Глава 102

Зимнее солнце робкими лучами пробивалось сквозь щели в тяжелых бархатных занавесках. Оно золотило пылинки в воздухе и касалось каштановых кудрей на моей груди. Гермиона. Она спала, прижавшись ко мне всем телом, ее дыхание было ровным и глубоким. Я не шевелился, боясь спугнуть это совершенное мгновение, ощущая тепло её кожи там, где её бедро лежало на моём, где её щека прижималась к моей груди, и где наши ноги переплелись под одеялом. Она пошевелилась, просыпаясь, и ее пальцы бессознательно сжали мою кожу. — Доброе утро, — прошептал я, целуя ее макушку. Она потянулась, как котёнок, — выгнула спину, потянула руки вверх, сладко зевнула — и приподнялась на локте, чтобы посмотреть на меня. Её глаза, ещё мутные ото сна, сияли умиротворением. Кудри непослушным облаком собрались вокруг лица. — Доброе утро, — ее голос был чуть хриплым. Она смотрела на меня, улыбаясь, и в её глазах ещё не совсем растаял сон. — Я думала, вчерашнее было сном. — Если это сон, то я требую, чтобы меня никогда не будили, — я провел рукой по ее спине. Она опустила голову мне на грудь и снова прижалась всем телом. Я обнял её, накрывая ладонью плечо, поглаживая большим пальцем нежную кожу. — Какой у нас план на сегодня? — спросила Гермиона. — План? — я рассмеялся. — Мой план — не двигаться. Лежать здесь. Возможно, когда-нибудь добраться до ванной. Звучит амбициозно, согласись. — Я поддерживаю, — она вздохнула счастливо, потом посмотрела в окно. — Снег еще идет? — Кажется, нет. Но это не значит, что мы должны что-то делать. Мы лежали в тишине, и я чувствовал, как она рисует круги на моей груди. — Драко? — её голос был задумчивый. — Мм? — То, что было… Ты не разочарован? — спросила она вдруг, и в её голосе мелькнула тень неуверенности. — Шутишь, Грейнджер? — спросил я. — Я, конечно, всегда знал, что ты горячая, но даже в самых смелых мечтах не думал, что настолько. Она подняла бровь, и в её взгляде мелькнуло любопытство, смешанное с лёгким вызовом. — Что? Я «горячая»? С чего ты это взял? — Я видел, — мой голос стал тише и серьёзнее. — Я видел эту страсть задолго до того, как мы оказались в одной постели. Ещё в школе. Она продолжала изучающе смотреть на меня. — Помнишь, как ты реагировала на мои оскорбления? В твоих глазах вспыхивал такой огонь, что мне становилось не по себе. Ты не плакала. Не опускала взгляд. А сжимала кулаки и смотрела на меня так, будто я ничтожество. Не буду говорить, что вел себя именно так. Это… это бесило. И завораживало. Она молчала, но её пальцы перестали водить круги — замерли на моей груди, прямо над сердцем. — А потом ты сломала мне нос на третьем курсе, помнишь? — спросил я, и судя по ее улыбке, это было любимое воспоминание Гермионы. — В тебе было столько ярости, столько силы, что я… завидовал. И хотел. Не понимал тогда, что именно, но хотел. Она перевела дыхание, и я услышал, как её сердце забилось быстрее. — А потом был суд, — я взял её руку, переплёл пальцы, прижал к своей груди — туда, где жила та старая благодарность. — Ты выступала в мою защиту. Говорила о принуждении, возрасте, о том, что я «не совершал выбора, которого от меня требовали». Ты говорила спокойно, чётко, без эмоций. Но в каждом твоём слове была страсть — к справедливости, к правде. Даже ко мне, фактически, чужому тебе, бывшему врагу. Я поднёс её руку к губам и поцеловал пальцы. — Женщина, способная на такое, не может быть холодной. Я вижу в тебе все тот же огонь, он не погас с годами. И когда мы встретились в прошлом году… мне захотелось, чтобы однажды этот огонь согрел и меня. И вот… — я посмотрел ей в глаза, — он согрел. Она притянула меня за шею и поцеловала, отвечая не словами, но всем своим телом. — Я так тебя люблю, — прошептала она мне в губы. — Знаю, — ответил я, гладя её волосы. — И я тебя. Гермиона уткнулась носом в мою шею, и мы снова замерли в тишине, которую не хотелось нарушать. Солнце поднималось выше, золотя её волосы, плечи, руку, лежащую на моей груди. Какое-то время мы лежали молча, дыша в унисон, а потом тело потребовало свое. — Я хочу пить, — сказала Гермиона. — А вода внизу. — Предательница, — вздохнул я театрально. — Ты разрушаешь мой безупречный план безделья. — Я принесу сама, — она сделала движение, чтобы встать. — Ни за что, — я мягко удержал ее. Это было отговоркой. Мне самому хотелось подняться, почувствовать холодный воздух на коже, осознать, что все это — реальность. — Лежи. Я принесу. Я поцеловал её в лоб, в кончик носа, в уголок губ — неспешно, смакуя каждое прикосновение. Потом надел подобранные с пола брюки и босиком спустился вниз, всё ещё чувствуя на губах вкус её кожи, а в ногах — приятную слабость. Гостиная была залита утренним светом. И… она была не пуста. В кресле у потухшего камина, развалившись с видом хозяина, сидел Блейз. В магловском темно-зеленом спортивном костюме, с кружкой кофе в руке. На столике рядом с ним стоял кофейник, две пустые чашки и тарелка с горкой сложенными канолле. Забини явно приготовился к долгой беседе. Я замер на месте, ощущая, как вся кровь отливает от лица. Мои волосы торчали в разные стороны, грудь обнажена, на губах — следы поцелуев Гермионы. Мой вид не оставлял сомнений в том, чем я недавно занимался. — Блейз, — выдавил я нетвердым голосом. — Я не ожидал… — Вижу, что не ожидал, — друг медленно поднял на меня взгляд. Как любой слизеринец, он чувствовал чужую слабость и намеревался ею насладиться. — Расслабься, Драко, я не с проверкой. Просто счел своим долгом познакомиться с женщиной, которая… как бы это сказать… «увела» у меня делового партнера. Забини произнёс это с преувеличенной серьёзностью, но я знал его слишком хорошо — он дурачился и наслаждался каждым мгновением моего смущения. — Она никого не уводила, — парировал я, чувствуя, как возвращается дар речи. Выпрямился, скрестил руки на груди, но от этого стал выглядеть только более нелепо: босой, растрепанный, с засосом на шее. — Она… переориентировала мои приоритеты. — О, я не сомневаюсь, — Блейз отхлебнул кофе и зыркнул на мои штаны. — Но должен признаться, мое любопытство подогрел Лучито. Когда он вернулся домой, то был заинтригован. А когда домашний эльф Забини, видавший за своем веку всякое, заинтригован — его хозяин просто обязан выяснить причину. — И что же такого интересного рассказал тебе домовик? — спросил я, стараясь сохранить небрежность. Прислонился плечом к дверному косяку, надеясь выглядеть расслабленным. Блейз улыбнулся во весь рот. — О, ничего конкретного. Он лишь сказал: «Господин Малфой смотрел на свою сеньору так, будто она вывернула его душу наизнанку и ему это понравилось». И, сам понимаешь, после такого отзыва я просто не мог не заглянуть. Я стоял посреди его гостиной, босиком, в помятых брюках, и чувствовал, как жар приливает к щекам. Но это был не стыд, а самодовольная гордость. Потому что Лучито, черт возьми, был прав. Блейз, тем временем, с явным удовольствием принялся строить догадки. — Так кто же она, твоя загадочная спутница? — он поднял бровь и отставил кружку. — Мисс Англия, с которой ты, по слухам, ужинал несколько месяцев назад? Или та рыжеволосая спортсменка с обложки «Wizard's Quarterly»? — он сделал паузу, загибая пальцы. — Или, может, одна акула бизнеса, что скупает алхимические заводы на континенте? Говорят, она беспощадна на переговорах. Похоже на твой тип. Я бы с удовольствием с ней познакомился. В воздухе витал тот редкий момент, когда я обладал знанием, а Блейз — нет. — Расслабься, друг, — перебил я, наслаждаясь его недоумением. — Тебе не нужно с ней знакомиться. Вы уже знакомы. Эффект был мгновенным и восхитительным. Блейз замер с открытым ртом. Я лишь усмехнулся, веселясь от души. И в этот самый момент скрипнула дверь. На пороге стояла Гермиона. Ее каштановые кудри были собраны в низкий хвост, из которого выбивались упрямые прядки. На ней были леггинсы и моя черная водолазка, с закатанными в несколько раз рукавами. Без макияжа, с легким румянцем на щеках, она выглядела так естественно и по-домашнему, что я снова почувствовал желание. Она неуверенно улыбнулась. Ее взгляд скользнул по мне с легким укором за долгое отсутствие, а затем перешел на Забини. — Привет, Блейз, — сказала она своим четким, хорошо поставленным голосом, в котором, однако, слышалось легкое смущение. — У тебя прекрасный дом. Спасибо, что пригласил нас погостить. Я видел, как лицо друга прошло через всю гамму эмоций — от полного неверия до вымученной вежливости и обратно к шоку. Его взгляд метался от моего самодовольного лица к смущённой, но улыбающейся Гермионе. «Да, Забини, — подумал я с торжеством. — Именно она». А потом с ним случилось то, чего я не видел, наверное, со времен Хогвартса. С приглушенным рыком он бросился ко мне и принялся трясти за плечи с такой силой, что зазвенело в ушах. — Vecchio maschio! — шипел он, но в его глазах плясала чистейшая радость. — Драко, ты безнадежный романтик! Я не верю! Он отпустил меня и резко развернулся к Гермионе. На его лице застыло выражение почтительного восторга. С изящным поклоном он протянул ей руку. — Гермиона, прости за вторжение. Я не знал, что вы… что он… — он запнулся, подбирая слова, но она улыбнулась, и он продолжил: — Просто хотел убедиться, что Малфой в порядке. Она, все еще слегка розовая от смущения, положила свою ладонь в его. И вместо рукопожатия Блейз поднес ее пальцы к своим губам в лёгком поцелуе. — Для меня большая честь видеть вас обоих здесь, — добавил он, и это прозвучало настолько серьезно, что Гермиона смутилась еще больше. Когда первая волна восторга схлынула, Забини снова обрёл свой привычный небрежный тон. Он отступил на шаг и скрестил руки на груди, оглядывая меня с головы до ног. — Что ж, старина, отныне ты прощен. Но я прибыл не только из любопытства. Он выпрямился, принимая вид важного посланника. — Сегодня у моей дорогой… э-э-э… тещи, — он чуть поморщился, но тут же справился с собой, — день рождения. И я являюсь к вам с официальным приглашением. Она и все остальные, будут безмерно счастливы принять вас на празднике. Я взглянул на Гермиону, ища в ее глазах нерешительность, желание отказаться, спрятаться. Вместо этого я увидел легкое замешательство. — Но… у нас нет с собой подарка, — сказала она, разводя руками и указывая на наш непарадный вид. — И мы не подготовлены. Блейз отмахнулся, как от назойливой мошки. — Пф-ф! Ваше присутствие — лучший подарок, который я могу ей преподнести. Поверь, сцену, которая разыграется, когда мы появимся вместе, я не променяю ни на какую безделушку. И нет, я не приму отговорок. Считайте, это приказ хозяина дома. Гермиона посмотрела на меня, и в ее глазах читался вопрос: «Ты хочешь?». Я видел, как она взвешивает: его искренность, наше уединение, неловкость внезапного визита. Её пальцы, всё ещё сцепленные с моими, чуть сжались. А затем она просто… кивнула. — Хорошо. Мы идем. Она сказала это так легко, без интриг, манипуляций или расчета. Просто «хорошо». И у меня в груди снова потеплело. Ее готовность принять мой мир, моих друзей, с такой искренней простотой… Кажется, я никогда к этому не привыкну. Мы быстро привели себя в порядок. Я надел свежие брюки и зеленый свитер, Гермиона — свободное шерстяное платье молочного цвета и бежевый кардиган. Она заплела волосы в низкую косу, и на секунду замерла перед зеркалом, поправляя кудри. Я подошёл сзади, обнял, поцеловал её в макушку и прошептал: «Ты прекрасна». Она улыбнулась, и мы спустились вниз. — Держитесь, — бросил Блейз, и знакомый давящий звук аппарации сжал нас со всех сторон. Теснота сменилась теплым, напоенным ароматом влажной земли и старого камня. Мы стояли на залитой весенним светом террасе виллы Забини. Где-то над головой пели птицы и слышался шум праздника. Гермиона с любопытством оглядывала открывающуюся панораму: бескрайние холмы, покрытые виноградниками, кипарисы, уходящие в небо, старую каменную ограду. Я притянул ее ближе, и коротко прижался губами к виску. Блейз, стоявший чуть поодаль, с улыбкой наблюдал за нами. Он ничего не сказал — только кивнул, жестом приглашая следовать за ним. И я понял, что наша отшельническая идиллия закончилась.