Глава 100

Пятница тянулась бесконечно. Каждая минута казалась резиновой, и я то и дело поглядывал на часы, хотя знал, что время от этого не ускорится. К пяти я уже был в Министерстве — раньше, чем договаривались, — и поднялся в знакомый департамент. Эмма встретила меня настороженным, но уже не враждебным взглядом. За прошедшие недели она привыкла к моим вечерним появлениям, но сегодня я пришёл слишком рано, и это её, кажется, встревожило. — Лорд Малфой, — кивнула она, не поднимаясь из-за стола. — Мисс Нортон, — ответил я. — Прекрасно выглядите. Эмма сдержанно улыбнулась, всем своим видом показывая, что никакая лесть не смягчат ее отношения ко мне. — Босс скоро освободится, вам придется немного подождать, — сухо ответила она. — Как прикажете, — с улыбкой сказал я, усаживаясь на диван для посетителей. Дверь кабинета Гермионы была приоткрыта, и я видел, как она ходит туда-сюда, собирая бумаги, подписывая что-то, отдавая распоряжения невидимым мне сотрудникам. Её сосредоточенное лицо, чуть нахмуренные брови, быстрые движения — я мог смотреть на это бесконечно. Наконец ее кабинет опустел, и Эмма доложила обо мне. Дверь закрылась, и я шагнул к ней. Не помню, как оказался рядом. Просто вдохнул — и Гермиона уже была в моих руках. Её губы пахли кофе и чем-то сладким — может быть, печеньем, которое она ела недавно. Она прильнула ко мне, уткнулась носом в шею. Её неровное дыхание щекотало мою кожу. — Мне тебя так не хватало, — прошептала она. — Я думал, этот день никогда не закончится, — ответил я, целуя её висок, в уголок глаза, в прядь волос, упавшую на лоб. Скоро-скоро мы останемся вдвоем, без любопытных глаз и ушей. Без риска стать новостью недели. Без груза рутинных дел и обязанностей. Гермиона опустила меня, взяла одну руку небольшую сумку, в другую — пальто. — Я готова, — сказала она, улыбнувшись, и в этой улыбке было всё. Я перехватил её сумку и едва не охнул. — Что у тебя там? Книги? — Ничего особенного, — ответила она невинно. — Если бы я знал, что ты возьмёшь с собой недельный запас вещей, то и для себя положил бы дополнительную пару носков, — усмехнулся я. Она покраснела, как девчонка, и отвела взгляд. — Я… это привычка ещё с войны. В поездки я беру много разных вещей. На всякий случай. Так я справляюсь с тревогой. Я хотел пошутить, но что-то в её взгляде остановило меня. Она не извинялась за свою странность. Просто объясняла. — Пусть будет так, — сказал я, сжимая её руку. — И если наш дом вдруг накроет лавина, мы с тобой точно не пропадём. С таким запасом можно перезимовать хоть до мая. Она рассмеялась — тем смехом, который я любил больше всего на свете, и напряжение ушло. Мы пошли через Атриум. Вокруг еще кипела жизнь — сотрудники торопились к каминам, курьеры сновали с бумагами, кто-то громко обсуждал план на выходные. Но я чувствовал на себе взгляды. Гермиона шла рядом, прямо, не опуская глаз. Её рука спокойно и уверенно лежала на моём локте. Она не пряталась, не делала вид, что мы оказались рядом случайно. И от этого мне стало легче. В Хитроу было как всегда суетно и душно. Люди спешили, не глядя по сторонам, объявления грохотали из динамиков, где-то плакал ребёнок. К счастью в зоне досмотра очередь была небольшой. Сотрудница за стойкой проверила наши паспорта, потом подняла взгляд. — Это вы?! — сказала она, с восторгом глядя на Гермиону. — Можно автограф? Я столько слышала о вашей работе… вы для меня настоящий пример. Грейнджер мило улыбнулась, чуть смущённо, и подписала какой-то пустой бланк. Её щёки слегка порозовели от комплимента. — Спасибо, — сказала она тихо. Сотрудница поставила штамп — быстро, почти не глядя, — и протянула ее паспорт обратно. — Хорошего вам отдыха! Мой паспорт она взяла с деловым лицом. Изучила каждую страницу. Спросила: цель поездки, сколько дней, есть ли обратный порт-ключ. Я отвечал спокойно, чувствуя, как внутри поднимается глухое раздражение. Наконец она поставила штамп и вернула документы, не удостоив даже короткой улыбкой. Но мне было всё равно, потому что через минуту мы взяли порт-ключ — и мир вокруг исчез. Аэропорт Флоренции был противоположностью Хитроу. Здесь не было суеты, бесконечных очередей, встревоженных лиц пассажиров, боящихся опоздать. Всё дышало спокойствием: пологие арки, терракотовые стены, мягкий свет, льющийся из изысканных светильников. Таможенники — двое мужчин в синей форме — лениво переговаривались между собой, даже не скрывая, что наша проверка — лишь формальность. Один из них взвесил сумку Гермионы, хмыкнул, но ничего не сказал. Второй мельком глянул на наши документы и махнул рукой: проходите. Когда мы вышли в общий зал, я сразу понял, где искать Лучито. Эльф, облачённый в пиджак изумрудного цвета с золотыми пуговицами и нелепую шляпу, напоминавшую лепреконский цилиндр, стоял в центре зала с табличкой. Это была не просто табличка, а транспорант в форме сердца, розового цвета, с блестками по краям. Внутри, вместо имени, — изображение хорька с довольно хитрой мордой. Я узнал почерк Забини. Друг решил меня подколоть за наше сорвавшееся партнёрство. Гермиона остановилась рядом со мной. Я видел, как её плечи мелко трясутся от подавляемого смеха. — Не смейся, — прошептал я. — Я не смеюсь, — прошептала она в ответ, и её глаза заблестели. — Просто… наслаждаюсь моментом. — Вот же осёл! — Кто — эльф или твой друг? — Оба. Лучито, заметив нас, расплылся в улыбке и засеменил навстречу. Его ботинки с острыми носами цокали по мраморному полу. — Сеньор Малфой! — поклонился он. — Синьора! Добро пожаловать. Хозяин велел передать, что вы — желанные гости, — он бросил взгляд на табличку и развёл руками. — Хозяин сказал, что это шутка. Лучито не понимает шуток, но исполняет приказы хозяина. — Я всё понял, — процедил я сквозь зубы. — Передашь Блейзу, что я премного благодарен. Эльф кивнул, ничуть не испугавшись моего тона, и протянул тонкие пальцы. — Держитесь за меня, пожалуйста. Нам недалеко. Гермиона взяла эльфа за руку, я — за другую. Мир сжался, потемнел, а через секунду мы уже стояли на пороге маленького деревянного дома, утопающего в сумерках. Гостиная оказалась именно такой, какую я себе представлял, услышав от Блейза «деревенский дом». Не особняк, не вилла, а настоящий дом — с низкими потолками, балками из тёмного дерева и маленькими окнами, в которые уже заглядывали звёзды. В углу тихо потрескивал камин, выложенный грубым камнем. Мебель была простая, но добротная: диван, обитый потёртым вельветом, кресло-качалка у очага, широкий дубовый стол, на котором стояла ваза с живыми цветами и бутылка вина — из запасов Забини. На стенах — несколько картин без магии: горные пейзажи, натюрморты и сцены охоты. — Мне нравится, — тихо сказала Гермиона, оглядываясь. — Здесь… мило и спокойно. Я подошёл к окну. За стеклом темнел лес, а за ним угадывались горы. — Ваши вещи уже наверху, — сказал Лучито. — Хозяин просил передать, что здесь вас никто не потревожит. На дом и окрестности наложены охранные чары. Еще хозяин сказал, что это идеальное место для влюбленных, — затараторил эльф, глядя на Гермиону своими влажными глазами. — Огромное спасибо, Лучито, — сказала она и встала рядом, касаясь плечом моего плеча. Домовик деликатно кашлянул и перевел взгляд на меня. — Синьор Малфой, хозяин также просил передать вам личное послание. Я повернулся. Эльф вытянулся, поднёс руку ко лбу (видимо, изображая салют) и торжественно произнёс: — «Per evitare che il tuo cazzo cada come la Torre Pendente di Pisa» Я замер. Потом почувствовал, как кровь приливает к лицу. — Grazie, Luchito. Передай своему хозяину, что я ценю его заботу. Эльф поклонился и с тихим хлопком исчез. Гермиона смотрела на меня с любопытством. — Что он сказал? — Пожелал хорошего отдыха, — ответил я, стараясь не смотреть ей в глаза. — Драко. — Что? — Ты покраснел. — Это всё горный воздух. Она прищурилась, но не стала настаивать. — Ладно. Тогда, может, посмотрим, что там наверху? — спросила она. Я притянул её за руку. Внутри всё горело — от смущения, от нетерпения, от того, что мы наконец-то одни. — С удовольствием, — ответил я. Мы двинулись к лестнице, узкой, деревянной, поскрипывающей под нашим весом. Я пропустил Гермиону вперёд, и она, не отпуская моей руки, ступила на первую ступеньку. Обернулась, посмотрела на меня своими бездонными глазами — и я пропал. Кажется, моё сердце вырвется из груди. И дело не в том, что мы, спотыкаясь и смеясь, поднимаемся по этой лестнице, вцепившись друг в друга. Дело в том, что каждый взгляд Гермионы, каждый смешок, каждое прикосновение вызывает новую волну жара. Её губы на моих — сладкие, влажные, без тени той нерешительности, что сковывала ее в Лондоне. Там, за стенами министерства, она всё ещё оглядывалась, всё ещё сомневалась. Но здесь, в доме, где за окном только звёзды и безмолвные снежные пики, она — вся моя. И я — весь её. Мы вваливаемся в спальню, и дверь с глухим стуком захлопывается сама собой. Воздух пахнет сосной и ею — ее духами, ее теплом. Я прижимаю Гермиону к стене и целую пульсирующую венку на ключице, отчего она вздрагивает и издает тихий стон, сводящий меня с ума. Я выдыхаю ее имя, как заклинание, как молитву. Мои пальцы скользят под кромку ее свитера, касаясь горячей кожи на талии. Она влажная от лёгкой испарины, и я чувствую, как под моими ладонями бьётся её пульс — часто, сбивчиво. Гермиона выгибается навстречу, ее руки поднимаются к моим волосам, притягивая ближе, еще ближе. В ее глазах — ни тени сомнений, только чистое, яркое пламя желания. В ней просыпается та львица, чью ярость и страсть я когда-то видел в юности и так отчаянно жаждал и боялся обратить на себя. Я смотрю на нее — на растрепанные каштановые кудри, на разгоряченные щеки, на губы, припухшие от поцелуев. У нас за плечами долгая жизнь, полная ошибок, потерь и борьбы. Но в этот момент Грейнджер выглядит юной, дикой и невероятно прекрасной. Если для того, чтобы выпустить на волю эту ее часть, нужно уехать на край света, то я готов продать Мэнор, чтобы поселиться в этой горной глуши, лишь бы всегда видеть в ее глазах этот огонь, эту свободу. — Я так долго ждал, — говорю я, целуя уголки её губ, скулы, закрытые веки, трепещущие ресницы. — Ждал, когда ты перестанешь думать и просто почувствуешь. — Я чувствую, — она прерывается на полуслове, когда мои пальцы находят пряжку её брюк. Её живот под моей ладонью вздрагивает — мышцы напрягаются, расслабляются, снова напрягаются. — Боги, Драко, я чувствую всё. Она не просто позволяет. Она хочет. Требует. Её руки нетерпеливо стягивают с меня пиджак, скользят по моей груди, плечам, спине, оставляя за собой горячие дорожки. В этом нет ни стеснения, ни сдержанности. Есть только голод, долгие годы томившийся в нас обоих и наконец вырвавшийся наружу. — Я люблю тебя, — озвучиваю я самую очевидную истину во вселенной. И Гермиона, целуя меня в ответ, говорит то же самое — шепчет мне в губы, не разжимая объятий, не отрывая рук от моей спины. И этого достаточно. Этого более чем достаточно для целой жизни. Она снимает с меня водолазку — стягивает через голову, задевая волосы, и я на секунду слепну, а когда открываю глаза, прохладный воздух касается кожи, покрытой мурашками. Но не от холода — от её взгляда. Он тяжелый, горячий, почти ощутимый как прикосновение. Она смотрит на татуировку, что покрывает мои плечи, грудь, спускается по рукам. Чешуя нарисованного дракона скрывает старые шрамы и следы той войны, что мы оба носим на себе. Зрачки Гермионы расширяются, поглощая весь свет, пока от карих глаз не остаются лишь тонкие янтарные ободки. Я замираю, превращаюсь в статую. Память, резкая как пощечина, вонзается в мозг: холодное презрение Астории. Её взгляд, скользящий мимо, брезгливая складка у губ. Она не могла смотреть на меня без одежды, не могла прикасаться. Для нее этот дракон был напоминанием о нестерпимой боли, а в ее глазах я читал разочарование. Поэтому сейчас неосознанно я готовлюсь к тому же. Но Гермиона не Астория. Ее пальцы, нежные и уверенные, касаются меня. Они не просто скользят, а словно изучают карту, изучают каждый изгиб, каждую неровность кожи. В ее глазах бездонное, ненасытное любопытство и что-то еще… может, обожание. Она проводит по цветной чешуе дракона, что обвивает мой бицепс, и я чувствую жар её прикосновения где-то глубоко внутри, под рёбрами, там, где прячется всё самое уязвимое. Я не дышу. А потом она наклоняется. Дыхание горячей волной проходит по моей ключице, над старым шрамом, оставленным Поттером. Память о слабости, страхе и крови. Но ее губы, мягкие и влажные, прикасаются к этому шраму. Я чувствую, как её язык едва заметно скользит по неровному рубцу, и происходит чудо: боль, хранившаяся в нём годами, тает, превращается в невыносимую нежность. Ее ладони движутся вниз, по моей груди, с легким нажимом. Гермиона не боится силы, заключенной во мне. Она принимает ее, владеет ею. А потом она снова приближает лицо, и ее шелковистые ресницы касаются моей коже чуть ниже груди, вызывая волну мурашек. Этот щекочущая бархатистость оказывается горячее любого другого прикосновения. От него все внутри сжимается и плавится одновременно. Давление в брюках усиливается, и я слышу свой собственный сбивчивый выдох. Руки инстинктивно впиваются в простыни, сминая ткань, лишь бы не схватить Грейнджер, не притянуть к себе с этой животной силой, что закипела в крови. Я хочу отдаться этому моменту. Хочу, чтобы она изучала меня, как рукопись, чтобы ее пальцы писали на мне новую историю — нашу историю. — Гермиона… — ее имя — единственное, что я способен произнести. Она поднимает на меня взгляд, и в нем — отражение всего, что чувствую сам: желание, нежность, и ту безумную, всепоглощающую свободу, что приходит, когда тебя наконец видят и принимают всего. Даже дракона, выбитого на коже, и всех демонов, спрятанных под ним. Самоконтроль, та хлипкая плотина, что я возводил годами, рассыпалась перед силой Гермионы. Ее губы, ее пальцы, ее дыхание — все это стало волной, переполнившей чашу. С глухим стоном, идущим из самой глубины груди, я притянул ее к себе, вновь найдя ее рот — но теперь это был не нежный исследовательский поцелуй, а требующий, жадный, полный того голода, что копился во мне долгое время. Мой язык проникает в неё, и она отвечает тем же. Её вкус сладковатый, с оттенком кофе и чего-то только её. Мои руки, дрожащие от нетерпения, скользнули под ее свитер. Она выгнулась навстречу, короткими ногтями впиваясь в мои плечи, срывая последние остатки рассудка. Остальная одежда слетела с нас обоих каким-то волшебным образом, вперемешку с прерывистым дыханием и сдавленными смешками. И вот она уже передо мной в одном белье, и от этого зрелища у меня перехватило дыхание. Чёрный шёлк. Изумрудное кружево. Грудь, приподнятая бюстгальтером. Сквозь полупрозрачную ткань трусиков темнеет треугольник внизу живота. Я провожу пальцем по краю шёлка, чувствуя, как Гермиона вздрагивает, как её мышцы напрягаются под моей ладонью. — Ох… ты, — шепчу я срывающимся голосом. — Грейнджер… это… — Нравится? — её голос низкий, хрипловатый, и она смотрит на меня с каким-то вызовом. — Я… — я не могу договорить. Вместо этого наклоняюсь и целую её живот, над краем резинки, ощущая тепло и легкую дрожь. Гермиона совершенна. Не как мраморная статуя, а как живая, дышащая женщина — с изгибами бедер, мягким животом, на котором остались серебристые следы материнства. Последние предметы одежды я оставил на потом. Не из робости, нет. Я хотел растянуть этот миг. Дать ей привыкнуть к тяжести моего тела и прикосновениям. Дать себе привыкнуть к тому, что это не сон. Я мягко прижал ее к кровати, и она уступила без тени сопротивления. Ее взгляд был темным бездонным омутом, полным доверия и желания. Я навис над ней, заслоняя собой свет одинокой лампы, и начал свой путь. Мои губы нашли впадинку у основания ее горла, где отчаянно бился пульс. Я впитывал этот ритм, чувствуя, как он ускоряется из-за меня. Лизнул кожу — чуть солёную, горячую — Гермиона выдохнула с лёгким стоном. Спустился ниже, оставляя влажный, горячий след по линии ключицы, к верхнему краю бюстгальтера. Провёл пальцем по краю чашечки, ощущая, как её сосок напрягается под тканью, и сквозь шёлк прикоснулся к нему языком, медленно рисуя круги. Она резко вдохнула, непроизвольно дергая бедрами. Ее пальцы снова оказались в моих волосах, прижимая ближе. — Драко… — прошептала она, и это было все, что мне было нужно. Я снова принялся целовать, покусывать, ласкать каждый дюйм ее кожи, что был мне доступен. Спустился к ее животу, и мои губы коснулись тонкой линии шрама чуть ниже пупка. След, оставленный войной? Или что-то иное? Неважно. Для меня это был знак ее силы, ее выживания. Я покрыл его поцелуями, чувствуя, как подо мной вздрагивает ее тело. Мои руки поднялись по ее бокам к застежке бюстгальтера. Пальцы на мгновение обрели прежнюю уверенность. Я откинул ткань в стороны, и наконец она предстала передо мной во всей своей обнаженной красоте. Я замер, завороженный. — Богиня, — вырвалось у меня хриплым шепотом, и склонился к ней, чтобы доказать свои слова на деле. Её бедра двигались в такт моим движениям. Моя собственная плоть пульсировала от нетерпения, упираясь в её ногу, но я заставлял себя не спешить. Казалось, на свете не осталось ничего, кроме ее прерывистого дыхания, трепета кожи под моими губами, и того доверчивого и жадного блеска в ее глазах, что заставлял мое сердце биться в горле. И именно этот блеск и трепет, это абсолютное доверие, парализовало меня страхом. Я испугался. Испугался, что мое тело, отвыкшее от такой обжигающей близости, от такой невыносимой нежности, подведёт. Что я окажусь неуклюжим, поспешным, что разочарую ее. Я так хотел сделать все правильно в наш первый раз, и от этого намерения всё во мне будто сковалось. Я попытался сместить центр тяжести, найти более удобное положение, но неудачно поставленное колено, долгое напряжение — и вот знакомое, невыносимое жжение пронзило икру правой ноги. Проклятая судорога. Я стиснул зубы, пытаясь игнорировать боль, перенести вес. Но мышцу сводило все сильнее, нога становилась твердой как камень, выжимая из меня остатки достоинства. Разум отказывался принимать происходящее. Это не могло быть наяву. Не сейчас. Не с ней. Но это происходило. С громким и неуклюжим выдохом я соскользнул с теплого тела Гермионы, с кровати и, подпрыгивая на одной ноге, поскакал по комнате, сжимая сведенную мышцу и бормоча отборнейшие ругательства, какие только знал. Жгучий стыд заливал меня с головой. Я стоял перед женщиной своей мечты голый, с искаженным от боли лицом, дрыгающийся как клоун. Это был худший кошмар, умноженный на ослепительную реальность ее присутствия. — Драко? Что случилось? Ее голос был хриплым от страсти, щеки пылали, но взгляд, встретивший мой, был уже ясным и острым, каким бывал в самые ответственные моменты. — Нога… свело, — выдавил я, чувствуя, как горит лицо, как жар стыда поднимается от груди к шее, к ушам. — Прости… Прости, что всё испортил. Гермиона не сказала ни слова. Не засмеялась, не вздохнула с раздражением. Она резко вскочила с кровати. Потом подошла к своим вещам и вытащила оттуда не маленькую косметичку, а серьезную, набитую до отказа сумку, из которой выглядывали флакончики зелий, таблетницы и баночки. Она рылась там с сосредоточенным видом алхимика и вскоре извлекла небольшую склянку с чем-то густым и прозрачным. — Сядь, — ее тон не оставлял пространства для споров, но в нём не было и намека на жалость. Я, стыдливо прикрывая пах подушкой, послушно опустился на край матраса. Моя плоть, ещё минуту назад пульсирующая от желания, теперь съежилась, спряталась, и это добавляло новый слой унижения. Но Гермиона уже опустилась передо мной на колени, не обращая внимания на холодный пол. Её пальцы, быстрые и уверенные, щедро зачерпнули мазь. Сразу запахло мятой, камфарой и ещё чем-то растительным. Одним словом, целебным. — Это мой рецепт, — сказала она, втирая мазь в сведенную мышцу с таким знанием дела, что боль отступила почти мгновенно. — Роза мучилась от спазмов, когда начала серьезно тренироваться в квиддич. Стандартные зелья помогали ненадолго — пришлось усовершенствовать. Прикосновения Гермионы были безжалостно профессиональны и в то же время нежны. Её тёплые пальцы разминали узел и по ноге разливалось тепло — обжигающее, но уже не от боли. Она работала молча, сосредоточенно, иногда чуть надавливая, и я не мог оторвать взгляд от её склонённой головы и кудрей, лежащих на обнадёженной груди. От этого вида моё тело снова откликнулось, посылая кровь вниз, несмотря на остатки судороги. Затем Гермиона протянула мне одну таблетку и стакан воды, который, я уверен, появился у нее в руке из той же сумки с помощью простого «Акцио». — Мышечный релаксант. Не волнуйся, без побочных эффектов, — сказала она. Я послушно проглотил таблетку. Стыд все еще клокотал во мне, но его начинала вытеснять другая, новая волна — благодарность. Благодарность за то, что не стала превращать это в шутку. За то, что просто… помогла. Сделала то, что умела лучше всего — решила проблему. Боль отступила, оставив после лишь приятную теплоту и легкую слабость. Мы сидели в тишине и полумраке, и я не знал, что сказать. Извиниться еще раз? Попытаться начать все сначала? Моя рука непроизвольно потянулась к Гермионе, коснулась ее теплого колена. Но она решила за нас обоих. Взяла меня за руку и мягко потянула под одеяло. Никаких слов. Никаких попыток продолжить. Она просто легла рядом, повернулась ко мне лицом, и ее ладонь не отпускала мою. Я чувствовал, как бьётся пульс на её запястье — ровно и спокойно, совсем не так, как раньше. Мы лежали так в темноте, слушая, как трещат поленья в камине внизу. Скоро дыхание Гермионы выровнялось, стало глубоким и спокойным. Мой стыд растаял, превратившись в безмерное удивление. Никто и никогда не видел меня в таком жалком и уязвимом состоянии. И никто — абсолютно никто — не отреагировал бы на это с такой безоговорочной заботой.