Глава 108

Первая заметка появилась через неделю после похорон. Я сидел в своём импровизированном кабинете и читал очередной отчёт Уилсона о ходе работ на полях, когда Миппи возник на пороге. Эльф мял в руках свежий номер «Пророка» и выглядел так, будто проглотил живую жабу. — Хозяин, — сказал он, протягивая газету. — Там… это… про вас. Я отложил пергамент, взял «Пророка», развернул — и увидел колдографию. Мы с Гермионой выходили из министерского лифта. Её рука лежала на моём локте, наши пальцы были переплетены — непринуждённо, естественно, как будто так было всегда. Очевидно, снимок был сделан вечером, когда я забирал её с работы. Заголовок гласил: «ЧТО ЗАБЫЛ МАЛФОЙ В КОМИТЕТЕ ПО ВЗАИМОДЕЙСТВИЮ С МАГЛАМИ?» Я усмехнулся и отложил газету. Не то чтобы не ожидал этого, просто надеялся, что всё обойдётся. Как же, наивный Малфой. Моя фамилия всегда была красной тряпкой для прессы, а Гермиона — слишком яркой целью. Следующие дни превратились в настоящий информационный шторм. Каждое утро Миппи приносил новую стопку газет и я, провожая Гермиону на работу, читал их с каким-то маниакальным увлечением. «Пророк», «Ведьмин свиток», «Магическое обозрение». Заголовки расползались, как гидра — отрубаешь один, вырастают три. «БЫВШИЙ ПОЖИРАТЕЛЬ СМЕРТИ ОПЯТЬ В ЦЕНТРЕ ВНИМАНИЯ» «МАЛФОЙ И ГРЕЙНДЖЕР: ЛЮБОВЬ ИЛИ РАСЧЁТ?» «ГЕРОИЧЕСКИЕ ПОДВИГИ И ТЁМНОЕ ПРОШЛОЕ: КАК РАЗВИВАЮТСЯ ОТНОШЕНИЯ БЫВШИХ ВРАГОВ?» Первое время репортёры ещё пытались делать вид, будто сохраняют «рабочую версию». Писали, что я консультирую Комитет Гермионы по вопросам магического инвестирования в магловские проекты. Что мои визиты — исключительно деловые. Что наши совместные появления — случайность и не более того. Возможно, они надеялись, что мы испугаемся. Спрячемся. Перестанем выходить вместе. Тогда шум утихнет сам собой, и до настоящего скандала не дойдёт. Но мы не спрятались. Мы продолжали жить — ходили в рестораны, гуляли по городу, держались за руки. И каждый раз, когда мы появлялись на публике, это было молчаливым «идите к чёрту» в адрес всех любопытных. И журналисты перестали притворяться. Через несколько дней в «Пророке» появилась новая колдография. Мы выходили из ресторана в магловской части Лондона, и сразу было понятно — снимок был не постановочным. На нём было видно всё. Как я смотрел на неё — не отрываясь, с каким-то дурацким блеском в глазах. Как моя рука лежала на её талии, а её пальцы сжимали мой рукав. На снимке я выглядел как влюблённый идиот. Кем я, собственно, и был. «Пророк» выдал новый заголовок: «НЕ ТОЛЬКО РАБОТА? МАЛФОЙ И ГРЕЙНДЖЕР: СЛУХИ О РОМАНЕ ПОДТВЕРДИЛИСЬ» Я читал, и внутри закипало глухое раздражение. Не за себя — за неё. Они писали о Гермионе, как о женщине, которая променяла героическое прошлое на «постель с бывшим врагом». «Падение иконы», «предательство идеалов», «низкая планка Золотой девочки» — от этих фраз сводило скулы. Я сжимал газету в кулаке, и бумага хрустела под пальцами, рвалась, разлеталась клочьями. Но самым мерзким оказалось якобы расследование, которое «Пророк» опубликовал через две недели после первой заметки. Оно занимало целый разворот и начиналось с жирного шрифта: «ГРЕЙНДЖЕР И МАЛФОЙ: ИСТОРИЯ ОДНОЙ ИЗМЕНЫ» Я сидел в кабинете, пил холодный кофе и перечитывал каждое слово с омерзительным любопытством. «Наши источники выяснили, что глава комитета по взаимодействию с маглами, миссис Гермиона Грейнджер-Уизли — героиня войны и кумир всех полукровок и маглорождённых — внезапно сменила фамилию на официальных документах. Оказалось, ещё в конце февраля она расторгла брак с Рональдом Уизли, продлившийся более двадцати лет. Что раскололо некогда крепкий дует «Золотого трио» — остаётся загадкой. Однако, судя по близости лорда Малфоя к мисс Грейнджер, причиной может оказаться… измена». Я дочитал до конца и отложил газету. Рука дрожала. Они назвали это изменой. Судили. Наслаждались. Выставляли её — Гермиону Грейнджер! — какой-то падшей женщиной, а меня — хищником, который увёл чужую жену. Запах утренней газеты, приносящей новый удар, — этот запах я узнал бы из тысячи. Смесь дешёвых чернил и тонкой бумаги — запах чужого любопытства, которое тебя пожирает. После войны «Пророк» писал обо мне с остервенением, будто пытался добить то, что не смог закончить Визенгамот. «Малфой откупается от правосудия», «Пожиратель Смерти гуляет на свободе, пока его жертвы лечатся в Мунго». Я читал это и чувствовал, как внутри закипает беспомощная злоба. Но был нюанс: тогда мне было плевать. Почти. По крайней мере, не так, как сейчас. Потому что тогда я ненавидел себя сам — и их ложь лишь подтверждала то, что я уже думал о себе. Я был Пожирателем смерти. Я заслужил каждую строчку. А теперь? Теперь больно за неё. Гермиона не заслужила ничего. Ни одного из этих слов. И когда я читаю «предательница», «падшая», «измена» — я вижу не буквы. Я вижу её лицо. Женщину, которая отдала половину своей жизни для всеобщего блага, и все равно была недостаточно хороша. Горло сжалось, пересохло, язык прилип к нёбу. Я хотел аппарировать прямо в редакцию «Пророка» и устроить разнос. Хотел схватить за грудки того, кто это писал, и заставить проглотить весь тираж этой грёбаной газетёнки лист за листом, пока чернила не потекут у него изо глотки. Но я не сделал этого. Потому что это только подтвердило бы их слова. Потому что они только и ждали, чтобы бывший Пожиратель смерти сорвался. Тогда бы заголовки стали ещё жирнее: «МАЛФОЙ УГРОЖАЕТ ЖУРНАЛИСТАМ», «НАСИЛИЕ КАК АРГУМЕНТ». И Гермиону снова поливали бы грязью — теперь уже за то, что связалась с неуравновешенным психопатом. Я сидел, сжимая край стола, и думал: как сказать ей об этом? Как защитить её от грязи, которая летит с этих страниц? Как подобрать слова, чтобы она не увидела в моих глазах того зверя, которого они хотят разбудить? И — главное — как самому не превратиться монстра, которого они так хотят увидеть?

***

Вечером, когда я снова оказался в офисе Гермионы, заметил утренний номер «Пророка» в мусорном ведре. Судя по заломам, его яростно комкали, прежде чем выбросить. — Не читай это, — сказал я, кивнув в сторону ведра. — Ты про газеты? — спросила она. — Да. Они… не стоят твоего внимания. Она повернулась, и её уставшие глаза были казались немного печальными. — Я в порядке, Драко. Меня это не трогает. — Но они пишут гадости, — мои пальцы сами сжались в кулак. — Ты не должна через это проходить. Не ради меня. Она встала и подошла. Взяла мою стиснутую руку и медленно, палец за пальцем, разжала, поглаживая каждый, словно снимая напряжение.. Потом вложила свою ладонь в мою руку и притянула к себе. — Драко, — сказала она, глядя мне в глаза, — ты думаешь, это первый раз, когда пресса меня поливает? — Нет, но… этот раз — другой. Они задевают тебя через меня... — я не договорил, потому что она покачала головой. — Я помню, что они писали, когда я защищала права домовых эльфов: «Маглорожденная выскочка уничтожает вековые традиции волшебного мира». И когда вышла замуж за Рона, тоже писали, что гонюсь за «чистой кровью» и пытаюсь примазаться к древнему роду, — она горько усмехнулась. — Это их работа — пережёвывать чужую жизнь, высасывать скандалы из ничего. А наша — жить дальше и не обращать внимания. Я смотрел на неё и не мог понять, как она сохраняет спокойствие. Как не рассыпается под тяжестью чужой лжи. — У тебя есть план? — спросил я. — План? — она подняла бровь. — Ну, ты же всегда всё планируешь. Что делать с этим? Как ответить? Она задумалась на секунду, потом покачала головой. — Не отвечать — это лучшее, что мы можем сделать. Игнорировать. Жить счастливо. — А если они не перестанут? — мой вопрос был риторическим. Я знал ответ, но хотел услышать его от неё. Она не ответила. Вместо этого подошла ближе и положила голову мне на плечо. Я вздохнул, притянул её к себе, поцеловал в висок — туда, где волосы были особенно мягкими, где билась тонкая голубая жилка. — Я не хочу, чтобы ты страдала из-за меня, — прошептал я в её волосы. — Я не страдаю, — мягко сказала она, проводя носом по моей шее, вдыхая. — Просто устала сегодня. Мы стояли посреди кабинета, и я чувствовал, как дыхание становится ровнее, как её рука на моей груди, согревает меня. — Давай уедем, — сказал я вдруг. Слова вырвались сами — без обдумывания, просто из самой глубины, где копились тревоги этих дней. — Куда? — Гермиона подняла голову. — В магловский мир, — я говорил, и чем дальше, тем больше верил в то, что говорю. — Здесь нас будут преследовать всегда. Я — бывший Пожиратель смерти. Ты — Золотая девочка, которая якобы предала идеалы. А там… там никому нет дела, кто мы. Она смотрела на меня, не перебивая. — У нас есть деньги, — продолжал я, чувствуя, как азарт поднимается в груди. — Мы можем купить дом где-нибудь в деревне. В Шотландии. Или в Корнуолле. С видом на море. Ну, знаешь, белые скалы, чайки, шум прибоя, — мой голос стал более соблазнительным. — Никакой магии, никаких репортёров. — И чем мы будем заниматься? — спросила Гермиона, и в её голосе я услышал улыбку, хотя лицо оставалось серьёзным. — Чем захочешь, — я пожал плечами, чувствуя, как внутри разливается тепло от одной только картинки. — Ты говорила, что в детстве хотела стать пианисткой. Купим тебе рояль. Будешь играть. А я буду сидеть рядом и слушать. — Ты серьёзно предлагаешь мне оставить Министерство и стать пианисткой? — рассмеялась она. — А почему нет? Ты лучшая во всём, за что берёшься. Уверен, у тебя получится. — Я не играла с пятнадцати лет, — сказала Гермиона, и в глазах заплясали смешинки. — Тем интереснее будет начать. Ты же любишь вызовы, — ответил я и с лёгкой усмешкой подмигнул ей. Она покачала головой, но улыбка не сходила с её лица. — Драко, я не могу бросить свою работу. — Можешь. Просто не хочешь, — настаивал я уже скорее из упрямства, чем из убеждения. — Это не одно и то же? — Нет, — ответил я, глядя ей в глаза, чтобы она видела — я серьёзен. — Можешь — значит, у тебя есть выбор. Не хочешь — значит, выбор сделан. Я просто хочу, чтобы ты знала: если однажды ты решишь, что хватит, — у тебя есть куда уйти. И я буду рядом. Она долго молчала, потом коснулась моей щеки прохладными пальцами. — Я не привыкла сдаваться, — сказала она серьезно. — Тем более журналистам. — Тебе все равно, что они пишут ложь? — вспылил я. — Не все равно, просто это больше меня не трогает, — ответила она на удивление спокойно. — Имеет значение лишь то, что думают обо мне те, кто действительно важен. Ты. Мои дети. Гарри и Джинни. Остальные… — она пожала плечом, — пусть болтают. — Ты слишком благородна к этим стервятникам. Гермиона как-то странно на меня посмотрела, и уголок её губ дёрнулся в ухмылке, которую я видел, кажется, впервые. — Ну, если тебе станет от этого легче, во мне есть не только благородство, — сказала она и глубоко вдохнула. — Знаешь, в юности меня всегда поражало, как Скиттер удавалось печатать новости раньше других. Однажды на четвертом курсе я заметила ее в Хогвартсе и проследила. Оказывается, она была анимагом без регистрации. Превращалась в жука и так могла незаметно подслушивать и подглядывать. Она сделала паузу, а потом продолжила с торжеством в голосе: — И я… Я поймала её, Драко. Посадила эту чертову суку в банку и держала целый месяц, не позволяя выбраться и не давая помереть с голоду. Она билась о стекло, жужжала, а я просто смотрела и не чувствовала ни капли жалости. Я смотрел на нее, абсолютно пораженный ее признанием. В моих глазах Гермиона была сильной, отважной, порой безрассудной, но не жестокой. Очевидно, всему был предел. — А когда отпустила, — продолжала она, и её глаза блеснули в полумраке кабинета, —зачаровала ее так, что она еще долго не могла писать о нас гадости. И самое главное — мне за это ничего не было. Понимаешь? Никто не узнал. «Наверное, эта женщина никогда не перестанет меня удивлять», — подумал я. Осознание того, что шестнадцатилетняя Гермиона с абсолютным хладнокровием пользовалась такой продвинутой магией, заставило мою кровь закипеть от восхищения и внезапного возбуждения. — Пожалуй, я ещё легко отделался, — сказал я, наклоняясь и целуя ее в шею — туда, где бился её пульс, быстрый и сильный. — Сломанный нос — сущая ерунда на фоне месяца в банке. — Теперь ты знаешь, что я не такая уж и хорошая, — проворковала она, откидывая голову, чтобы дать мне лучший доступ. Её пальцы скользнули в мои волосы, чуть сжимая пряди. — О, то, что ты можешь быть плохой, Грейнджер, меня дико заводит, — выдохнул я прямо в её кожу. Мои ласки перешли от шеи к ключицам, пальцы расстёгивали пуговицы на её блузке — одну за другой. И плевать, что мы были в офисе. Я чувствовал, как её дыхание сбивается, как грудная клетка поднимается и опускается всё чаще под моими ладонями. — Драко, — остановила она меня внезапно. — Я просто хочу, чтобы ты понимал, я справлюсь. И тебе не нужно за меня волноваться. — Я знаю, что ты сильная, Грейнджер, — сказал я, глядя ей в глаза. — И что ты справишься. Но я также хочу, чтобы ты знала: я пойду на все, чтобы уберечь тебя. Сам передавлю этих газетных тараканов, чтобы твои руки остались чисты, — сказал я с твердой уверенностью. Она посмотрела на меня долгим взглядом, а потом шагнула ближе, прижимаясь грудью к моей. — Драко, я люблю тебя, — сказала она, и каждое слово было как удар сердца. — И это не изменится, что бы ни писали газеты. Давай просто пойдём домой, и пусть этот день закончится. Я обнял её, поражаясь, как легко она несколькими словами рассеяла все мои тревоги. К чёрту газеты, к чёрту журналистов. Мы пережили войну, победили врагов и собственных демонов. Ничто не отменит этого, ничто не опорочит то, что в сердце. Я отстранился от Гермионы, застегнул верхние пуговицы её блузки — аккуратно, касаясь пальцами ключиц, — и протянул пальто. — Я тоже люблю тебя, Грейнджер. Пойдём домой.