Глава 104

Весь видимый мир сжался до размеров этого золотого острова под закатным небом. За пределами колеблющегося света гирлянд царила бархатная темнота, и казалось, что ничего больше и не существует — только эта музыка, этот смех и Гермиона в моих руках. Но всему приходит конец. Один за другим гости стали подходить, чтобы обнять нас, похлопать по плечу, на прощание расцеловать в щеки с громкими «Ciao, belli!» и «A presto!». Нас отпускали, но ждали обратно. Наконец на террасе остались только мы, Блейз да сонная Марта с притихшим на руках Анджело. Малыш спал, уткнувшись носом в мамину грудь, его кулачки разжались, и он казался ещё более беззащитным и ангельским в полумраке. — Ну что, — сказал Забини и подмигнул мне. — Пора возвращать голубков в их любовное гнездышко. Мы тепло попрощались с Мартой и малышом и получили в ответ приглашение встретиться снова. Потом Блейз взял нас за руки, и последнее, что я увидел, — сияющее лицо сеньоры Клары, машущей нам с порога. А потом сжатие аппарации вырвало нас из тёплого, напоённого ароматами воздуха и через бесконечно долгую секунду бросило в прохладную гостиную деревянного дома в горах. Блейз стоял, оглядываясь, с довольной ухмылкой. — Ну вот и славно, — он потянулся, хрустнув позвоночником. — Доставил в целости и сохранности. — Спасибо, Блейз, — голос Гермионы прозвучал немного приглушенно, но с искренней благодарностью. — Это был… это был волшебный день. — Не стоит, — он отмахнулся, но было видно, что он тронут. Потом его взгляд упал на меня. — А ты, Малфой, не вздумай снова пропадать на полгода. Обещайте, что встретимся через пару недель. Хотя бы на обед. — Хорошо, — твердо сказала Гермиона, опередив меня. Блейз удовлетворенно кивнул. Затем шагнул ко мне и обнял, по-дружески похлопав по спине. — Береги ее, старина, — тихо прошептал он мне на ухо. — Обещаю, — так же тихо ответил я. Забини отступил, и на его лице появилась привычная беззаботная ухмылка. Он подмигнул нам обоим, столь красноречиво и двусмысленно, что Гермиона снова покраснела. Щелчок его аппарации прозвучал в тишине дома особенно громко. И вот мы остались одни, с гулом в ушах от прошедшего праздника. Я повернулся к Гермионе. Она стояла посреди комнаты, все еще в своем светлом платье, с сияющими глазами и счастливой усталостью на лице. — Я соскучился по тебе, — сказал я, преодолевая расстояние между нами и притягивая ее к себе. Мне не нужно было объяснять — она поняла без слов. Поняла, что за всеми этими улыбками, тостами и дружескими объятиями, мы оба жаждали одного — снова остаться наедине. Вернуть то единственное пространство, где нам не нужно было ни для кого ничего изображать. — А я — по тебе, — выдохнула она в ответ, и все ее тело подалось вперед, без тени сопротивления растворяясь в моих руках. Мой рот нашел ее губы. Они все еще хранили сладковатый привкус вина и того лимонного десерта, что подавали на празднике. Но под ним был ее собственный вкус, который сводил меня с ума. Она ответила мне с такой же пылкой жадностью, ее руки вцепились в ворот моего свитера, сминая его, притягивая ближе, теснее. Этот немой вопрос и ответ, эта мгновенная вспышка желания после долгого дня вынужденной сдержанности лишили меня последних остатков терпения. Я не хотел подниматься наверх. Мне было нужно здесь и сейчас. Не отрываясь от её губ, я подтолкнул Гермиону к массивному деревянному столу в гостиной. Её ягодицы упёрлись в край, и я поднял её, усаживая на столешницу. Она удивлённо пискнула, и я тут же заглушил этот звук поцелуем, ощущая, как её ноги раздвинулись, впуская меня. Я встал в этот жаркий промежуток, и даже через ткань брюк ощущая, как её бедра обхватили мои, притягивая ближе, ещё ближе. Простого жеста обладания — того, что она сама меня обвила, не спрашивая, не колеблясь, — оказалось достаточно, чтобы по моей спине пробежали мурашки, а в паху отозвалось пульсирующее напряжение. Мои руки скользнули вниз, нащупав подол платья Гермионы. Неторопливо я задрал его вверх, обнажая сначала ее колени, потом бедра, и наконец кромку белья. Воздух в комнате казался прохладным на её горячей коже, и я видел, как по ней пробежала мелкая дрожь, как напряглись мышцы живота, как соски заострились под тканью. Все мое внимание сосредоточено на ней: на шелковистой коже под моими ладонями, прерывистом дыхании, на тихих стонах, которые Гермиона выдыхает мне в рот. Она вся — готовность, томление и жар. Ее тело выгнулось навстречу прикосновению. Руки все крепче впились в мои плечи. Бедра задвигались в такт моим пальцам. Гермиона откинула назад голову, рассыпая волосы по плечам, закусила губу, чтобы не сдержать новый стон. Её шея — напряжённая, с бьющейся жилкой — открылась мне, и я припал к ней губами, целуя, покусывая, чувствуя, как её пульс бьётся у меня на языке. — Драко, — услышал я ее сбивчивый шепот. — Пожалуйста… Её пальцы наконец справились с пряжкой моего ремня, потянули вниз молнию. Я помог ей с застежкой и бельем, не разрывая поцелуя. Еще мгновение — и я в ней. Она выгнулась дугой, издав долгий низкий стон, от которого у меня закружилась голова. Я двигаюсь, медленно, осторожно, чувствуя, как её мышцы расслабляются, принимая меня целиком. Каждый толчок отдается в моём позвоночнике, затылке, кончиках пальцев. Её руки гладят мою спину, бока, грудь, царапают, сжимают. Её дыхание сбивается в такт моим движениям, а стоны всё громче, откровеннее — и я ловлю каждый из них. Моё собственное тело напряжено до предела. Горячая волна наслаждения набирает скорость, поднимаясь от низа живота к груди, к горлу. Я пытаюсь замедлиться, продлить, но Гермиона сжимает меня изнутри с такой силой, что я теряю контроль. Её бёдра поднимаются навстречу, впуская глубже, и мы вместе, взорвавшись, растворяемся в этом океане нежности, таком глубоком и необъятном, что мир вокруг исчезает. Мы замерли, сплетённые, тяжело дыша. Её лоб влажен, волосы прилипли к вискам, грудь вздымается, касаясь моей. Я чувствую, как её пульс бьётся там, где мы ещё соединены, как медленно затихают последние спазмы. Я поцеловал её в висок, в уголок губ, в закрытые веки. — Я люблю тебя, — мой голос охрип от частого дыхания. — Всем, что у меня есть. Она улыбнулась и посмотрела на меня влюбленными глазами. Время, казалось, остановилось, чтобы мы могли надышаться этой близостью. Камин догорал, угли потрескивали, и я думал, что этот момент мог бы длиться вечность. Но вечность кончилась, когда окно за спиной Гермионы полыхнуло розовым. Комната внезапно озарилась светом. Но не теплым и золотистым, как от камина, а холодным, неестественным, розоватым сиянием. Оно прошло сквозь стекло и сформировалось в воздухе в виде полупрозрачной совы. Межнациональный патронус. Внутри Британии они были серебристыми, но за ее пределами, особенно в странах с сильной магией земли, как Италия, часто принимали иные оттенки и формы — этот был цвета утренней зари, красивый, но тревожный. Когда сова открыла клюв, знакомый, полный беспокойства голос Поттера прозвучал в тишине, эхом разносясь по стенам гостиной: — Гермиона, с Молли случился приступ. Она в Св. Мунго. Мы уже там. Пожалуйста, приезжай. Гарри. Свет патронуса угас, оставив после себя резкий запах озона. Эффект был мгновенным и разрушительным. Тело Грейнджер подо мной превратилось из гибкого, отзывчивого в натянутую струну. Ее пальцы отпустили мои плечи. Я ощутил, как её кожа под моими пальцами похолодело, будто вся кровь отхлынула от поверхности. Её сердце, ещё секунду назад бившееся в унисон с моим, теперь колотилось неровно, испуганно, отчаянно. Гермиона медленно отстранилась, ее глаза, еще секунду назад полные страсти и неги, словно потухли. Она смотрела сквозь меня, будто через стены дома, прямо в больничную палату где-то в Лондоне. — Гермиона? — тихо произнес я, все еще не в силах поверить в этот внезапный обрыв. Она покачала головой, отказываясь принять реальность услышанного. Потом ее взгляд сфокусировался на мне, и в нем я увидел невыносимую боль, страх и холодное осознание. — Мне нужно… — ее голос был хриплым шепотом. — Мне нужно ехать. Сейчас же. Она сползла со стола, ее движения были резкими, механическими. Дрожащими пальцами поправила платье. Весь жар, вся страсть, что секунду назад наполняли эту комнату, испарились, уступив место безмолвному беспокойству. Наш волшебный вечер, наше уединение, наше счастье — все это в одно мгновение было разбито вдребезги тревожным голосом Поттера. Пока Гермиона, с застывшей маской на лице, металась по спальне, сгребая вещи в сумку с неестественной для человека скоростью, я бросился к камину. Связь с виллой Забини установилась быстро. Блейз, еще не успевший переодеться после вечеринки, выслушал сжатую информацию без лишних вопросов. — Лучито будет у вас через две минуты, — коротко бросил он, и его голова исчезла в пламени. Эльф появился быстро, как и было обещано. Он молча принялся помогать, аккуратно складывая забытые мелочи и водворяя на место предметы, сброшенные порывистыми движениями Гермионы. Когда сумки были собраны, он молча протянул нам свои длинные пальцы. Еще один рывок, давящая теснота — и мы в почти безлюдном магическом крыле международного аэропорта Флоренции. Пока оформляли документы на экстренный международный порт-ключ, Гермиона напоминала взведенную пружину. Она теребила край платья, вздрагивала от каждого звука и упорно смотрела куда угодно, только не на меня. Ее молчаливая отстраненность больно отзывалась в моей душе. Чтобы скрасить томительное ожидание, я мягко взял ее под локоть и повел в маленькое кафе в углу зала. Мы сели за столик у стеклянной стены, за которой в ночи мерцали огни взлетно-посадочных полос. Я заказал два эспрессо. Густая жидкость в крошечных чашках обладала концентрацией, способной, наверное, растворить подкову. Мы пили молча, и горечь напитка на языке была ничто по сравнению с горечью в душе. Я не выдержал и протянул руку через стол, накрыв холодные, беспокойные пальцы Гермионы своей ладонью. Сначала она попыталась отдернуть руку, но затем сдалась, позволив мне сжать ее. Я поймал ее взгляд, заставил посмотреть на меня. — Ты жалеешь? — спросил я тихо, зная ответ, но отчаянно нуждаясь его услышать. Я буквально видел, что творилось у нее внутри: глубокое, иррациональное чувство вины за то, что она была счастлива, пока кому-то из ее семьи, ее старой жизни, было плохо. Она посмотрела на наши руки, затем медленно переплела свои пальцы с моими, сжимая их с чуть болезненной силой. Когда она подняла на меня глаза, в них уже не было паники — только усталость. — Нет… Нет, Драко, я не жалею, — голос был низким, но уверенным. — Просто, понимаешь, это… — она замерла, не в силах подобрать слова, которые могли бы описать это раздирающее противоречие. — Понимаю, — закончил я за нее. — Это сложно. Больше ничего не нужно было говорить. Она кивнула, и в ее глазах блеснула благодарность за то, что я не требую объяснений. Мы допили эспрессо в тишине, держась за руки через стол, как двое потерпевших кораблекрушение, зацепившихся друг за друга перед лицом нового шторма. Наше итальянское убежище осталось в горах, а впереди, в туманном Лондоне, ждала суровая реальность. Но пока наши пальцы были переплетены, я знал — мы справимся.

***

Магический терминал Хитроу все так же был наполнен суетой пассажиров, мельканием табло порт-ключей и указателей, как в день нашего отъезда. Когда теснота зоны досмотра и гул чужой речи остались за спиной, мы оба невольно выдохнули. Здесь, в Лондоне, тревога обрела конкретные очертания, казалась менее иррациональной и более управляемой. Сейчас Гермиона уже не напоминала взвинченную струну. Ее движения были собранными, взгляд — сосредоточенным, хотя тень тревоги не покидала ее лица. Она была в своей стихии: на пороге кризиса, готовая к действию. Но прежде чем выйти в каминный зал, она вдруг остановилась и мягко потянула меня в сторону, в относительно тихий угол у гигантского окна, за которым хлестал ночной дождь. — Драко, — ее голос дрогнул, и она сделала паузу, собираясь с силами. — Мне будет нужно несколько дней. Чтобы оценить ситуацию, помочь Джинни, чтобы разобраться со всем… и… — она не договорила. Ее глаза наполнились слезами, в которых смешались усталость, страх и мучительная неловкость за то, что она вынуждена это говорить. Мне не потребовалось больше ни слова. Я просто обнял ее, прижал к себе, позволив ей уткнуться лицом в мое плечо, впитать его тепло. Я чувствовал, как мелкая дрожь пробегает по ее спине. — Я буду ждать, сколько потребуется, — сказал я тихо, вкладывая в эти простые слова всю нежность, всю верность и все терпение, на которое был способен. Гермиона шмыгнула носом, отстранилась и провела рукой по глазам, смахивая слезы. — Напишу тебе, как только смогу, — сказала она уже более твердым тоном, возвращая себе контроль. — Хорошо, — кивнул я. — И если я буду тебе нужен… — Ты мне нужен, — перебила она стремительно. — Всегда. Больше не было нужды в словах. Вместо ответа я снова притянул ее к себе и поцеловал. Это был не страстный поцелуй, каким он был всего несколько часов назад, а какой-то другой — долгий, нежный, полный обещания и прощания одновременно. В нем было «возвращайся», «я здесь» и «мы справимся». Потом она взяла свою сумку, поправила ремень на плече. Ее пальцы на мгновение сжали мою ладонь в последнем рукопожатии. Она повернулась и пошла прямой и гордой походкой, которую я так любил, в сторону каминов. Я сжал руку в кулак, пытаясь удержать тепло её пальцев, но оно уже ушло. Вокруг гудели голоса, объявления, шаги. А я стоял один в шумном зале, и пытался осознать всю горечь этого внезапного конца. Но на дне души, несмотря на тревогу, теплился крошечный и яркий огонек — ее слова: «Ты мне нужен. Всегда».