Глава 103

Мир перевернулся в вихре аппарации, выплюнув нас из прохладного горного шале прямиком в объятия тосканского полудня. Контраст был резким: моя кожа, ещё помнившая утренний холод, мгновенно покрылась лёгкой испариной, а лёгкие наполнились воздухом, который кружил голову. Он был пряным, пах набухшими почками, влажной после недавнего дождя землёй, молодой травой и аппетитным дымком от печи в глубине сада, где, должно быть, пекли хлеб или пиццу. Блейз, сияющий как мальчишка, которому достался самый лучший подарок, провел нас к просторной площадке. И тут мое дыхание на мгновение прервалось. Перед нами простирался длинный, ломящийся от еды стол. На белой скатерти красовались огромные блюда с вялеными помидорами и моцареллой, тарелки с нарезанной колбасой и ветчиной, всевозможные фрукты, дымящиеся миски с пастой и десятки бутылок с темно-рубиновым домашним вином. Но главным украшением были гости. Десятки людей всех возрастов — от темноволосых кудрявых карапузов, носившихся вдоль стола, до почтенных старцев с морщинистыми, улыбчивыми лицами. Это была не просто вечеринка, а настоящее пиршество целого клана. В воздухе звенела итальянская речь — быстрая, музыкальная, с жестами, которые заменяли целые предложения. И вот кто-то первый заметил наше появление. Волна приветствий нахлынула на нас сразу. К Драко тянулись руки, хлопали по плечам, обнимали. Ко мне — с чуть более сдержанным, но не менее искренним любопытством. Женщины с теплыми ладонями пожимали мою руку, чуть встряхивая ее, их темные глаза лучились доброжелательностью. Мужчины кивали, улыбаясь. Я ловила на себе взгляды — оценивающие и заинтригованные. И сквозь этот шумный водоворот чувствовала себя не чужой, а долгожданной гостьей. И наконец к нам пробилась она. Виновница торжества была невысокой, дородной женщиной с седыми волосами, убранными в элегантный пучок, и пронзительными, умными глазами, которые светились бездонной глубиной жизненного опыта. На ней было простое тёмно-синее платье и белый фартук поверх него — видимо, она только что вышла из кухни, где лично доглядывала за столом. Она величаво подошла, и ее внимание всецело приковал к себе Драко. Она обняла его — не быстро и формально, а по-матерински, крепко, положив ладони ему на щеки. — Draco, mio ragazzo! — ее голос, быстрый и мелодичный, полился рекой. — Finalmente! Sei troppo magro, non mangi abbastanza. И тут произошло чудо. Драко, которого я знала замкнутым и слегка насмешливым, расцвел. Его лицо смягчилось самой настоящей нежностью. Он склонился, чтобы она могла расцеловать его в обе щеки, и ответил ей тем же беглым певучим языком, в котором я уловила тепло и уважение: — Buon compleanno, Señora Clara! Vivrai fino a cento anni e poi lo stesso numero. Старушка залилась счастливым смехом — громким, звонким, каким смеются люди, не привыкшие сдерживать радость, — и шлёпнула его по плечу, сказав что-то про «furbo» — хитреца. И в этот момент я все поняла. Это не было светским раутом, где Драко Малфой отыгрывал свою роль аристократа. Здесь его любили. Искренне, просто, по-семейному. Здесь он был не британским лордом, а просто «ragazzo» — «мальчишкой». И видя, как он преображается, как легко улыбается и шутит, я почувствовала, как какая-то последняя, невысказанная тревога внутри меня растаяла, уступая место теплой, безмятежной радости. Он был здесь своим. И тут взгляд хозяйки плавно перешел на меня. Ее брови чуть приподнялись в безмолвном вопросе, и она снова заговорила, обращаясь к Драко, но не сводя с меня глаз: — E qual è il bellissimo fiore accanto a te, Draco? Chi è questa bellezza? Легкий румянец залил мои щеки, но прежде чем успела что-либо сказать, Драко положил свою руку мне на талию. Его прикосновение было уверенным, а голос звучал с такой нежностью и гордостью, что у меня перехватило дыхание. — Signora, questa è Hermione. La donna che amo. Глаза сеньоры Клары блеснули и вдруг наполнились влагой. Она покачала головой, что-то тихо бормоча про себя, а затем сделала шаг ко мне. Ее теплые, немного шершавые ладони нежно взяли мое лицо. Она смотрела на меня так пристально, словно пыталась прочесть мою душу. — Mia cara, — сказала она, и ее голос дрожал от искренних чувств. — Sono così, così felice per voi. Finalmente! Потом притянула меня к себе и расцеловала в обе щеки — не светские воздушные поцелуи, а настоящие теплые прикосновения губами. Я не поняла ни слова, но мне это и не было нужно. Вся нежность, доброта и ее благословение были ясны без перевода. И тогда из глубин памяти, сквозь годы упорной учебы, всплыли обрывки фраз из давнего курса итальянского для младших школьников. Я собрала все свое мужество, сделала глубокий вдох и сказала: — Аuguri, signora Clara. Мое произношение, без сомнения, было ужасным, а акцент — чудовищным. Но эффект оказался магическим. Лицо старушки озарилось такой ослепительной улыбкой, что стало похоже на солнце. Она снова потрепала меня по щеке и, взяв меня за одну руку, а Драко — за другую, решительно повела нас к ломящемуся от угощений столу. — Mangiate, mangiate! — приговаривала она, и было ясно, что отказ просто не принимается. Я поймала взгляд Драко. Он смотрел на меня с таким обожанием и легким удивлением, словно я только что произнесла не три простых слова, а разгадала древнейший секрет алхимии. В его взгляде читалось: «Ты никогда не перестанешь меня удивлять». И в этот момент, залитая весенним тосканским солнцем, ведомая за руку милой старушкой и чувствуя рядом любимого мужчину, я поняла, что абсолютно счастлива. Однако не успели мы сделать и пары шагов к столу, подчиняясь настойчивому приглашению именинницы, как на нас, словно маленький, загорелый и невероятно шумный ураган, налетели три мальчика. Они были вылитый Блейз в миниатюре — такие же темнокудрые, с озорными карими глазами и бронзовой кожей. С громкими возгласами «Zio Draco!» они разом набросились на Драко, облепив его со всех сторон. Один повис на руке, второй обхватил ногу, а третий попытался залезть ему на спину. Драко со смехом принялся отбиваться от этого нападения, по очереди поднимая каждого в воздух под их восторженные визги. Затем шесть любопытных глаз устремились на меня. Драко, все еще улыбаясь, взял на себя роль церемониймейстера. Он положил руку на плечо самого высокого из мальчиков. — Гермиона, это грозные воины клана Забини. Адриан, — старший кивнул, стараясь сохранить серьезность. — Лео, — средний застенчиво улыбнулся. — И Марко, — самый маленький тут же спрятался за брата, но продолжал разглядывать меня оттуда. Потом Драко перевёл взгляд на мальчиков и сказал что-то быстрое на итальянском. Я уловила только «Эрмиона» (они все произносили мое имя мягко, с придыханием, и это звучало как-то по-новому красиво). Но, кажется, никаких дополнительных представлений и не требовалось. Адриан, набравшись смелости, сделал шаг вперёд. Он нахмурил бровки, собираясь с мыслями, и изрёк на ломаном, но вполне понятном английском: — Ты… его подружка? Вопрос прозвучал так прямо и бесхитростно, что я не смогла сдержать улыбку. Я встретила его серьезный взгляд и так же серьезно кивнула. — Да. Адриан тяжело вздохнул, с преувеличенной скорбью развёл руками и объявил с притворным сожалением и долей театральности, достойной его отца: — Жаль… Если бы ты была свободна, я бы с тобой потанцевал. На этот раз рассмеялась я. Драко, однако, принял это заявление как вызов. Он нахмурил брови, изобразив грозное выражение лица, которого, я уверена, когда-то боялись первокурсники. Скрестил руки на груди и изрек на итальянском с показной суровостью: — Lei è la mia. E io non condivido. Адриан, ни капли не испугавшись, так же театрально поднял ладони в знак полной капитуляции, но все же подмигнул мне. Было ясно, что этот спектакль они разыгрывали далеко не в первый раз. — Va bene, Zio! — сдавленно сказал он и дал братьям сигнал к отступлению. Три кудрявые головы мгновенно скрылись в толпе гостей, оставив после себя смех и ощущение настоящей живой жизни, которая кипела повсюду и с радостью впускала нас в свой круг. Казалось, этот поток знакомств и радушия никогда не закончится. Как по волшебству, снова появился Блейз, на этот раз с двумя бесценными сокровищами. — Гермиона, — произнес он с особой мягкостью в голосе, — позволь представить тебе главных людей в моей жизни. Это моя жена, Марта. И наш младший Анджело. Передо мной стояла невысокая женщина с черными волосами, убранными в косу. Ее лицо, лишенное макияжа, хранило следы легкой усталости под глазами, но сами глаза… они были невероятно добрыми, спокойными и светлыми. А на ее руках, прильнув к груди, лежал младенец. Ему, я бы сказала, было месяца три. Он был укутан в кружевное одеяльце, а его крошечное личико с пухлыми щечками было обращено к миру. Огромные, как у отца, карие глаза с любопытством и абсолютным доверием разглядывали происходящее. Вид Марты с младенцем на руках ударил по мне с неожиданной силой. В ней чувствовалась абсолютно естественная и умиротворяющая красота материнства. Она была похожа на тех мадонн с полотен итальянских мастеров, которых я видела в галереях, — прекрасная в своей простоте и величавой нежности. — Я очень счастлива познакомиться, — сказала я, и голос мой слегка дрогнул, выдавая нахлынувшие эмоции. — И благодарна за ваше гостеприимство и это приглашение. У вас удивительная семья. — Мы рады видеть вас в нашем доме, Гермиона, — ответила Марта мелодичным голосом. Ее теплота была не такой бурной, как у сеньоры Клары, но от этого не менее искренней. Наконец, нас с Драко буквально «усадили» за стол. И тут же заботливые руки — то ли родственников, то ли домовых эльфов — поставили перед нами тяжелые керамические тарелки, блестящие приборы и внушительные бокалы для вина. Драко поднялся со своего места, слегка позвякивая ножом о стекло. Постепенно шум стих, и все взгляды обратились к нему. Он стоял, залитый солнцем, и его обычно насмешливое лицо было озарено самой неподдельной теплотой. — Signora Clara! — его голос, уверенный и звучный, легко разнесся по площадке. — Nel giorno del tuo compleanno, desidero brindare alla tua salute, alla tua saggezza e alla luce che porti in questa famiglia. Che i prossimi anni ti portino solo gioia e serenità. Cin cin! Едва он замолчал, как десятки рук взметнулись вверх, а воздух взорвался радостными криками: — Cin cin, Nonna! — Auguri! — Salute! Мы выпили. Вино было терпким, насыщенным и вкусным. И в этот момент, под звон бокалов и счастливые лица, я почувствовала себя не просто гостьей, а частью огромного и гостеприимного мира.

***

Обед тек неспешно. Разговоры, смех, бесконечные смены блюд — все это слилось в один большой и шумный поток жизни. А потом на сад опустились ранние весенние сумерки, бархатные и прохладные. И волшебство случилось вновь. С щелчком зажглись гирлянды из желтых лампочек, натянутые меж кипарисов и столбов веранды. Они отбрасывали на камни и лица гостей мягкий золотистый свет, превращая все вокруг в декорацию к старому романтическому фильму. Где-то рядом зазвучала музыка — томный, чувственный дуэт скрипки и гитары. Гости, как по команде, начали разбредаться по парочкам, заполняя импровизированную танцплощадку. И тут к нам снова подошел Блейз с маленьким свертком на руках. — Гермиона, подержишь нашего разбойника, пока я украду свою жену на танец? — попросил он с обаятельной улыбкой, пока Марта с надеждой смотрела на танцующих. Прежде чем я успела что-либо сказать, младенец уже оказался у меня на руках. Я инстинктивно прижала его к груди, создав надежную колыбель из своих рук. Трепет прошел по всему моему телу. Вес малыша был ничтожным, но ощущение — вселенским. Запах детской кожи, смешанный с ароматом молока и чистоты, сладкий и острый одновременно, ударил в нос, пробудив в душе что-то глубокое, дремавшее много лет. Это было забытое чувство материнства — не мысли о нем, не ностальгия, а сама его физическая, осязаемая суть, которая живет только в тепле младенца на руках. Слезы сами собой — без малейшей печали — выступили на глазах и покатились по щекам. Я не пыталась их смахнуть, лишь прижалась губами к его бархатистому теплому лобику, зажмурившись и вдыхая этот райский аромат. И в тот же миг я почувствовала руку Драко на своей спине. Он сидел рядом, не говоря ни слова, просто деля со мной это мгновение. Я посмотрела на него и увидела, что его собственные глаза тоже блестят в свете гирлянд. В них не было ни удивления, ни вопроса — только разделенная со мной нежность. Анжело, видимо, разбуженный сменой рук, пошевелился. Его карие глазки широко раскрылись и уставились на мое лицо с серьезным любопытством. Потом он протянул свою крошечную ручку, сжал и разжал пальчики-звёздочки и потрогал мою мокрую от слез щеку. — Смотри, — прошептал Драко. — Тебя коснулся ангел. Малыш что-то прогулил на своем языке, и в этих звуках было столько доверия и спокойствия, что мое сердце сжалось еще сильнее. В этом шумном веселом мире, под мерцающими огнями и томной музыкой, существовал только этот маленький островок тишины — он, я и Драко, чья рука по-прежнему согревала мою спину, словно говоря: «Я здесь. Я вижу. Я чувствую то же самое». Блейз вернулся через несколько минут — сияющий, слегка запыхавшийся, с расстегнутой верхней пуговицей рубашки. В его глазах плясали искорки, и он выглядел так, будто только что выиграл главный приз в лотерее жизни, а не просто потанцевал с собственной женой. Когда он забрал у меня Анжело, я почувствовала, как на месте теплого комочка на груди появилась прохлада, легкая физическая тоска по этому недолгому, но такому наполненному ощущению. Но Драко не дал этой грусти ни шанса. Его пальцы мягко сомкнулись на моей руке. — А теперь, — сказал он тихо, — наша очередь. Он повел меня на площадку, где под гирляндами кружились другие пары. Его рука легла на мою талию, притягивая близко, стирая сам намек на расстояние. Играла медленная песня — томная итальянская баллада, чьи мелодичные слова отзывались в душе светлой печалью. Она была знакома, словно звучала во сне, который я давно забыла. Мне вдруг стало до слез страшно показать Драко свое волнение, эту смесь восторга и щемящей боли от хрупкости моего счастья. Я прижалась щекой к его плечу, к мягкой шерсти его свитера, и закрыла глаза, позволив ему вести меня. В голове роились мысли о том, как невероятно уязвимо это счастье, свалившееся на нас словно из ниоткуда. Как ничтожен был шанс, что все сложится именно так правильно, так, как я уже и не смела надеяться на закате своих лет. — О чем ты думаешь, Грейнджер? — его голос, низкий и тихий, прозвучал прямо у моего уха, прерывая поток мыслей. Я не стала лгать. Подняла глаза, встречая его взгляд в наступающих сумерках. Гирлянды отражались в его зрачках маленькими золотистыми искрами. — О том, что не верится, будто этот миг реален, — прошептала я. — Какова была вероятность, что я успею застать тебя дома тем утром? Или что ты поедешь той дорогой мимо Ловера? Или что ты вообще заглянешь в тот паб с караоке? Порой мне так страшно думать, что все могло сложиться совершенно иначе, и мы бы не оказались вместе. — Грейнджер, Грейнджер, — он вздохнул, притягивая меня еще ближе. — Вечно ты все просчитываешь. Полагаю, вероятность этого всегда была пятьдесят на пятьдесят. Я удивленно хмыкнула, и он пояснил с улыбкой в голосе: — Либо мы встретились бы, либо нет. Больше никаких вариантов. Цепочка случайностей, совпадений… она бесконечна. Можно до сумасшествия довести себя, думая о том, что один неверный шаг — и все рухнуло бы. Но я предпочитаю смотреть на это иначе. Он сделал паузу, и его рука на моей спине провела успокаивающий круг. — Каждое из этих «случайных» решений: твое внезапное появление у меня тем утром, мое решение ехать той дорогой, даже дурацкий паб с караоке — это был не слепой случай, а выбор. Мой выбор — быть там, где могла оказаться ты. И твой — искать меня. Мы не просто сталкивались, Грейнджер. Мы шли навстречу. Пусть неосознанно и окольными путями. И я чертовски рад, — он прошептал это, и его губы коснулись моего виска, — что судьба, фортуна, или просто наше собственное упрямство оказались на нашей стороне. Его слова растворили последние остатки страха. Он не обещал вечного счастья, не гарантировал, что все всегда будет идеально. Но он говорили о главном: то, что между нами, — не случайность, а закономерность, выстраданная и заслуженная. Я снова закрыла глаза, уже не прячась от Драко, а просто наслаждаясь. Моё тело, сплетённое с его, двигалось само, как будто мы делали это тысячу раз. Под такт музыки и биение его сердца я отдалась ритму и этому чувству — что наш шанс «пятьдесят на пятьдесят» обернулся стопроцентной, единственно верной реальностью.