Глава 105

Зеленое пламя камина перенесло меня из тесного зала прилетов прямо в пахнувший зельями и тревогой холл Св. Мунго. Холодный свет ламп резал глаза, и я на секунду зажмурилась, пытаясь перестроиться. Сердце бешено колотилось, в висках стучало, а в горле стоял комок. Я подбежала к стойке регистрации, и подошвы сапог противно заскрипели по кафелю. — Молли Уизли? — голос вышел хриплым, пришлось прочистить горло. — Пожалуйста, где её палата? Администратор с усталым лицом мельком взглянула на пергамент и безразличным жестом указала вглубь коридора. — Крыло интенсивной терапии. В конце налево. Каждый шаг по скользкому кафельному полу отдавался эхом в моей душе. Тяжесть нарастала с каждым мгновением, с каждым вдохом, пахнущим болезнью. И вот я увидела их. В тускло освещенной зоне ожидания, на потрепанных пластиковых креслах: Джинни, вся сжавшаяся в комок, с заплаканным лицом, Гарри, с мрачным видом, державший ее руку; Джордж и Анжелина, сидевшие в гробовом молчании, их плечи были безвольно опущены; Чарли с пустым выражением на лице. И Рон. Он стоял, прислонившись лбом к стене с таким отчаянием, что у меня сжалось сердце. Едва я сделала шаг в их сторону, Рон резко обернулся. Его глаза, красные от усталости и слез, широко раскрылись. И вместо приветствия, он бросился ко мне с упреком. — Где ты была, Гермиона? Мы не могли до тебя дозвониться! Ни патронусы, ни совы не добирались! Его голос был хриплым и громким в тишине больничного коридора. Внутри меня всё всколыхнулось — злость, вина, стыд, всё вместе. Я была в Италии. Я была с Драко. Я была счастлива, пока здесь страдала женщина, которая любила меня. — Я была за границей, Рон, — сказала я, изо всех сил стараясь, чтобы мой голос звучал ровно, хотя внутри все дрожало. — Как Молли? Но он, казалось, не услышал моего вопроса. Его мозг, воспаленный от горя, зацепился за единственную понятную ему деталь. — За границей? Что ты там делала? В груди у меня вспыхнуло ядовитое возмущение. Здесь, в двадцати шагах от палаты, он устраивал допрос. — Меня пригласили на день рождения, — отрезала я, выбрав ту часть правды, которую была готова открыть здесь и сейчас. Сердце же бешено стучало, выбивая «Дра-ко, Дра-ко». — Рон, скажи мне о Молли, пожалуйста. И где сейчас Хьюго? Мой строгий тон как всегда подействовал. Он отступил на шаг, и все напряжение разом ушло из его плеч. Руки безвольно опустились вдоль тела. — Хьюго в «Норе», а мама… — его голос сорвался в шепот. — Мама умерла двадцать минут назад. Слова острой спицей вошли мне под левую лопатку. Мир не рухнул, не взорвался. Он просто оглох. Звуки больницы — отдаленные шаги, приглушенные голоса — всё исчезло. Я стояла, не в силах пошевелиться, чувствуя, как ледяная волна накатывает на меня, смывая возмущение, стыд, всё… оставляя только немую вину. Я опоздала. Всего на двадцать минут. И эти двадцать минут стоили последнего «прощай» женщине, которая была мне второй матерью. Если бы я не поехала в Италию. Если бы осталась в Лондоне. Если бы не выключила телефон. Если бы, если бы… Бесконечная череда упрёков, которые я сама себе выставляла. Я знала, что это иррационально. Молли болела уже давно, сердце сдавало. Приступ мог случиться в любой момент. Но логика не работала там, где говорила вина. Тишину нарушил сдавленный горловой звук, вырвавшийся из Джинни. Гарри тут же обнял ее крепче, прижав к себе, а его собственное лицо стало маской сдержанной боли. И тут мой взгляд упал на Джорджа и Чарли. Они сидели, уставившись взглядом в пол, и в глазах обоих не было ни слёз, ни даже горя. В них отражалась та пустота, что поселилась после смерти Фреда и не уходила все эти годы. И я поняла. Все они — Рон, Джинни, Джордж, Чарли — не просто потеряли мать. Сейчас они заново переживали все предыдущие утраты. И боль от смерти Артура, такая же внезапная три года назад, накладывалась на новую рану, разрывая души в клочья. В этот момент что-то щелкнуло во мне. Острая тяжесть отчаяния и вины сменилась холодной решимостью. Кто-то должен был взять на себя рутину смерти, чтобы дать остальным возможность просто… горевать. Я посмотрела на Гарри, и в его глазах прочитала то же самое. Он кивнул мне, без слов передавая ту же мысль: «Я с тобой». — Хорошо, — сказала я. — Гарри, ты займешься здесь? Документы… все необходимое. — Да, — коротко бросил он, отпуская Джинни и делая шаг в сторону коридора с администратором. Я подошла к своим родным, к семье, которая сейчас рассыпалась на части. — Рон, Джинни, Чарли, — я мягко коснулась их плеч. — Отправляйтесь в «Нору», к детям. Будьте с ними. Мы с Гарри со всем справимся здесь. Они не спорили. Они были слишком разбиты, чтобы сопротивляться. Джинни лишь кивнула, утирая слезы рукавом. Рон посмотрел на меня потерянно и молча поплелся за сестрой. — Джордж, — позвала я тихо, присев перед ним. — Тебе нужно быть с семьей. Анжелина, отведи всех домой, пожалуйста. Она кивнула и подняла Джорджа, который покорно, как сомнамбула, пошел за ней. И вот я осталась одна в коридоре. Пока Гарри разговаривал с целителями, подписывая необходимые пергаменты, я принялась действовать. Отправила патронуса в Министерство, чтобы уведомить о чрезвычайной ситуации в семье и взять отгулы для нас. Связалась с Перси и Биллом, и рассказала им о матери. Договорилась с похоронным бюро «Пламя Феникса», самым уважаемым среди старых волшебных семей, о визите в самое раннее время. Уже утром голосом, не терпящим возражений, я диктовала детали о погребении Молли, выбирала гроб из темного полированного дуба — такой же, как был у Артура. Подбирала последний наряд, последний букет и распоряжалась о поминальной службе. От осознания того, что я больше не буду «ее дочерью» было невыносимо. Но я сжимала зубы и продолжала. Я делала это для них. Для семьи. И отчасти — для себя, чтобы доказать, что даже когда мир рушится, я все еще могу стоять твердо. Всё это время меня поддерживала мысль о том, что где-то там ждал Драко. И его ожидание, его тихая вера в меня были тем спасательным кругом, что не давал мне самой утонуть в море горя, бесконечных формальностей и скорбных приготовлений.

***

В «Норе» было непривычно тихо. Домашняя магия Молли ушла вместе с ней — я поняла это по звуку. Вернее, по его отсутствию. Не слышалось ни мерного стука спиц, ни шороха метлы, ни звона посуды. Тишина давила на уши, вызывая странное чувство — будто дом задержал дыхание и забыл, как выдохнуть. Но отсутствие звуков не означало отсутствия жизни. Потому что вскоре дом наполнился. Огромная семья стала собираться с разных уголков мира. Билл и Флёр прилетели с детьми из Франции. Перси с семьей — из Штатов. Многочисленные Пруэтты из Уэльса — троюродные, двоюродные, все те, кого Молли упоминала в разговорах, а я никогда не видела вживую. Но были не только родственники. Друзья, соратники, бывшие коллеги Артура по Министерству, члены Ордена Феникса. Десятки писем с соболезнованиями заполнили корзину у камина, и всё прибывали, прибывали. Цветы от тех, кто не смог приехать, покрыли подоконники, столы, даже пол в гостиной, потому что их было слишком много. Молли была родной для очень многих. Это не было преувеличением. «Нора» оказалась не в состоянии вместить всех, кто хотел отдать последний долг уважения. И внезапно эта бытовая суета — та, с которой так, казалось бы, легко справлялась Молли, — стала для нас настоящим спасением от скорби. Мужчины на улице взялись за палочки и молотки, возводя временную пристройку из зачарованных досок. Женщины в доме кружили по кухне. Анжелина чистила рыбу. Флёр, забыв о своей элегантности, месила руками тесто для пирогов. Джинни, бледная, с запавшими глазами, мариновала мясо. Я сама мыла посуду. Горячая вода обжигала руки, и это было хорошо — так я хотя бы чувствовала что-то, кроме сосущей тяжести в груди. Мы готовили еду, обустраивали комнаты, раскладывали постели, колдовали над мебелью и бельем — надо было накормить и устроить почти шестьдесят человек. Все наши дети были рядом и по-своему участвовали в домашней работе: девочки выколачивали коврики, протирали пыль и мыли полы; мальчики — чистили камин и носили дрова в дом. Все разговоры были о Молли, но в них не было слёз и тех надрывных причитаний, которые разрывают сердце. Это были воспоминания. О том, как она учила готовить — не просто по рецептам, а с душой, приговаривая: «Любовь — это главный ингредиент». Как учила вязать: мои первые шарфы были ужасны, кривые, с дырами, но она все равно хвалила меня. Показывала, как вести хозяйство так, чтобы это было не рутиной, а заботой о тех, кто тебе дорог. Мы помнили, как она журила сыновей (а потом и внуков) за постоянные эксперименты с вредилками. «Бесенята, вы сожжёте этот дом, честное слово!» — но в этом упрёке было столько любви, что никто и не думал прекращать свои занятия. Молли всегда находила мудрое и доброе слово для каждого — родного и гостя. Во всех этих воспоминаниях были скрыты слова благодарности, на которые не нашлось места и времени, пока она была жива. Мы говорили их сейчас, в прошедшем времени, и это было горько, но и целительно. Потому что Молли жила в каждом из нас: в нашей памяти, в наших привычках, в наших детях.

***

Только поздним вечером следующего дня, когда все ритуальные заботы остались позади — визит в похоронное бюро и церковь, бесконечные списки гостей, первые приезды родственников с их соболезнованиями и слезами — я наконец смогла выдохнуть. Вернее, не выдохнуть, а просто перестать сжимать все мышцы в один тугой комок. Мы с Розой лежали на одной кровати. Я была бесконечно благодарна Джинни за ее тактичность — она без лишних слов отвела для нас отдельную комнату, не пытаясь навязать нам с Роном былую близость. Роза, которая примчалась из Глостершира рано утром, теперь мирно посапывала, отвернувшись к стенке. Ее присутствие было тихим утешением и напоминанием о том, что жизнь, несмотря ни на что, продолжается. В доме наконец воцарилась тишина, нарушаемая лишь скрипом половиц и приглушенными голосами из кухни, где мужчины, наверное, пили виски. Я лежала на спине, уставившись в потолок. Напряжение последних суток медленно покидало тело, оставляя после себя опустошение и дрожь в коленях. И тогда я потянулась к тумбочке за телефоном. Экран засиял холодным синим светом, открывая переписку с Драко. Последнее сообщение было от него, отправленное сразу после нашего расставания: «Доберись благополучно. Я здесь». Больше ничего. Ни вопросов, ни требований отчета. Просто — «Я здесь». Всего два слова. А я чувствовала их всем телом — как его руку на своей спине, как его дыхание на своих волосах. Он был далеко, но казалось, что рядом. Достаточно близко, чтобы я не развалилась. Пальцы сами потянулись к клавиатуре. Мне не нужно было ничего придумывать, искать слова. Я просто описала то, что чувствовала, зная, что он поймет. «Похороны послезавтра. Сегодня был самый долгий день в моей жизни. Кажется, я подписала и организовала все на свете. Старалась быть сильной для всех, а сейчас лежу и не могу уснуть. Просто… спасибо. За то, что ждешь». Я отправила сообщение и закрыла глаза, прижимая телефон к груди. Не стоило ждать мгновенного ответа — была уже глубокая ночь. Но сама мысль, что эти слова сейчас долетят до него, согревала изнутри. Смартфон издал тихий гудок — пришло новое сообщение. «Мне жаль, что тебе пришлось через это пройти. Все, что ты сделала — это больше, чем кто-либо мог бы требовать. Я тебя очень жду.» Я перечитала сообщение ещё раз, потом зажала телефон в ладони, чувствуя ребристый край корпуса. Рядом посапывала Роза. Где-то внизу всё ещё тихо разговаривали мужчины. А я лежала и смотрела в потолок, сжимая эту маленькую коробочку, как будто она могла передать тепло. И постепенно — не сразу, а медленно, как засыпает уставшее животное — моё дыхание выровнялось. Сообщение Драко стало единственной ниточкой, связывающей этот дом скорби с тем миром, где еще существовала надежда и любовь.

***

День похорон остался в моей памяти вспышками — как старые колдографии, выцветшие по краям. Утром мы собирались в гостиной «Норы», уставленной вазами с цветами. Было странно непривычно смотреть на наших девочек — внучек и правнучек Молли — облаченных в черное. Роза часто поправляла воротник платья, и её пальцы слегка дрожали. Роксана гладила плечи Лили, которая нервно теребила манжеты на рукавах. Виктуар и Доминик вплетали банты в тонкие косички своих малышек. И было вовсе не странно видеть взрослых в трауре. Их плечи уже привыкли носить груз потерь. Скорбеть — это просто ещё одна роль. Ещё одна маска, которую надеваешь, когда мир вокруг рушится, но ты должен стоять. Но дети, особенно самые младшие… Смерть ещё вызывает в них естественный животный ужас. Глядя на них, думала: я была намного младше Розы, когда впервые с ним познакомилась. С горем. С его липкими холодными пальцами, которые сжимают горло и не отпускают. Но я быстро привыкла. Днем была служба в церкви с цветными витражами и старыми дубовыми скамьями. Мне казалось это верным выбором. Ведь неважно, волшебник ты или магл — Бог един для всех. И есть что-то правильное, когда в последний путь тебя провожает не чиновник Министерства с пафосной речью о военных подвигах, а старик-священник с молитвой о вечном покое и вечной памяти. После пастора слово взял Кингсли Бруствер. Он был стар — старше, чем я его помнила, — почти слепой, грузно опирался на трость. Но голос его всё ещё гремел под сводами церкви. Он говорил о доблести и чести, какую Молли показала во время войны. О её скрытой силе, которую она без сомнения передала свои детям. «Такие женщины, — сказал Кингсли, — держат мир». Я рассеянно слушала его пафосные слова, почти не вникая. Мои мысли были заняты другим: Молли ненавидела войну. Она потеряла в ней сына, и никакая «доблесть» не была ценой, которую стоило платить. Когда дошло до речи от имени детей, на кафедру поднялся Гарри. Бледный, но с прямой спиной. Казалось, он единственный из нас мог держать себя в руках. Он говорил о том, как Молли приняла его в семью. Как кормила его и ругала за то, что он плохо ест. Как поддерживала и защищала, даже когда он повзрослел. И как отдала ему самое ценное сокровище — свою дочь. На этих словах все немножко выдохнули, послышалось даже несколько смешков. И когда он посмотрел на Джинни, она сквозь слёзы улыбнулась ему. В конце службы подошла моя очередь. Я поднялась на кафедру, и мир качнулся. Адреналин, который поддерживал меня последние дни перестал действовать в самый неподходящий момент. Сердце колотилось, ноги стали ватными, а в ушах шумело. В нос ударил запах старого дерева и ладана — такой густой, что закружилась голова. Я положила ладони на деревянный край кафедры, ощутив под пальцами холод и мелкие царапины. Что я могла добавить к тому, что уже было сказано? К молитве священника о жизни вечной, к речи Гарри, заставившей всех на секунду улыбнуться, к голосу Кингсли, вещавшему о силе человеческого духа. Под слоем своего возраста и статуса, я была просто… женщиной, которую приняли в семью, когда у меня не осталось своей. Я посмотрела в зал. В первом ряду сидели Джинни, Рон, Джордж, Чарли, Перси и Билл. Их лица были бледными, глаза — красными от слёз. А за ними — все остальные: невестки, внуки, правнуки, племянники, друзья, близкие. В проходах и вдоль стен тоже стояли люди, многих я не знала. Для каждого здесь Молли была важна по-своему. Я перевела взгляд на свои руки, сжимающие края кафедры, и поняла, что не могу говорить ни о войне, ни о подвигах, ни о доблести. Я должна сказать о том, чем Молли была важна для меня. — Здесь уже звучали слова о том, какой Молли была отважной, храброй, самоотверженной, — голос мой был хриплым, но не дрожал. — Я же хочу сказать о том, какой матерью она была. Ведь материнство — это не только родить ребенка. Это каждый день выбирать любовь. Выбирать заботу, когда нет сил. Выбирать терпение, когда хочется опустить руки. Выбирать прощение, когда простить невозможно. И Молли выбирала это каждый день. Для своих детей, их друзей — для всех нас. Она не делила детей на своих и чужих. Для неё каждый голодный получал еду, каждый напуганный — объятие, а потерявшийся — дом. В этом и была её настоящая сила — огромное любящее сердце. Оно вмещало всех, и от этого никогда не становилось меньше. Я сглотнула — в горле встало что-то твёрдое, мешающее говорить, — но заставила себя продолжить. — Пусть я никогда не называла её мамой, но она была ею. Не на словах, а на деле. И рядом с ней я сама научилась быть матерью. Я смотрела на неё и понимала: вот как надо. Вот как любят. И поэтому она стала частью того, как я люблю своих детей, и как они любят меня. Краем глаза я заметила, как Джинни вытирает щёки, не отрывая от меня взгляда. — Спасибо, Молли, за то, что научила меня, что настоящая сила матери — не в том, чтобы быть идеальной, а в том, чтобы быть рядом, любить без условий. И знать: даже когда мы прощаемся, эта любовь никуда не уходит. Я шагнула назад, кивнула священнику и пошла на своё место. Каждый шаг давался с трудом — ноги были тяжёлыми, будто налитыми свинцом. Я села рядом с дочерью, и она взяла меня за руку. Её пальцы были теплыми и крепкими. Я опустила голову, чтобы никто не видел, как дрожат мои губы. Роза сжала мои ладони сильнее, и я почувствовала, как её тепло возвращает меня в этот мир. Туда, где есть боль, но есть и любовь.

***

Был поздний вечер, когда почти все гости разъехались. Мужчины курили в беседке у дома. Дети разошлись по комнатам. В гостиной, у догорающего камина, сидели только мы с Джинни. Чай в наших кружках давно остыл, но мы не поднимались, чтобы поставить его греться. Мы даже не говорили, просто сидели, глядя на огонь, который медленно умирал, превращаясь в угли. Ни одна из нас не спешила идти спать не потому, что мы не устали. Хотя обе валились с ног — от слёз, разговоров и соболезнований — мы боялись признать, что этот день закончился. Что вместе с ним закончилась и та зримая связь, которая оставалась у нас с Молли — возможность быть рядом с ней в последнем прощании. Пойти спать — значило отпустить не только тяжесть похорон, но и эту светлую печаль. А мы пока не были готовы. — Расскажи, как прошел твой уикэнд? — внезапно попросила Джинни. — Ну, то есть как у вас все было до того, как… — ее голос затих. Её лицо было бледным, под глазами залегли тени. Я знала, почему она спрашивает именно сейчас. Горькая пустота после похорон разъедала душу, и Джинни просто хотелось чем-то заполнить это пустое пространство. Чем-то живым. Чем-то, что не пахло ладаном и могильной землёй. Я тяжело сглотнула. — Ты не обязана отвечать, — добавила она быстро. — Я просто… Я не раскрыла Рону причину твоего отъезда. Сказала, что не знаю… — она запнулась. — Ты была так счастлива в тот вечер, когда мы говорили по камину. Я не хотела это отнимать. У меня защипало в носу. Я сжала кружку крепче, холодный керамический край впился в пальцы, оставляя белые следы на коже. — Это долгая история, — сказала я, глядя в камин, где на углях ещё тлели красные глазки. — Рассказывай, времени полно, — горько усмехнулась Джинни. — Мне нужно… не знаю. Что-то, что не про маму. Я поняла, о чем она. Что ж… этого разговора было не избежать. — Мы давно знакомы, но много лет не виделись, — начала я, стараясь сгладить то, что будет дальше. — Встретились случайно в прошлом году. Сама не знаю, как это случилось… Мы много говорили, и как-то все само произошло. Джинни пристально смотрела на меня. Её брови были нахмурены, а пальцы сжимали подлокотник кресла. — Тогда между нами ничего не было, — поспешно добавила я, хотя знала, что это не совсем правда. — Да и не могло быть. Я была замужем. Он — женат. — Это из-за него ты развелась с Роном? — спросила Джинни со свойственной ей прямотой. — Нет, не из-а него. Точнее совсем не из-за него, — ответила я, чувствуя, как сердце начинает биться чаще. — Просто та встреча что-то изменила в моей голове. Я будто увидела свою жизнь со стороны. Услышала себя, наверное, впервые в жизни, — я посмотрела на подругу, ища понимания. — Ты знаешь, наш с Роном брак уже давно дал трещину, и мне казалось, что моя жизнь кончилась. А он… он просто показал, что я еще молода, могу быть любима. Что у меня есть будущее. Джинни продолжала сверлить меня взглядом, ожидая, самого главного — имени. — «О-он», — повторила она, растягивая слог. — Гермиона, кто он? Говорить о Драко казалось предательством. Но врать Джинни — тоже. Я смотрела на неё, понимая, что следующее слово может разрушить многое: дружбу, доверие — всё, что строилось годами. Но скрывать больше не было сил. В ушах шумело, и я на секунду зажмурилась, чтобы собраться. Сделав вдох, я призналась. — Это Малфой. — Ты была всё это время с Малфоем? — голос её был низким и шипящим. — С чёртовым Пожирателем Смерти? Слова Джинни больно резанули слух. Подсознательно я догадывалась, что она будет выражаться в подобном роде. Но всё равно было больно. Вместо ответа я кивнула. — Поверить не могу, — Джинни встала и, всплеснув руками, принялась ходить по гостиной. — Ты и Малфой. Это… это безумие! Его отец хотел убить тебя! Он сам… — Я знаю, — перебила я, чувствуя, как внутри поднимается обида. — Я знаю всё это. Но он изменился. Он… — Изменился? — она резко развернулась ко мне, и в её глазах блеснула злость. — Ты сама-то в это веришь? — Верю, — сказала я твердо. — Я это точно знаю, Джинни. Она остановилась, тяжело дыша и глядя на меня исподлобья. Наверное, поэтому я не сдержалась и выдохнула то, что вертелось на языке еще с того вечера, когда Гарри раскрыл нас: — Честно говоря, я думала, что Гарри тебе сказал. Джинни остановилась с открытым ртом, с руками, повисшими вдоль тела. — Гарри в курсе? Ты рассказала Гарри, но не мне? — Я не говорила, — принялась оправдываться я. — Он сам случайно узнал. — Случайно, — повторила Джинни, и в её голосе не было веры. — Клянусь, Джинни. Я не собиралась скрывать это от тебя. Просто… — я замолчала, подбирая слова, но все они были не те. — Это всё так сложно… — Если тебе сложно открыться мне, как ты расскажешь детям? Рону? — Джинни покачала головой, и в её голосе слышалось разочарование. — Что я должен узнать? — раздался низкий голос от порога. Я вздрогнула и обернулась. В дверях гостиной стоял Рон. Сколько он там стоял? Что слышал? Его лицо было осунувшимся, красные глаза провалились в тени, а всклокоченные рыжие волосы торчали в разные стороны. За его плечом виднелся Гарри, мрачный, с плотно сжатыми губами и взглядом, который метался от меня к Джинни и обратно. Джинни вздохнула и опустила глаза. Теперь уже поздно было отступать. Я встала с дивана, чувствуя, как дрожат ноги. — Рон, я… — начала я, но он перебил. — Что ты от меня скрываешь, Гермиона? — его голос был ровным, но в этой ровности чувствовалось напряжение, готовое вот-вот взорваться. — Джинни сказала: «Как ты расскажешь Рону?». Что расскажешь? Я посмотрела на Гарри — тот едва заметно покачал головой: не сейчас, не так. Но выбора не было. — Я встречаюсь кое с кем, — сказала я, глядя прямо на Рона. — Это серьёзно. Он замер. Казалось, даже перестал дышать. — С кем? — спросил он, и его губы скривились в нервной усмешке. — С кем, Гермиона? Я сглотнула. Горло пересохло, в висках стучало так сильно, что я чувствовала пульс в языке. — С Драко Малфоем, — сказала я, и звук его имени в тишине гостиной был подобен грохоту камнепада. Рон не закричал, не бросился. Он просто смотрел на меня, и я видела, как расширяются его зрачки, как дёргается скула от судороги. — Значит все-таки Малфой, — тихо сказал он, но голос тут же набрал силу. — Ты же клялась, Гермиона. Уверяла, что он здесь не при чем. А сама… бежишь к нему, как только мы развелись?! Я не знала, что ответить. Рон был прав: я побежала к Драко, как только получила письмо о разводе. Не дав себе времени, чтобы подумать. Не позволив лишний раз оглянуться на приличия. — Я же говорил, — сказал он сипло. — Ты забыла войну. Забыла, какую цену мы заплатили! — Я заплатила свою цену, Рональд. Он на секунду опешил, но ярость пересилила. — Тогда почему?! Почему, чёрт возьми, ты выбрала его?! — Потому что я выбрала жизнь, — выдохнула я, чувствуя, как слова рвутся из груди вместе с воздухом, которого мне вдруг стало не хватать. — Я выбрала жить — здесь и сейчас. А не только дышать воспоминаниями о войне и носить траур по прошлому. Я и так несу эту боль в себе каждую секунду. Но не хочу, чтобы она управляла всеми моими решениями. — Ты обезумела, Гермиона! Он тебя околдовал. Я не могу… — задыхался Рон. — Не могу поверить, что ты связалась с этим поганым хорьком! — Я выбрала не хорька. Я выбрала человека, который хочет быть рядом и делает для этого всё. Который… — я замолчала, чувствуя, что говорю лишнее, но остановиться уже не могла. — А я, значит, делал недостаточно?! — выкрикнул он, шагнув ко мне. В груди у меня всё оборвалось. Голова кружилась сильнее, виски ломило, перед глазами поплыли тени. Я опустилась на диван, чувствуя, как подкашиваются ноги. Сил не было ни на спор, ни на оправдания, ни на то, чтобы защищать свой выбор перед человеком, который никогда его не поймёт. — Рон, сегодня все устали. Давай вы вернетесь к разговору в другой раз? — мягко вмешался Гарри. В пылу ссоры я забыла, что он и Джинни все еще оставались в комнате. — Нет! — рявкнул Рон, резко разворачиваясь к нему. — Я хочу услышать, как она объяснит детям, что трахается с человеком, который издевался над ней много лет? Чей отец чуть не прикончил тебя, Гарри! Чья безумная тётка чуть не убила Джинни! Сказать о том, что дети в курсе наших отношений и не против, было бы лишним. Я смотрела на искажённое лицо Рона, на его дрожащие руки, на ту боль, которую он выплёскивал словами, и вдруг поняла: он не меня ненавидит. Он ненавидит то, что я хотела двигаться дальше, когда он застрял. — Потому что он чертов Малфой! — рявкнул Рон, и его лицо покраснело, пошло пятнами. — Потому что его семья — это зло, которое едва не уничтожило мир! Потому что я не могу… я не могу смотреть на тебя, зная, что ты… — его голос сорвался, и он отвернулся, уронив голову. В комнате повисла тишина, такая плотная, что было больно ушам. — Ты не имеешь права, — мой голос прозвучал ровно, хотя внутри всё дрожало. — Ты не имеешь права судить меня, Рон. Потому что ты не был рядом. Потому что я была одна годами. И да, я встретила человека, который заставил меня вспомнить, что я живая. И если для тебя это предательство — что ж, значит, так и есть. Но я не буду извиняться за то, что хочу быть счастливой. — Счастливой? — выплюнул он ядовито. — С Малфоем? Ну что ж… Надеюсь, твоё счастье стоит того, чтобы все отвернулись от тебя. — Рон! — резко сказал Гарри. — Хватит. — Что — хватит? — Рон развернулся к нему, и в его глазах вспыхнула новая волна ярости. — Ты знал? Знал и молчал? — Знал, — спокойно ответил Гарри, не отводя взгляда. — И молчал, потому что это не моё дело. И не твоё. — Не моё? — рассмеялся Рон с надрывом. — Она — мать моих детей! Она изменяла мне с Пожирателем Смерти! — Никто тебе не изменял, — устало сказал Гарри, и я заметила, как он потёр переносицу, будто у него болела голова. — Всё началось уже после развода. И это не твоё дело, с кем она теперь встречается. Вы уже не вместе. Рон открыл рот, чтобы что-то сказать, но передумал. Он переводил взгляд на меня, на Джинни, на Гарри — и в его глазах было одиночество. Безвыходное одиночество человека, который только что понял, что остался один. — Вы все против меня, — прошептал он с горечью. — Даже ты, Джинни. — Я не против тебя, — мягко сказала она. — Я за то, чтобы Гермиона была счастлива. И если ей нужен Малфой для этого — это ее дело. Рон постоял ещё секунду, глядя на меня. В его взгляде было всё: злость, боль, обида, разочарование. А потом он развернулся и вышел, хлопнув дверью так, что задрожали стёкла. Гарри бесшумно вышел следом — я услышала, как он заговорил с ним в прихожей, приглушённо, успокаивающе. Джинни сидела, не поднимая глаз, теребила край свитера. Я опустилась на диван и зажмурилась. В ушах все еще звенел обвиняющий тон Рона. И вдруг, сквозь этот гул, пробилась мысль. Горькая и одновременно смешная — если бы можно было смеяться в такой день. Тридцать лет назад я стояла против Драко и защищала Гарри, Рона, себя. Защищала всех, кого он оскорблял, унижал и презирал. Я смотрела на него с ненавистью и презрением, которое не хотела скрывать. А теперь? Я сижу в доме, где прошла половина моей жизни. Среди людей, которые стали мне семьёй. И только что я защищала его — того же самого человека — перед лицом самых близких. Я защищала Драко. И себя. Себя — в его объятиях, в его словах, в его молчаливом ожидании. Если бы кто-то сказал мне тогда, после того как моя ладонь обожгла его щёку, что через тридцать лет он станет для меня самым важным человеком… я бы ни за что не поверила. Но вот она я. В чёрном платье, с красными глазами и огромной дырой в груди — там, где когда-то жила Молли, а теперь поселилась пустота. И где-то рядом с этой пустотой живёт он. Тот, кого я ненавидела. Тот, кого я защищаю. Тот, кого полюбила. Время, как круги на воде, замыкает петлю. И вот уже ты стоишь по ту сторону баррикады, и тебе всё равно, что было раньше. Потому что важно только сейчас. И сейчас — я сделала выбор. И не жалею. Я медленно поднялась, чувствуя, как затекли ноги. Сделала шаг к окну, потом другой. За стеклом, в серой апрельской мгле, качались голые ветки яблони. Её посадила Молли через год после Фреда. «Яблоня — дерево жизни, — сказала она тогда. — Посадишь — и будешь знать, что всё продолжается». Всё продолжается. И я продолжаюсь. Через боль, потерю, непонимание. И через любовь, которая растет во мне. Я смотрела на яблоню и думала о том, что новый день уже начался, хотя все еще было темно. Что в этом новом дне мне нужно попрощаться с Хьюго, проводить Розу до вокзала, вернуться к работе, а потом… я поеду туда, где меня ждут.