Я в долгу перед тобой. — Куда ты денешься! И не за что, — ответил друг. — Я же тебя знаю. Ты не из тех, кто просит о помощи. Значит, она действительно особенная. — Она особенная, — тихо сказал я. — Тогда действуй, — Блейз поднял бокал. — И пусть снег в Альпах будет самым белым, а ночи — самыми длинными. Мы попрощались, и зелёное пламя погасло. Остаток дня я провёл за делами. Отвечал на письма, подписывал чеки, разбирал бумаги — но мысли всё время возвращались к одному — к ней. К тому, что скоро мы будем вдвоём в маленьком доме, где не будет никого, кроме нас. В тишине кабинета пульсировало нетерпение. Я был готов. Мы были готовы. И впервые за долгое время я чувствовал, что всё делаю правильно. Что этот путь — мой. Что эта женщина — моя. И что мы заслужили друг друга.