Глава 114

Троубридж — старый город, столица Уилтшира, жил своей размеренной жизнью: открывались кафе, звонили колокола на церкви, редкие прохожие торопились по своим делам. Я вышел из узкого переулка, где затихли волны аппарации, и остановился на секунду, привыкая к свету. Поправил галстук, одёрнул пиджак. Сегодня я был мистер Блэк — предприниматель, землевладелец и хозяин винокуренного завода на юге графства, которому предстояло решить несколько вопросов в магловском мире. В приёмной экологического управления пахло свежей краской — здесь недавно сделали ремонт. Глава отдела, мистер Торнтон — высокий, сутулый, с аккуратной бородкой — уже изучил отчёты моих инженеров. Я передал ему папку с новыми документами, и мы провели почти час за картами и графиками: уровень забора воды, влияние на близлежащие ручьи, компенсации фермерам ниже по течению. Торнтон задавал вопросы, а я отвечал, иногда сверяясь с заметками братьев Уилсонов. — Мистер Блэк, ваши инженеры подготовили безупречные отчёты. Честно говоря, в наше время редко кто выполняет земельные работы без нарушений, но у ваших людей это получилось. Я проверил все цифры, и, должен признать, системы полива вписаны в ландшафт почти идеально. Он ещё несколько минут говорил о формальностях — о сроках действия разрешения, о периодических проверках, о праве ведомства на внеплановые инспекции. В итоге он поставил подпись под заключением: ирригационная система не нарушает экологический баланс, пуск разрешён. Я вышел из здания с бумагой в руках. Этого должно хватить, чтобы заткнуть рот мистеру Коллинзу. Остаток дня и следующий ушли на утрясание мелких, но важных вопросов. Страховой агент в маленьком офисе на окраине Троубриджа — полис на новое оборудование, подписи, визы. Нотариус в старом здании с лепниной на потолке — проверка правоустанавливающих документов, зачем-то снова моя подпись. Короткий звонок Уилсону: всё в силе, можно готовиться к запуску. К вечеру второго дня я устал и физически, и морально. От необходимости быть вежливым, собранным, предусмотрительным. От магловских форм, которые заполнял от руки, стараясь не выходить за линии. От кофе из автоматов, который любезно предлагали в приёмных, — горького, с привкусом пластика. Как бы я ни скучал по Гермионе, моей задачей было сделать все необходимые дела как можно быстрее. Закрыть все вопросы, подписать все бумаги, получить все разрешения. И вернуться к ней насовсем. Возвращаться в Лондон не имело смысла — завтра с утра нужно быть на полях. Поэтому я аппарировал в коттедж на окраине Ловера. Не стал разогревать ужин, только сбросил ботинки, стянул галстук и рухнул на кровать. За окном гудели поля, и этот звук убаюкивал, одновременно напоминая, что завтра всё продолжится. Утром, несмотря на массу дел, которые ждали меня сегодня, я пошел в пристройку. Старый Цюндапп стоял на месте, и я выкатил его на улицу, под ещё бледное небо. Свежий воздух ударил в лицо, когда я дал небольшой круг по окрестностям коттеджа. Трасса была пустой, и мотоцикл летел, мягко вписываясь в повороты. Вернувшись, я выключил двигатель и Цюндапп чихнул выхлопной трубой, будто радуясь, что его снова выгуляли. Запах бензина смешался с ароматом травы, влажной от росы земли и цветущих растений. Я снял шлем, провёл ладонью по волосам и вдохнул полной грудью. Здесь, в сотне километров от Лондона, воздух был таким чистым. У меня слегка закружилась голова от непривычной свежести, и на секунду захотелось просто стоять, закрыв глаза, и никуда не спешить. «Гермионе здесь определенно понравится», — подумал я, вспоминая, как она провожала меня, прижимаясь всем телом и покрывая мое лицо быстрыми поцелуями. Я снова хотел увидеть ее свободной и расслабленной, какой она была в Италии. Чтобы смеялась, запрокинув голову, и не боялась, что кто-то щёлкнет колдокамерой. Совсем скоро закончится ее марафон с выпускниками, мы возьмем отпуск и приедем сюда. Будем гулять по залитым солнцем лугам, кататься на мотоцикле до самого моря и любить друг друга на узкой кровати в комнате наверху. Размышления об этом отозвались приятным покалыванием в теле, сбивая весь рабочий настрой. Я усмехнулся своим мыслям — совсем как мальчишка, который не может дождаться свидания. Впрочем, мечтания быстро прервал голос Уилсона, раздавшийся из камина. Управляющий сообщил, что всё готово: инженеры и рабочие на месте, и даже мистер Коллинз сообщил, что лично будет присутствовать при первом запуске. Сказав Уилсону, что скоро буду, я закинул на спину сумку с документами и снова запрыгнул в седло. Цюндапп завёлся с пол-оборота, выехал за ворота и покатил по просёлочной дороге. Здесь, между полями и небом, я чувствовал себя свободным. Не нужно было держать спину прямо, подбирать слова, улыбаться тем, кому улыбаться не хочется. Ветер трепал волосы, гул мотора заглушал мысли, и мир превращался в ленту шоссе, размытые линии зелёных холмов и далекую полоску горизонта. Но на заднем сиденье было пусто. Я вспомнил, как Гермиона вцепилась в меня, когда мы первый раз ехали вместе. Она молча сжимала мою куртку, и я чувствовал её тепло через ткань. Сейчас я ехал один. Но скоро она будет здесь. Я нажал на газ, и поля понеслись навстречу. Картина была нереальной. В мой прошлый приезд земля лежала под снегом — плоская, белая, безжизненная. Казалось, что здесь никогда ничего не вырастет. Помню, как стоял тогда на этом же пригорке, кутался в куртку, и ветер бросал в лицо ледяную крупу. Деревья стояли голые, как скелеты, и даже вороны не каркали. А сейчас… сейчас вокруг буйствовала жизнь. Цветущая люцерна колыхалась волнами, как фиолетовое море. Холмы уходили вдаль, покрытые сочной зеленью, где местами виднелись старые дубы и редкие фермерские дома с красными крышами. Воздух звенел от стрекота кузнечиков и птичьего щебета. Неподалеку, в низине, блестела лента ручья. В прошлый раз он был затянут льдом, а теперь журчал, перекатываясь через камни. Небо было ярко-синим, солнце уже припекало, обещая жаркий день. И посреди этого идиллического пейзажа торчали ирригационные установки. Огромные, стальные, с длинными штангами, на которых висели распылители. Словно прилетевшие из другого мира, они вписывались в землю так же естественно, как и дубы — но одновременно нарушали гармонию своей чужеродной красотой. Фантастика. Магия, обёрнутая в сталь. Я задержался на холме дольше, чем планировал, впитывая этот контраст. Потом спустился и подъехал к месту, где работали инженеры. Братья Уилсоны возились у центрального насоса. Оба были в синих комбинезонах, в перчатках, с грязью на рукавах. Джон что-то крутил разводным ключом, Пол сверялся с планшетом. — Мистер Малфой, — Джон поднял голову, прищурился от солнца. — Давление в норме. Запустим тестовый прогон через час. — Отлично. Какие ещё проблемы? — Вот, — Пол показал планшет. — Ночной режим пока выдаёт сбой. Датчик освещённости капризничает. Днём всё отлично, а как темнеет — распылители не включаются. Придётся менять. — Меняйте. У нас есть бюджет. Мы провели на поле несколько часов. Солнце поднялось высоко, и воздух стал густым, тяжёлым от влаги. Тестовый прогон прошёл удачно — днём. Ночью мы решили повторить. Я уже собрался возвращаться в коттедж, перекусить и переодеться, когда на дороге остановился тёмный автомобиль. Мистер Коллинз вышел из машины не спеша, поправил пиджак, оглядел поле с видом ревизора, который уже готовится писать замечания. Несмотря на то, что все необходимые для работ бумаги были в порядке, он продолжал чинить препятствия на каждом шагу: то не хватает разрешений от соседнего графства, то документы подписаны не тем цветом чернил, то местные жители жалуются на шум. Я помню, как в последнюю нашу встречу не сдержался — озвучил ему предупреждение, больше похожее на угрозу. Видимо, с тех пор чиновник затаил обиду и пользовался любой возможностью, чтобы её припомнить. — Мистер Блэк, — Коллинз подошёл, даже не кивнув. — Надеюсь, запуск проходит без сюрпризов? — Без сюрпризов, — ответил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Всё в рамках разрешений. Он хмыкнул, прошёлся вдоль центрального насоса, заглянул в планшет к Полу, но ничего не сказал. Просто стоял, скрестив руки на груди, и наблюдал. Я не стал его прогонять — пусть смотрит. Вода шла, поля поливались, и его присутствие ничего не могло изменить. К вечеру, когда солнце начало клониться к горизонту, Коллинз буркнул что-то о «дальнейшем контроле» и уехал. Уже смеркалось, и не было смысла возвращаться в коттедж, чтобы через пару часов снова приехать сюда. Я решил остаться с инженерами и техниками для ночного запуска. Хвала святому Уилсону — управляющий как всегда позаботился обо всём заранее, не ожидая напоминаний. Он организовал для нас настоящий пикник: большая корзина с сэндвичами, термосы с горячим кофе и чаем, даже домашние булочки с корицей, которые испекла его жена. Мы расселись прямо на траве, уставшие, но довольные. Пока ели, я рассматривал окрестности, и вдалеке заметил ту самую часовню, ради которой полгода назад Гермиона неожиданно оказалась в Уилтшире. Вместо почерневших руин на окраине поля стояла конструкция, обнесенная строительными лесами. Работы по восстановлению шли полным ходом. На секунду я подумал о бабушке и дедушке, которые венчались здесь еще в прошлом тысячелетии. Странное тепло, которому не было названия, разлилось у меня в груди. Это была не гордость, не ностальгия, а так редкая спокойная уверенность, что «всё правильно». Я улыбнулся этому чувству, глядя на ограждения, в которые была укутана часовня, будто в кокон. Скоро она преобразиться и заживёт новой жизнью. Как мы. Я подумал о Гермионе — о том, как она обрадуется, узнав, что наше совместное начало получило продолжение. И может быть, когда-нибудь мы придём сюда вместе.

***

Ночной запуск назначили на одиннадцать. Я стоял у центрального насоса, наблюдая, как Пол и Джон щёлкают тумблерами, сверяются с показаниями на планшетах. Вокруг царила та особенная живая тишина, которая бывает в природе только глубокой ночью: стрекотали кузнечики — их хор то нарастал, то затихал, — где-то вдалеке ухал филин, воздух был тёплым и насыщенным ароматами лета. Небо над головой казалось бесконечным. Звёзды висели низко, крупные, словно их кто-то рассыпал по бархату, и Млечный Путь тянулся через всю черноту серебряной дорожкой. Голова слегка кружилась от созерцания этой бездны. — Давление в норме, — сказал Пол. — Можно запускать. — Давай. Он нажал кнопку. Сначала ничего не произошло. Потом вдалеке что-то щёлкнуло, загудело. Звук нарастал, перекатывался от одного распылителя к другому, и через минуту вся система зарокотала ровно, монотонно, как огромный механический орган. Струи воды взметнулись вверх, сверкнув в свете прожекторов, миллионы капель повисли в воздухе мелкой радужной пылью. Я смотрел, как вода ложится на землю, как темнеет люцерна и думал о том, что ещё год назад не мог себе представить этот момент — легкого радостного удовлетворения. А теперь стою на своем поле в резиновых сапогах, которые купил в магловском магазине. Смотрю, как вода оживляет все вокруг. И наконец-то у меня есть всё, о чем можно мечтать. Земля, которую я восстановил своими руками. Сын, который выбрал свой путь. И женщина, которую я люблю. Но мысль о Гермионе, как холодный ветер, пронеслась сквозь эту идиллию. Формально она не была «моей». Мы не говорили о будущем. Не строили планов дальше «давай просто будем вместе». Очевидно, она не хотела спешить после недавнего развода, и я уважал это. Но сегодня, здесь, под звёздами, эта мысль занозой засела под рёбрами. Еще вчера утром, стоя в прихожей, я целовал ее пальцы и заметил на безымянном бледную полоску от кольца. Такая же была и у меня. След от двадцати лет брака, который никак не хотел исчезать, даже когда всё остальное давно стёрлось. Два следа. Два прошлых. И никакого знака о будущем. Я пошевелил пальцами, сжал их в кулак, потом разжал. Вода шумела, звёзды сияли, а я стоял и думал о том, что даже имея любовь Гермионы, я всё равно не могу назвать её своей. Не полностью. Не до конца. Потому что она не попросила. А я не предложил. Но запуск продолжался, и реальность возвращала меня к себе. Система гудела ровно, стрелки приборов замерли в зелёной зоне, и даже капризный датчик освещённости, который доставлял столько хлопот днём, покорно включил распылители. Всё работало. Мы простояли у насоса ещё около часа, контролируя показатели. Я увязался за Джоном и обошёл дальнюю установку, проверил, не подтекают ли стыки. Сухо. Братья Уилсоны решили остаться на поле до утра, а я попрощался и направился к Цюндапп. Сердце было лёгким, голова светлой. В коттедже я сбросил сапоги, умылся и переоделся. Потом прошёл на кухню и налил себе выпить. За окном всё так же ровно стрекотали насекомые и луна заглядывала в комнату. Я залпом допил виски и вдруг понял, что хочу курить. В ящике письменного стола, кажется, завалялась пачка еще с зимы. Я шарил среди папок, конвертов, выцветших квитанций, раздвигая бумаги. На дне, под ворохом, мои пальцы нащупали не пачку, а маленькую коробку. Бархат был потёртым, но форма заставила сердце ёкнуть. Внутри, на выцветшей шёлковой подушечке, лежало кольцо. Тонкий платиновый ободок и небольшой бриллиант — скромный, совсем не похожий на массивные украшения, которыми любили щеголять чистокровные дамы. Но я узнал его. Такое же кольцо было на черно-белом фото моей бабушки. Я перевёл взгляд на свою руку — на бледный след от обручального кольца. Потом снова на коробку. Недолго думая, сунул её в карман брюк. Сигареты я так и не нашёл, но это уже не имело значения. Выйдя на крыльцо, я глубоко вдохнул прохладный ночной воздух и подумал: «Завтра вернусь в Лондон и тогда я решу, что делать с этой коробкой». Но «завтра» было слишком далеко. Я посмотрел на часы — половина третьего. В Уилтшире мне больше нечего было делать. И вдруг, как удар током, пронзило осознание: я не хочу ждать утра. Я хочу сейчас. Сейчас видеть её, слышать дыхание, чувствовать тепло. Я хочу домой. Заперев коттедж, я аппарировал в точку, максимально близкую к Сохо.

***

Дверь в лофт едва скрипнула. Я вошёл тихо, снял куртку, повесил на вешалку. В гостиной горел тусклый ночник, отбрасывая на стену золотистый полукруг. Я прошел в спальню и увидел Гермиону. Она была такая мирная, такая беззащитная во сне. Волосы раскиданы по подушке каскадом. Несколько мгновений я стоял у кровати, затаив дыхание от резкого контраста между ночной прохладой Уилтшира и этим островком тепла. Потом осторожно опустился на матрас, стараясь ее не разбудить, но Гермиона все-таки проснулась. Повернулась ко мне: зрачки медленно сфокусировались, губы дрогнули. Она смотрела на меня несколько секунд затуманенными сном глазами, словно не понимая, настоящий я или снюсь ей. — Драко, это ты? — спросила она хриплым голосом. — Я, — ответил я и осторожно притянул ее к себе. Она издала тихий звук — что-то среднее между всхлипом и вздохом облегчения — и вжалась в меня всем телом. Не просто обняла — вцепилась. Ее горячие руки обвили мою спину с силой, которую не ожидаешь от сонного человека, пальцы впились в бока. Она прижалась щекой к моей груди, ее теплое дыхание коснулось моей кожи. — Слава Богу, ты вернулся. И от этого объятия, от этого шепота что-то тяжелое и холодное, что я тащил в себе все эти дни разлуки и ночной дороги, растаяло без остатка. Не было ни усталости, ни грязи под ногтями, ни запаха металла в волосах. Осталось только это: ее вес на мне, тепло, учащенный стук сердца. Будто я, наконец, выдохнул тот воздух, что не выпускал из груди целую вечность. — Больше не оставляй меня так надолго, — прошептала она, уткнувшись лицом в изгиб моего плеча. — Не оставлю. Я не стал ничего объяснять. Не рассказывал про Коллинза, про ночной запуск, про то, как устал и как хотел курить. Вместо этого я наклонился и нашёл её губы — тёплые, мягкие, чуть сухие ото сна. Вместе с желанием меня заполняла новая мысль. Мысль о том, что я, кажется, никогда не испытывал этого чувства — безоговорочной нужности. Когда тебя ждут не потому, что ты должен отчитаться о своих поступках, решить проблему, поддержать фамильную честь или соответствовать роли. А когда тебя ждут просто потому, что любят. Когда твое возвращение — даже глубокой ночью — главное событие в чьей-то жизни. Это чувство было тихим, как ее дыхание, и огромным, как звездное небо над Уилтширом. Оно не требовало ничего, кроме самого моего присутствия здесь. И в этот момент, с этой женщиной в объятиях, я понимал, что все дороги, все ошибки и события, все поиски — они вели сюда. К этому моменту. К шепоту в темноте. Домой. Оторвавшись от губ Гермионы, я посмотрел в её глаза. В полумраке они казались бездонными, влажными от слёз и эмоций. Её пальцы мягко гладили мои волосы, виски, линию челюсти, словно запоминая заново. На секунду я подумал о том, что всего этого — огня, жажды, этой немыслимой, захлёстывающей любви — могло и не случиться. Мы могли разминуться во времени, в пространстве, в своих упрямствах. Не сказать друг другу главного. Не сделать шаг. Но я тут же прогнал эту тень. Довольно пустых переживаний. Вот она — живая, дышащая, сильная, любящая — в моих руках. Здесь и сейчас. И больше ничего во вселенной не имело значения. Я снова притянул Гермиону с намерением нагнать упущенные дни, и она с жаром ответила. Её ноги сплелись с моими, пальцы погрузились в волосы, губы искали мои с нетерпением. В пылу поцелуя, пока мои руки скользили под краем её одежды, нащупывая горячую кожу на боку, я коснулся грубой ткани. — Что это на тебе? — прошептал я, отрываясь на сантиметр и разглядывая футболку. Дыхание сбивалось, но любопытство оказалось сильнее. — Не могла спать без тебя, — призналась она. — Попросила у Миппи принести что-то… из твоей старой одежды. Ту, которую не жалко. — Мне для тебя ничего не жалко, Грейнджер, — пробормотал я, целуя её плечо, основание горла. Гермиона слегка приподнялась, и в следующее мгновение футболка оказалась у меня в руках. В робких лучах рассвета, пробивавшихся сквозь щель в шторах, на ткани проступило то, чего я сразу не разглядел: серебряная вышивка. Острые, стилизованные буквы — «MALFOY». А ниже — номер «7». Это была моя старая форма резервиста команды по квиддичу, с тех времён, когда я ещё пытался что-то кому-то доказать. Я носил её на последнем курсе, когда команда была никудышной, а я — хуже всех. Этой футболке давно следовало отправиться на тряпки, но Миппи, как истинный хозяин, зачем-то сохранил ее. — Грейнджер, — вырвалось у меня. Меня накрыло от мысли о том, что гриффиндорская принцесса носит мою фамилию, мой номер и мой цвет на свой груди. Кто-то посчитал бы такой жест незначительным, но для меня это было лучше всех похвал на свете, ценнее любого ордена. Это было самое интимное признание. Не на публику, а для себя. Она выбрала это. Выбрала меня — со всем багажом — и прижала к сердцу, чтобы уснуть. Эта мысль ударила поддых: она носит мою фамилию. Добровольно. Все чувства смешались в единый вихрь: нежность, жгучее собственничество, безмерную благодарность, оглушительную любовь. Я набросился на неё, не дав опомниться. Снова нашёл её губы, но поцелуй теперь был другим. Не только страстным, но и трепетным. Мои руки скользили по её бокам, касались рёбер, чувствовали под пальцами биение её сердца там, где минуту назад касались эти серебряные буквы. Я больше не мог ждать. Сдернув её пижамные шорты, я приподнял её бёдра в своих ладонях и припал к ней, как умирающий от жажды к единственному роднику в пустыне. Не было места церемониям, мной овладела животная необходимость. Гермиона, застигнутая врасплох этой внезапной волной желания, выгнулась в моих руках, и её ноги непроизвольно сжались у моих висков. Всё тело напряглось на мгновение, а затем полностью открылось, растворилось, приняло. Ее вопросы, протесты, стеснение — всё было сметено этим вихрем. Пальцы впились в простыни, сминая ткань в диких узорах. Мышцы живота дрожали под моей ладонью. А из её горла вырывались только неоформленные, прекрасные и нежные стоны: «Боже», «Мерлин», «Драко». И мое имя звучало чаще других. Каждый раз, когда оно срывалось с её губ, что-то дикое и торжествующее звучало в моей собственной груди. Я ускорился, чувствуя, как Гермиона приближается к грани. Её дыхание стало прерывистым, бёдра приподнялись с кровати, и я удерживал их ладонями, ощущая под пальцами дрожь каждой мышцы. Не останавливался, даже когда перехватывало дыхание, — хотел видеть, как она сдаётся, как забывает обо всём, кроме этого момента. На пике её внутренние мышцы начали ритмично сжиматься, поднимая волну наслаждения из самой её глубины. Я откинулся, давая ей и себе время, чтобы перевести дыхание в комнате, наполненной пряным запахом нашего желания. — Это стоило того, чтобы ждать меня? — спросил я, ухмыляясь и вытирая рот. Гермиона лежала, раскинувшись, грудь высоко вздымалась, кожа сияла тонкой испариной. Она повернула голову, и в её глазах, всё ещё затуманенных, вспыхнули искры. — Это… было хорошо, — выдохнула она. — Но я не готова ради этого терять тебя даже на пару дней. «Правильный ответ», — хмыкнул во мне слизеринский наглец. — Вообще-то, — сказала она, приподнимаясь на локте, — день рождения у тебя. И это ты должен получать подарки, а не я. Я посмотрел на неё — растрёпанную, прекрасную. Губы, покрасневшие от поцелуев, следы моих пальцев на бёдрах, эту усталую, счастливую улыбку. В глаза, сияющие не только от страсти, но и от нежности, от того, что она не скрывала, что я для неё — всё. — Ты — мой подарок, — сказал я. — Единственный, который мне нужен. И с этими словами я притянул её к себе снова. Потом уложил на спину и не отрывал взгляда, пока мои пальцы скользили по внутренней стороне её бедра, снова находя ту влажную горячую нежность, которая уже ждала меня, пульсировала под подушечками пальцев. Я вошёл в неё медленно, позволяя ей почувствовать каждую прожилку, каждое биение пульса. Её ноги обвили мои бёдра, пятки упёрлись мне в спину, притягивая ближе, глубже. Наш ритм был уже другим — не штормом, а океанским приливом, мощным, неостановимым. Я чувствовал, как её тело полностью принимает меня, как оно отвечает каждой мышцей и вздохом. Опустив губы к её груди, я целовал и кусал нежно, чувствуя, как её пальцы снова впиваются в мои волосы. Наше дыхание смешалось, стало единым. Я поднял взгляд и увидел, что она смотрит на меня, полностью открытая, уязвимая и сильная одновременно. В этом взгляде было всё: и доверие, и вызов, и обещание, и бесконечность. И я понял, что никогда не устану смотреть в эти глаза. И когда на этот раз волна накатила на Гермиону, я не отстранился. Погрузился в неё полностью, ощущая, как её внутренние спазмы обжигают меня, как её стон тонет в моём поцелуе. А когда её тело затрепетало в последних конвульсиях наслаждения, моё собственное отпустило на волю. Я рухнул на неё, удерживая вес на локтях, чувствуя, как её сердце колотится о мою грудь в том же безумном ритме. Мы лежали так, сплетённые, потные, дыша одним воздухом. Рассвет окончательно победил ночь, залив комнату ясным светом. Где-то вдалеке запела первая птица.

***

Утро было добрым и ленивым. Солнце узкими полосами ласково заглядывало в комнату. Пылинки медленно кружились в воздухе, словно не хотели просыпаться так же, как и мы. С улицы доносились привычные звуки города — шум транспорта, отдалённые голоса, пение птиц. Всё это постепенно вытягивало нас из глубины сна. Я лежал с закрытыми глазами, чувствуя тепло Гермионы у своего бока, и не хотел, чтобы этот момент заканчивался. Но реальность настойчиво напоминала о себе — звуками, светом, урчанием в животе. — Грейнджер, — пробормотал я и приоткрыл один глаз, чтобы взглянуть на часы на тумбочке. — Кажется, ты проспала. Уже почти одиннадцать. Она завозилась, нехотя возвращаясь в реальность. Простыня сползла, открывая её плечо с россыпью веснушек. Потом она развернулась и попыталась разглядеть будильник сквозь водопад своих безумных кудрей, которые рассыпались по лицу, мешая смотреть. — Я взяла отгул, — заявила она, как ни в чём не бывало. Положила руку мне на грудь, слегка постукивая пальцами по коже. — Ты знала, что я вернусь? — спросил я, поднимая бровь. — Нет, не знала, — призналась она, прижимаясь щекой к моему плечу. — Но я хотела поехать в Уилтшир. Встретить этот день с тобой там… Я притянул её ближе, губы коснулись плеча, затем мягко прикусили кожу, оставляя быстро исчезающий след. — Извини, что испортил твой план. — Ты всё сделал очень хорошо, — прошептала она, и её рука скользнула с моей груди на спину. — Я счастлива, что ты вернулся. И у меня есть для тебя подарок. Гермиона поцеловала меня в уголок губ и, прежде чем я успел ответить, высвободилась из моих рук. Скользнула с кровати — мелькнула на мгновение в луче солнца, вся в золотой пыли и очертаниях, от которых сердце снова сделало кувырок, — и наклонилась к тумбочке. Оттуда она достала пухлый бумажный конверт. — С днём рождения, Драко, — она села рядом и протянула его мне, одновременно наклонившись, чтобы поцеловать меня в нос. — Спасибо, — сказал я, ощущая глупую детскую улыбку на своём лице, и вскрыл конверт. Внутри лежала аккуратная пачка магловских фунтов. Я перебрал их пальцами, поднял взгляд. — Грейнджер, ты подарила мне деньги? — спросил я, с лёгким сомнением в голосе. Она фыркнула, и её глаза заискрились. — Это не просто «деньги», — с достоинством заявила Гермиона и выудила из того же конверта маленькую, слегка помятую визитку с логотипом мотоциклетного магазина. — Это подарок для парня из деревни, который классно рассекает на своём мотоцикле, но, судя по всему, делает это в чём попало. Она помахала карточкой перед моим носом, как фокусник, который вот-вот покажет главный трюк. — Мы пойдём в этот магазин, и ты купишь себе всё, что захочешь. Там продают вещи для мотоциклистов: одежду, защиту, шлемы, аксессуары… и всё такое, — она «стрельнула» глазами, игриво и вызывающе. — Мне кажется, ты будешь отлично смотреться в кожаной куртке и в тех… специальных штанах с карманами на боку. Хотя… — её взгляд скользнул вниз по моему телу, прикрытому лишь простынёй, и голос стал на полтона ниже, — ты и без штанов отлично выглядишь. Я не мог сдержаться. Выронил конверт и визитку, потянулся к ней и стиснул в объятиях, прижимая так, что она пискнула. — Ты… это самый лучший, самый незаслуженный и самый совершенный подарок, — бормотал я ей в кожу. Потом целовал её: шею от ключиц до мочки уха, уголки губ, впадинку над верхней губой, снова и снова, вкладывая в эти поцелуи всё, что не мог сказать словами. Мои ладони бродили по её спине, перебирая позвонки, как клавиши, ощущая под пальцами тепло и лёгкую дрожь. Они спускались ниже, к пояснице, задерживались на ягодицах, сжимали, притягивали ближе, пока наши бёдра не соприкоснулись. Гермиона смеялась, и в этом было столько радости, столько света, что я чувствовал, как таю от звука ее голоса. Моя рука скользнула под простынь, ладонь легла на её ребра, большой палец проводил медленные круги по самой нежной коже чуть ниже груди. Ее дыхание сбилось, но через минуту Гермиона мягко, но настойчиво вывернулась из моих объятий. Её глаза сияли, губы были яркими и во взгляде появилась решимость. — Нет-нет, мы не можем весь день провести так. У тебя же праздник, и мы должны его отметить, — сказала она назидательно. — Мы прекрасно можем отпраздновать и в кровати, — проворчал я, делая попытку поймать её за лодыжку, но она ловко уклонилась, и мои пальцы схватили лишь воздух. — Кровать никуда не убежит, — её голос стал мягче, — а вот мультимедийная выставка работает только до шести. — Мульти… что? — я приподнялся на локте, уже чувствуя, как мой план идеального дня начинает трещать по швам. — Мультимедийная выставка художников-импрессионистов, — произнесла Гермиона так, словно это объясняло абсолютно всё. Видя моё совершенно пустое выражение лица, она вздохнула и пояснила: — В Tate Modern уже вторую неделю. И я очень хотела бы на неё попасть. С тобой. — Почему именно со мной? — перспектива валяться в постели, прерываясь разве что на кофе и поцелуи, привлекала меня куда больше, чем любая, даже самая «мультимедийная» выставка. К тому же, её полуобнаженное тело отвлекало от любых разговоров о культуре. Гермиона посмотрела на меня со смесью вызова и нежности. Потом подошла ближе, провела пальцами по моей груди, оставляя за собой дорожку мурашек. — Потому что я хочу тебе показать, что у маглов есть своя собственная магия. Она не в палочках и не в заклинаниях, а в свете, цвете, движении… в том, как они умеют остановить мгновение и заставить его дышать. И я хочу разделить это волшебство с тобой. Чёрт. Когда она говорила таким голосом, серьёзным, чуть хрипловатым, и с таким взглядом, я был готов согласиться на что угодно. Даже на выставку. Внутри всё перевернулось: возбуждение уступило место чему-то более глубокому — желанию быть частью её мира, её увлечений, её жизни. — Что ж, — я сдался, сбрасывая простыню и вставая с кровати. — Когда ты об этом так говоришь, я не могу отказаться. Но сначала… душ. Я надвинулся на неё, и в её глазах загорелись знакомые огоньки — и вовсе не от предвкушения приобщиться к искусству. Она попятилась к ванной, всё ещё путаясь в простыне, которую накинула на плечи, как мантию. Я наступил на свисающий край — ткань легко выскользнула из её рук, упала на пол бесформенной грудой. Гермиона тихо вскрикнула и инстинктивно скрестила руки на груди, пытаясь прикрыться. Но я бы не был собой, если бы упустил такую возможность. Мягко, но настойчиво я развернул её лицом к большому зеркалу над раковиной. — Посмотри на себя, — прошептал я, стоя сзади и чуть прижимая её к прохладной столешнице. Наши отражения встретились: она — смущённая, покрасневшая, с блестящими глазами; я — со следами усталости, но и с выражением такого безоговорочного обожания, что сам себе удивился. — Ты прекрасна. Мои ладони легли на её живот, на тёплую, гладкую кожу. Я медленно повёл руками вверх, ощущая под пальцами каждое ребро и трепет её дыхания, пока большие пальцы не оказались чуть ниже груди. Она вся напряглась, а потом выдохнула, и её тело расслабилось, отдаваясь прикосновениям. В зеркале её глаза были широко открыты, она не отрывала взгляда от моих рук на своём теле, от моего лица, прижатого к её виску. Я наклонился, губы коснулись её плеча — сначала просто касание, затем влажный поцелуй, от которого по её коже пробежали мурашки. Мои ладони скользнули выше, мягко обхватив налившуюся грудь, большие пальцы провели по чувствительным соскам. Гермиона вздохнула, её голова откинулась назад на моё плечо, глаза прикрылись. Одной рукой я продолжал ласкать её грудь, растягивая и сжимая нежную плоть, наблюдая, как её тело реагирует в отражении. Другая рука опустилась к животу, скользнула ниже. Гермиона вздрогнула, её потянулась пальцами к моим волосам на затылке. — Драко… — мольба и одобрение в одном слове. — Я здесь, — прошептал я, целуя её шею, скулу, висок. Её ноги дрогнули, и я тут же подхватил её, удерживая на весу, прижимая спиной к себе. Я видел в зеркале, как её лицо преображается от наслаждения, как пальцы впиваются в моё предплечье. Дыхание стало частым, прерывистым, на зеркале остался тонкий след её выдоха. Я ускорил движения, уже не глядя в отражение, а уткнувшись лицом в её шею, вдыхая её запах, чувствуя, как ее плоть сжимается вокруг моих пальцев. Её стон, низкий и сдавленный, отозвался эхом в маленькой ванной. Гермиона выгнулась, её тело на мгновение застыло в напряжении, а затем обмякло, полностью доверенное моим рукам. Я не дал ей опомниться. Мои пальцы, всё ещё влажные, скользнули по её бедру, раздвинули, приподняли. Она ухватилась за край раковины, подаваясь назад, и я принял это как приглашение. Одной рукой я придержал её за талию, другой направил себя. Она была горячей, пульсирующей, открытой — и я вошёл в неё одним долгим, плавным толчком. В зеркале я видел наши отражения: её прикушенную губу, закрытые глаза, влажные пряди, прилипшие к щекам; себя — напряжённого и немного хищного. Я так соскучился, по этому телу, глазам и голосу, что уже не мог остановиться и отпустить. Каждый толчок отдавался в её теле — она вздрагивала, пальцы скользили по гладкой поверхности, дыхание сбивалось. Ее спина напрягалась, и она подавалась назад, встречая меня, требуя глубже. От этого ощущения внутри всё перевернулось. Я ускорился окончательно, потеряв счёт движениям. Потом накрыл её руку своей, переплёл пальцы, прижался губами к влажному плечу. — Со мной… — прошептал я. Она не ответила, только тихо всхлипнула, когда её мышцы сжались в сладком спазме, увлекая меня за собой, в ту же тьму, где не было ничего, кроме этого жара, этого влажного эха и моего имени, сорвавшегося с её губ. Я держал Гермину, пока дрожь не утихла, целуя её в плечо и шею. Потом осторожно развернул и прижал к себе, давая опору. — Ну что, — прошептал я, улыбаясь в её волосы. — Всё ещё хочешь на выставку? Или магия здесь и сейчас убедительнее? Она ущипнула меня за бок, но её смех был легким и счастливым. — Нечестно… Твой голос действует на меня как гипноз. — Это не гипноз, Грейнджер, — я повернул её лицо и поцеловал в покрасневшие губы. — Это природная магия Малфоя. А теперь — душ. Иначе мы точно никуда не успеем.