Глава 106

Дни без Гермионы текли неестественно долго и тягуче, словно время само по себе заболело и замедлило ход. Первые сутки я провел в каком-то оцепенении. После возвращения осталось физическое ощущение потери — будто оторвали кусок плоти. Я бесцельно слонялся по дому, не в силах сосредоточиться ни на чем. Попытка работать провалилась — отчеты и предложения по инвестициям вызывали тошноту своим бюрократическим слогом. Я думал о Гермионе постоянно. Собирал в уме мельчайшие детали наших последних дней: как она смеялась, запрокинув голову, как солнечные зайчики играли в ее волосах в саду Забини, как ее тело доверчиво и жадно отвечало на мои прикосновения. А потом сознание неумолимо затягивало меня обратно — в тот ярко освещенный зал аэропорта, в ее последний взгляд, полный тоски. Я знал ее. Знал ее гигантское, неподъемное чувство ответственности, стремление все контролировать, особенно когда мир рушился. И я знал, что сейчас она вошла в режим выживания: организовать, решить, поддержать. Совсем как во время войны. В этом режиме не было места для меня. И оставалось только принять это. Я ловил себя на том, что смотрю на телефон, ожидая появления ее имени на экране. И когда вечером на второй день пришло сообщение, короткое и полное усталости, мое сердце сжалось. Я ответил сразу, вложив в несколько строк всю силу, что была у меня. Сейчас слова поддержки — это единственное, что я мог ей дать.

***

Ночь после того сообщения я почти не спал. Смотрел на тёмный потолок, слушал, как за приоткрытыми окнами шумит поздний транспорт, и перебирал в голове наши разговоры. Потом представил, как Гермиона успокаивает детей, гладит черное платье, как ее руку держит кто-то другой. И от этих мыслей сжимал челюсть так сильно, что ныли зубы. Потому что я не мог быть рядом, не мог облегчить ее горе. И ненавидел себя за эту беспомощность. Под утро я забылся пустым сном без сновидений. Проснулся от того, что солнечный свет резанул по глазам. Телефон молчал. Я провёл ладонью по лицу, ощутив щетину, которой не было два дня, и понял, что надо что-то делать, иначе сойду с ума. Пусть Гермиона от меня далеко, но я хотел даже сейчас делать что-то для нее. Мы уже говорили, что не будем жить в особняке. Я решил это ещё тогда, на встрече с Поттером. У меня был небольшой лофт в магловском Сохо, где я провел почти год во время судебного процесса двадцать пять лет назад. Мы не успели там побывать до отъезда в Италию, и сейчас настало подходящее время, чтобы заняться им. Чтобы Гермиона, когда вернется, почувствовала: здесь её ждали. Здесь готовились. — Миппи, нужна твоя помощь, — сказал я эльфу, когда он появился на мой зов. Он выпрямился, его морщинистое лицо стало серьёзным. — Миппи слушает, хозяин Драко. — Ты знаешь, мы с мисс Грейнджер встречаемся… — эльф кивнул. — Мы решили жить вместе, но не в особняке. В другом месте. В магловском районе, в Сохо. — Миппи знает Сохо, — ответил он. — Там много шума и музыки. И хорошая рыба в ресторане на углу у театра. Я невольно усмехнулся. — Возможно. Но сейчас там пусто. Лофт много лет стоял заброшенным. Я хочу его восстановить. Сделать пригодным для жизни. Для нас. И мне нужна твоя помощь. — Миппи поможет, — без колебаний ответил эльф. — Миппи хорошо убирает. И чинит. И знает, что нужно для дома. — Спасибо, Миппи, — сказал я и протянул ему руку. — Надеюсь, маглы нас не заметят.

***

Мы аппарировали прямо на порог. Лофт находился на четвёртом этаже старого здания из красного кирпича. В девяностые здесь, наверное, были склады или мастерские. Теперь район изменился — Сохо бурлил жизнью, но моя квартира словно застряла во времени. Дверь поддалась с третьего толчка — замок заржавел, магия истончилась. Мы вошли, и пыль облаком поднялась над полом. Внутри было просторно. Огромная комната с высокими потолками, кирпичными стенами и широкими окнами на южную сторону. Но сейчас они были мутными от грязи, а одно вообще оказалось разбитым. Сквозь него проникал холодный ветер, и на полу, в лужице дождевой воды, валялись голубиные перья и тёмнели пятна помёта. Несколько птиц, испуганных нашим появлением, с шумом вылетели наружу. — Ах, — сказал Миппи тонким голосом. — Здесь плохо. Очень плохо. — Знаю, — я провёл пальцем по подоконнику. Палец стал черным от грязи. — Нам надо это исправить. Я огляделся. Полы из светлого дуба (кое-где прогнили, кое-где покоробились), стены из некрашеного кирпича, высоко под потолком — стальные балки. В углу — старая раковина и остатки кухонной стойки. Никакой мебели, никакой отделки. Только пространство и пыль. И птицы. На секунду я вспомнил уютный коттедж в Уилтшире и продуманную заботу Уилсона. Что ж, здесь не было мудрой руки моего управляющего, придется все делать самому. Мы с Миппи простояли посреди этого запустения несколько минут, обдумывая план. — Первым делом окна, — сказал я. — Птиц — вон. И заделать дыру, пока не прилетели новые. Миппи кивнул, и его глаза засветились решимостью. Он щёлкнул пальцами — и разбитое стекло с тихим звоном собралось воедино, словно пазл. Птичьи следы исчезли, лужа высохла. — Миппи, — я покачал головой, глядя на его работу. — Да ты волшебник. — Миппи просто эльф, — скромно ответил тот. — Самый лучший эльф на свете, — сказал я, касаясь его плеча. Так, подбадривая и нахваливая магию друг друга, мы с Миппи за день сделали всю черновую работу: убрали грязь, обновили и починили пол, выровняли и покрасили стены, побелили потолок. На второй день занялись косметическим ремонтом. Миппи драил полы, натирал их мастикой до блеска, чинил розетки и проводку. Он оказался искусным мастером: в его маленьких руках молоток и отвёртка двигались с такой же ловкостью, как волшебная палочка. — Миппи, ты где научился пользоваться магловскими инструментами? — спросил я, когда он ремонтировал водопровод. — Миппи смотрит телевизор, — гордо ответил эльф. — Там показывают, как делать ремонт. Миппи запомнил. Я хмыкнул. Свободный эльф, смотрящий магловские шоу о ремонте. Этот мир никогда не станет прежним. И слава Мерлину за это. На третий день Миппи повесил шторы пыльно-розового оттенка. Мы прикрепили полки, расставили мебель и даже постелили ковер. К вечеру я притащил из магазина несколько растений — фикус, монстеру, базилик на кухню. Расставил их по углам. Зелень оживила пространство, добавила цвета. Шкафы на кухне заполнились посудой, в ванной запахло мылом и свежими полотенцами. Спальню я оставил максимально просторной, в надежде, что Гермионе захочется самой добавить уюта. Всё было готово, оставалось только ждать.

***

Утро следующего дня я встретил в лофте, который ещё пах краской и новизной. Я сидел на подоконнике, прижимая к коленям чашку с остывшим кофе, и смотрел, как Сохо просыпается под серым небом. На журнальном столике лежал свежий номер «Ежедневного пророка», который принес Миппи вместе с продуктами. Заголовок был большим и траурным: «Молли Корнелия Уизли: прощание с легендой». Ниже — колдография, сделанная с высоты птичьего полёта: церковь, толпа в чёрном, венки. Статья занимала почти целый разворот. Сначала шел перечень заслуг и наград покойной, затем ее краткая биография и роль в ходе Второй магической войны. Ниже был список важных персон, посетивших церемонию. Далеко не каждый заслуженный чиновник Министерства имел шанс получить на свои похороны хотя бы половину из этого списка. Дальше описывались речи. Кингсли Бруствер вещал о «доблести и чести», о «силе, которую миссис Уизли передала своим детям». Поттер — о «материнской любви, которая спасла его, сироту». Я читал сухие, протокольные фразы и пытался представить, как это звучало на самом деле. И наконец — Гермиона. «Героиня войны, выступая от имени детей, сказала: «Материнство — это не только родить ребёнка. Это каждый день выбирать любовь». Её речь, посвящённая личным воспоминаниям, вызвала слёзы у присутствующих». Я закрыл глаза, представляя её у кафедры: прямую спину, сжатые руки, голос, который не дрожит, потому что она не позволяет себе слабости. И горло сжалось. Внизу, под статьёй, была колдография. Церковный двор, серое небо, фигуры в чёрном. Люди стояли группами, разговаривали, вытирали слёзы. Уизли стоял в профиль, его плечи были напряжены, лицо осунувшееся. Рядом, чуть сзади, как будто она не была с ним, но случайно оказалась в кадре — Гермиона. В чёрном платье, с прямой спиной, с лицом, которое ничего не выражало. Только опухшие глаза и губы, сжатые в нитку. Она выглядела измотанной, даже опустошенной. Никакого намека на то, что общее горе могло снова соединить ее с бывшим мужем. Но сама мысль о ревности вызвала во мне волну стыда. Чтобы заглушить голос совести я взял телефон, подумал секунду и написал: «Грейнджер, Когда ты будешь готова, я жду тебя здесь: Бродвик-стрит, 24, кв. 41» Отправил и сразу почувствовал, как в груди разливается странное спокойствие. Она придёт. Не сейчас, может быть, не сегодня, но придёт. Закрыв глаза, я представил, как она открывает эту дверь. Как снимает чёрное пальто — медленно, через силу, вешает его на крючок. Как смотрит по сторонам — на шторы, на растения, на пустые полки для её книг. Как её лицо медленно меняется: усталость, удивление, лёгкая улыбка. Просто расслабление в уголках губ, первый признак того, что здесь она может выдохнуть. Я остался сидеть на подоконнике, положив телефон рядом, и стал ждать.

***

Я ждал. Не знаю, сколько прошло времени — может, час, может, два. Телефон молчал, Сохо за окном жил своей жизнью, а я сидел на подоконнике и думал о Гермионе. А потом послышались шаги на лестнице. Знакомые шаги — неспешные, но тяжёлые. Грейнджер поднималась пешком, хотя в здании был лифт. Я спрыгнул с подоконника, подошёл к двери и замер. Услышал, как она остановилась на площадке — наверное, сверялась с номером квартиры. Не дожидаясь стука, я открыл дверь. Она стояла на пороге — в чёрном пальто, с сумкой через плечо и лицом, которое ничего не выражало. Только глаза — красные, опухшие, с тёмными кругами. Она смотрела на меня так, будто не верила, что я здесь. — Привет, — сказал я хрипло. Она не ответила. Просто шагнула внутрь. Я не выдержал и притянул ее к себе еще до того, как она успела снять пальто. Гермиона замерла на секунду, а затем глубоко выдохнула, и все ее тело обмякло. Она уткнулась лицом в мой свитер, и ее напряженные плечи под моими ладонями наконец-то опустились. Мы стояли какое-то время посреди прихожей в тишине. Я медленно гладил ее спину, стараясь передать ей свое тепло. Когда она наконец подняла голову, в ее глазах была не просто усталость и печаль. Я увидел ту пустоту, что остается после того, как вычерпали все силы до дна, чтобы удержать на плаву других. — Ты хочешь поговорить о том, что случилось? — спросил я тихо, касаясь ее щеки. Кожа под пальцами была холодной. Гермиона беззвучно покачала головой. Ни слова. Ни жалобы. — Ты голодная? — снова спросил я, желая хоть немного облегчить испытания последних дней. — Может, хочешь выпить чего-нибудь? Она снова отрицательно мотнула головой и закрыла глаза, будто ответы даже эти простые вопросы требовали слишком много сил. — Тогда скажи, чего ты хочешь, — я провел пальцами по ее затылку, чувствуя под подушечками узлы напряжения. В ее глазах не было слёз — только бездонная глубина, в которой отражалось все пережитое. — Мне нужно в душ, — наконец ответила она сипло. — Просто… смыть с себя всю прошлую неделю. — Можно мне с тобой? — сказала я прежде, чем успел хорошо подумать. Гермиона удивленно моргнула, и в ее взгляде промелькнуло легкое недоумение. — Знаешь, кажется, я никогда не принимала душ с мужчиной, — призналась она. — Я тоже, — отозвался я со всей серьезностью. — Никогда не принимал душ с мужчиной. Она выдавила из себя звук, что-то среднее между вздохом и сдавленным смешком, и тихонько стукнула меня кулаком по плечу. — Дурак. Но этой глупой шутки хватило, чтобы она еще немного расслабилась. — Дай мне пять минут наедине, — сказала она уже более твердо. — А потом приходи. — Хорошо, — я отпустил ее руку, позволив пальцам скользнуть по ладони в последнем, легком прикосновении. — Пойдем всё покажу. Я быстро провёл её по квартире: кухня, спальня, ванная — и оставил одну. Вскоре за закрытой дверью зашумела вода. Я заварил чай, выждал обещанные минуты и направился туда. Ванная утонула в облаке горячего пара — по-видимому, Грейнджер мылась в кипятке. На секунду я, любитель ледяного душа, даже засомневался: смогу ли вынести такую высокую температуру. Но потом сквозь запотевшее стекло проступил ее силуэт — изогнутая линия спины, очертания плеч, ног — и все мои сомнения сразу испарились. Я шагнул внутрь. Горячий воздух толкнулся в лицо, обволок кожу липким жаром. Струи, действительно обжигающие, ударили по коже. Гермиона стояла прямо под этим ливнем, запрокинув голову, и вода текла по её лицу, смешиваясь со слезами, стекала по шее, груди, срывалась с кончиков волос. Ее плечи и подбородок слегка вздрагивали в том сдерживаемом ритме, который знаком каждому, кто пытается плакать так, чтобы никто не услышал. Я вошел в самый эпицентр этого горячего ливня, и притянул ее к себе. Гермиона подалась навстречу, и ее мокрое тело прилило к моему. Как тогда на Черном озере, она уткнулась мне в плечо и обхватила за талию, тяжело вздыхая между беззвучными всхлипами. И как тогда, я просто обнимал ее, принимая на себя и жар воды, и тяжесть её горя. И в тайне надеялся, что моя кожа не слезет под этими обжигающими струями. Мои руки медленно скользили по ее мокрой спине, трогая каждый позвонок, каждую напряженную мышцу. Я водил пальцами по лопаткам, по впадине позвоночника, по рёбрам, которые, кажется, стали ещё ощутимее, чем раньше. Хотел ладонями, кожей, самим биением сердца передать то, для чего не было слов: «Я здесь. Ты не одна. Плачь, если нужно. Я никуда не уйду». И пусть вода была почти невыносимо горячей, пусть кожа начинала гореть — это было ничто по сравнению с жаром той боли, что Гермиона наконец выпускала из себя. И я был готов свариться заживо, лишь бы ей стало легче. Через какое-то время она подняла голову и посмотрела на меня. Ее веки были припухшими, но в глазах больше не было той пустоты, что напугала меня в прихожей. — Почему ты такой красный? — спросила она хрипло и провела ладонью по моей щеке. — Вода немного горячая, — ответил я, ощущая жжение на плечах. — Прости, — она потянулась к регулятору, и поток вдруг сменился с обжигающего на тёплый. — Мне нужно было что-то более интенсивное, чем обычный душ. — Понимаю. Я в такие моменты делаю наоборот — лезу под холодный. Гермиона откинула голову, чтобы взглянуть на меня, круглыми от удивления глазами. Потом прищурилась в знакомом оценивающем выражении. — Так вот почему ты в такой отличной форме, — сказала она, и её пальцы прошлись по моему плечу, касаясь пылающей кожи. — И вот почему ты не испугался лезть в Черное озеро. Я не мог сдержать лёгкую усмешку. — Ну, — я убрал мокрую прядку с ее лица. — С озером я немного погорячился. Она хмыкнула на мой невольный каламбур. — На самом деле, — продолжил я, целуя кончик её влажного носа, — я просто хотел проверить тебя. А для этого все средства казались хороши. Гермиона заметно смутилась и снова уткнулась мне в плечо. Сейчас было забавно вспоминать те события, казавшимися безобидными глупостями. Но именно они и привели нас в этот момент. Я обнял её крепче, чувствуя, как наша мокрая кожа постепенно остывает в тёплых струях. — А помнишь, как мы проснулись в одной кровати после бала? — выдохнул я, и ее мокрые волосы защекотали, когда она кивнула. — Ты сбежала в ванную, а я лежал и слушал шум воды… Представлял, как капли стекают по твоим губам, по шее, по ключицам… От этих воспоминаний сердце забилось чаще, а в животе потеплело. — Знаешь, — ее голос прозвучал приглушенно, прямо у моей кожи. — Я… мечтала, чтобы ты пошел за мной. Я отклонился назад, чтобы видеть ее лицо. — О, я хотел, Грейнджер. Мерлин, как я хотел, — признался я, сильнее стискивая ее бока. — Но боялся, что ты посмеешься и выставишь меня вон или, что хуже, наложишь какое-нибудь увечащее проклятие. — О, я бы определенно тебя прогнала, — сказала она с вызовом, но ее взгляд скользнул с моих глаз на губы. — Но если бы ты все-таки остался… что бы ты сделал? Меня не надо было спрашивать дважды. Я подался вперёд, мягко, но настойчиво прижимая её спину к прохладной кафельной стене. Контраст температуры — холодная плитка и моё горячее тело — заставил её вздохнуть. Мой рот нашёл её губы, и поцелуй не был похож на утешение. Это было требование, обещание и признание одновременно. Она ответила с жаром и голодом, словно все наши разговоры только сдерживали настоящую бурю. Её язык встретил мой, и я почувствовал знакомый вкус — солёный от недавних слёз, сладковатый от мятной пасты, и уже такой родной, что голова пошла кругом. Мои руки скользили по её телу, изучая заново каждый изгиб под скользкой от воды кожей. Я провёл ладонями от её талии вверх, по рёбрам, к груди, ощущая, как под моими пальцами твердеют соски. Гермиона выгнулась, прижимаясь ко мне бёдрами, и вода продолжала литься, омывая нас, смешиваясь с нашим дыханием, со стонами, которые становились всё громче. Жажда близости была всепоглощающей — и в какой-то момент, в самом пике этой лихорадки, я почувствовал отчётливый укус в плечо. Острая, короткая вспышка, которая взорвалась под кожей электрическим разрядом. Я вздрогнул, но не от боли — от дикой, первобытной реакции тела на эту метку. Мои пальцы впились в её бёдра, и я замер, переведя дух. Гермиона мгновенно отстранилась, в её глазах блеснула тревога — она испугалась, что сделала больно. Но на моём лице не было испуга. Глядя ей в глаза — расширенные зрачки, влажные ресницы, — я медленно поднёс руку ко рту и облизал указательный и средний пальцы. Её взгляд следил за моим языком, а дыхание сбилось. А потом я опустил пальцы вниз — туда, где им было самое место. Её реакция была мгновенной и ослепительной. Глаза закатились, губы приоткрылись в беззвучном стоне, который через секунду прорвался наружу — хриплым, срывающимся звуком, от которого у меня внутри всё перевернулось. Гермиона прижалась ко мне всем телом, цепляясь за мои плечи. Я продолжал движение, чувствуя, как она сжимается вокруг меня, как каждое моё касание отзывается дрожью в её бёдрах, как её дыхание превращается в сплошные стоны, заглушаемые шумом воды. Я знал: сейчас, в этом жарком, тесном пространстве, я наконец мог дать ей то, в чём она так отчаянно нуждалась, — чувство, яркое, всепоглощающее и живое. Чувство, которое сильнее потери. Ее тело вздрогнуло и напряглось в моих руках идеальной дугой. Я не отпускал её, продолжая своё движение, пока волна напряжения не пошла на спад. Гермиона обмякла — вся сразу, словно вынули стержень, державший её на ногах. Её тяжесть легла на меня, и я принял её, прижимая к себе, чувствуя, как сердце колотится о мою грудную клетку. Горячее дыхание вырывалось из ее рта, обжигая мою шею. Мы стояли так под струями, теперь казавшимися уже прохладными. Я целовал ее мокрые волосы, виски, уголки губ, мягкие и безвольные. Она медленно приходила в себя, веки дрожали, пальцы на моих плечах разжались, и она просто висела на мне, доверяя свой вес. — Вот что я сделал бы, — прошептал я в ее влажную кожу, отвечая на ее вопрос, заданный, казалось, целую вечность назад. Гермиона медленно посмотрела на меня. Ее глаза, еще полные влаги от слез и экстаза, теперь затуманились другим — темным, первобытным огнем. Руки, которые только что беспомощно цеплялись за меня, обрели новую, целенаправленную уверенность. — А хочешь узнать, что бы сделала я? — спросила она шепотом. Я не успел ответить. Одной ладонью она прижала меня к стене, а другой медленно, изучающе провела вниз по моему животу, ощущая, как под ее прикосновением напрягаются мышцы и мурашки покалывают кожу. Ее взгляд не отрывался от моего, когда ее пальцы обхватили меня — твердого, болезненно пульсирующего от долгого ожидания. Ее голос был низким и бархатным, в нем не осталось и следа неуверенности. Это был голос женщины, вернувшей себе силу. — Вот, что я сделала бы, если бы не прогнала тебя, — сказала она и, не разжимая пальцев, не отпуская моего взгляда, опустилась на колени передо мной. Пар обволакивал ее, делая силуэт призрачным, но прикосновение ее губ было абсолютно реальным, горячим и влажным. Ее руки крепко держали мои бедра, не позволяя двигаться, полностью контролируя ритм и глубину. Я стоял, прижатый к стене, с запрокинутой назад головой, и позволил ей это. Позволил свести меня с ума этой медленной, безжалостно сладкой пыткой. Каждый дюйм отдавался под ее власть, каждый нерв тянулся к ней. Вода лилась на нас, смешиваясь с ее именем, стекавшим с моих губ. Контроль трещал по швам. И когда она наконец оторвалась — чтобы перевести дыхание, чтобы посмотреть на меня снизу вверх — я увидел в её бездонных глазах ту же жажду обладания, какую испытывал сейчас сам. Эта женщина не переставала меня поражать. Несколько минут назад она казалась мне самым хрупким существом на свете, а теперь — даже стоя на коленях — излучала пульсирующую энергию, что я едва не сносила мне голову. Осознание, что такой — дикой, уверенной, неумолимой — она была только со мной, сожгло последние крупицы рассудка. Руки сами нашли ее подмышки, и я поднял Гермиону, прижав к стене так, чтобы наши лица оказались на одном уровне. Вода все еще лилась на нас, но я уже ничего не чувствовал, кроме ее взгляда и пылающего, влажного тепла, прилипшего ко мне. — Покажи, — выдохнул я, задирая её колено себе на бедро, чувствуя, как её нога скользит по моему боку. — Покажи мне, что ты хочешь. Ее ответом было движение бедер, нетерпеливое, требовательное. Она сама нашла нужный угол, притянула меня к себе. Я вошел в нее одним глубоким толчком, от которого мы оба замерли, оглушенные интенсивностью ощущения. Потом началось движение, хаотичное, отчаянное, будто мы пытались втереться друг в друга, растворить границы тел здесь и сейчас. Ее ногти впились мне в плечи, ее рот искал мой в слепых, жадных поцелуях. Мои руки держали ее за бедра, направляя, помогая, чувствуя, как каждый мускул внутри нее сжимается в такт нашим бешеным толчкам. Она стонала мне прямо в губы, прерывисто, срываясь на всхлипы, и каждый её звук был словно канистра масла в огонь, раздувающий пламя внизу живота. Я чувствовал, как там нарастает неудержимое давление, но не хотел, не мог остановиться. Ее тело сжалось вокруг меня в финальном спазме. Из ее горла вырвался сдавленный вздох, заглушённый моим плечом, в которое она вцепилась зубами. И этого оказалось достаточно, чтобы сорвать с петель и мой мир. Волна наслаждения накрыла с такой силой, что сознание на миг уплыло, оставив только шум душа в ушах, солёный вкус её кожи на губах и ощущение, что мы падаем, сплетенные воедино, в какую-то теплую бездну. Мы сползли на пол душевой кабины, тяжело дыша, все еще цепляясь друг за друга. Вода лилась на нас, уже холодная, но нам было все равно. Гермиона лежала сверху, спрятав лицо у меня на шее, а её сердце колотилось так, что, казалось, вырвется из груди и застучит в моей. Никаких мыслей — только это: тяжесть её тела, влажность её волос на моей щеке, смешанное, сбивчивое дыхание и тишина, от которой гудело в ушах. Никогда в жизни я не чувствовал себя более расколотым и более целым.