Глава 115

Глядя в зеркало, я растворялась. Видеть, как его руки — эти длинные, сильные пальцы, татуированные крылья дракона, которые я так любила рассматривать при свете дня, — скользят по моей коже, было почти невыносимо интимно. В отражении — я, растрёпанная, раскрасневшаяся, и он, прижимающийся сзади, смотревший на меня из-за плеча с той смесью нежности и собственничества, от которой внутри всё переворачивалось. Это были не просто ласки. Это было заявление. Владение. Каждое прикосновение словно говорило: «Ты моя». Я чувствовала, как его ладони заставляют моё сердце биться где-то в горле. Когда его пальцы мягко сжались, волна удовольствия растекалась низом живота, пульсирующим, влажным эхом отзываясь в том месте, которое он так хорошо изучил за эти месяцы. Наши взгляды встретились — его, затемнённые желанием и какой-то хищной нежностью, и мои, широко раскрытые, полные удивления и наслаждения этим чувственным пленом. Я не узнавала себя. Той привычной Гермионы здесь не было. Была только женщина, которая хотела — и не стеснялась этого. Но где-то на задворках сознания внутренний критик шипел. Он напоминал, что всю свою молодость, все те годы, когда другие девушки учились флиртовать, кокетничать, принимать комплименты и восхищённые взгляды, я провела с носом в книгах, доказывая, что достойна места среди волшебников. Я не имела ни малейшего понятия, каково это — быть настолько… желанной. Не просто нужной для ума или помощи в быту, не просто «надёжным тылом». А желанной вот так — до дрожи в коленях, до потери дара речи, до состояния, когда твоё собственное отражение кажется вдруг незнакомым и невероятно прекрасным — только потому, что он смотрит на него именно так. И в этом взгляде не было ни оценки, ни «ты могла бы быть лучше». В нем было: «ты — моя, и это всё, что имеет значение». Сначала я вовсе не хотела поддаваться «магии Малфоя», как он сам это назвал. У меня был план утра после долгой разлуки: спокойный разговор за кофе. Расспросить Драко о долгожданном запуске системы водоснабжения, о том, как прошла ночь в Уилтшире. Выслушать. Потом рассказать о своих днях в Министерстве, о письмах и фуршете. Мы не виделись всего три дня, но в голове скопилось тысяча вопросов, которые я бережно складывала в очередь, дожидаясь его возвращения. Но после ночи любви, после утренних ласк разговоры оказались неважны. Всё, что нам нужно было знать, мы сказали без слов. Меня до глубины души тронула реакция Драко на подарок. Я боялась, что он сочтёт его слишком… похожим на то, как старшая сестра ведёт брата за покупками, выбирая ему штаны по размеру. Но он смотрел на меня так, будто я подарила ему всё золото Гринготса. После душа, где мы скорее мешали друг другу, чем мылись, был завтрак. Голова слегка побаливала после вчерашнего фуршета — кислое шампанское и странная на вкус закуска давали о себе знать. Но утренние нежности отогнали эту боль, казалось, на периферию сознания. Дорога до выставки, с учётом пробок и часа пик, заняла почти час, и к концу я чувствовала себя выжатой, как лимон. Метро шумело, грохотало, трясло на стыках рельсов, и каждый толчок отдавался в висках. Спертый воздух подземки, перемешанный с запахом пота, чужих духов, металла и какой-то сладковатой химии, давил на лоб, глаза и горло. Тело, ещё недавно такое гибкое и отзывчивое, теперь протестовало против толчеи, духоты и грохота колёс. Каблуки впивались в ступни. Сумка тянула плечо. И даже рука Драко, обнимающая меня за талию, казалась сейчас слишком горячей. Драко же, напротив, сиял как начищенный галлеон, а в его глазах было столько порока, смешанного с нежностью, что от одного взгляда голова моя начинала кружиться сильнее, чем от всей этой давки. Он с непритворным удовольствием разглядывал механику магловского мира: бесконечную ленту эскалатора, заглатывающую людей, автоматические турникеты, мерцающие табло. Его глаза загорелись, когда поезд вынырнул из тоннеля на мост, открывая вид на реку и город. Для Драко это было приключение — шумное, яркое, завораживающее. Для меня — пытка. Пытка усталостью, духотой и сотнями лиц, которые мелькали перед глазами, размытые, ненужные. Я поймала себя на мысли о том, что завидую его лёгкости. Как ему удаётся после ночи, проведённой в Уилтшире выглядеть отдохнувшим, полным сил, готовым к новым впечатлениям? А я, проспавшая до одиннадцати, чувствовала себя выжатой. Когда мы подошли к Tate Modern, я попросила задержаться и немного посидеть на набережной — перевести дух. — Тебе нехорошо? — спросил Драко с волнением в голосе. — Голова немного кружится, — призналась я, опираясь на него. Лоб был влажным. — Думаю, аукается вчерашнее вино. И эта жара… — Хочешь, вернемся домой? — Нет-нет, просто давай посидим недолго. Он кивнул с сосредоточенным выражением лица. Затем провел меня к скамейке в тени разлапистого клёна на набережной. — Никуда не двигайся, — приказал он тоном, не терпящим возражений, и исчез в толпе. Я сидела, закрыв глаза, вдыхая относительно свежий речной воздух. Пыталась унять лёгкую тошноту, которая подкатывала к горлу каждый раз, когда я делала резкое движение. Ветер остужал лоб, шею, ключицы. Где-то вдалеке кричали чайки, смешиваясь с гулом моторов и отдалённой уличной музыкой. Через несколько минут передо мной возникла тень. Драко вернулся, слегка запыхавшись, с бутылкой ледяной воды и двумя вафельными стаканчиками мороженого. — Вот, — сказал он, протягивая мне добычу. — Надеюсь, это поможет. Его простые слова и забота сработали лучше любого зелья. Я сделала несколько глотков, и мир начал понемногу возвращаться в фокус. Драко устроился рядом, близко, его бедро касалось моего, и снова, несмотря на всё, по телу пробежали знакомые искры. Мы сидели и ели мороженое, наслаждаясь видом на суда, медленно скользившие по Темзе. Большие, неуклюжие баржи, крошечные прогулочные катера, чёрные лодки речной полиции — всё это двигалось в каком-то своём, неспешном ритме, создавая иллюзию, что время замедлилось. Ветер приятно обдувал волосы. Я никогда еще не видела Драко таким расслабленным. Казалось, он скинул с себя не только груз забот, но и последние десять лет. Кожа на его лице подзагорела, отливая чуть красноватым оттенком, так свойственным всем белокожим людям. Его ладонь по-хозяйски лежала на моем бедре, короткие рукава футболки открывали часть цветной татуировки на плече и предплечье. В нашем душном волшебном мире он никогда бы не решился показаться в таком виде. Но здесь, среди незнакомых маглов, он был свободен в своих проявлениях, и меня грела мысль о том, что я причастна к этой его свободе. Когда мороженое было доедено, Драко повернулся ко мне, и я непроизвольно засмеялась. Его верхняя губа была еще измазана шоколадом. Я потянулась и вытерла это тыльной стороной ладони. Этот нехитрый жест поднял во мне такую горячую волну нежности, что на глазах выступили слезы. — Эй, ты чего? — спросил он, хмурясь. Я опустила подбородок и замотала головой, прогоняя не вовремя подступившие эмоции. Как объяснить, что ты плачешь от счастья? Это звучало бы глупо. Но, кажется, Драко уже привык к моей спонтанной эмоциональности, и просто притянул меня к себе за плечи. Я уткнулась лицом в его шею, в теплую кожу, пахнущую солнцем, гелем для душа и им самим. Мне хотелось сидеть здесь до самого вечера, впитывать его запах, считать удары сердца, забыть про весь мир. Но мы приехали сюда не для этого. Я заставила себя подняться, отряхнула ладони и взяла Драко за руку. Его пальцы переплелись с моими так естественно, как будто только этого и ждали — и мы пошли на выставку. Огромный зал с самого порога захлестнул нас потоком света, цвета и звука. Это не была галерея в привычном смысле — стены здесь дышали, двигались, жили. Всё вокруг — от пола до потолка — растворялось в живых полотнах. Цветные проекции не просто висели в рамках, они обволакивали нас, затягивая внутрь, как водоворот, из которого не хотелось выплывать. Мы стояли посреди импрессионистской феерии, где художники писали «небрежными» мазками, стремясь уловить сиюминутное настроение, свет и сам воздух. И они поймали его — этот воздух. Он был здесь, вокруг нас, в этих синих, жёлтых, зелёных пятнах, которые дрожали и переливались. Драко замер на месте, бессознательно сжимая мою руку. — Смотри, — прошептал он, указывая на стену, где яркие мазки Клода Моне рождали кувшинки. Они не были статичными — лёгкое цифровое течение колыхало воду, и солнечные зайчики танцевали на её поверхности, отражались от невидимых бликов. Драко медленно повернулся, в его серых глазах, отражались полотна Винсента Ван Гога — вихревые звезды начинали медленное, гипнотическое вращение, наполняя пространство необыкновенной осязаемой энергией. Я видела, как его чуть напряжённые плечи наконец-то опустились, как расслабилась челюсть, как уголки губ приподнялись в полуулыбке. Здесь, в этом море магловского света и цвета, где изображение проецировалось даже на зрителей, буквально погружая нас внутрь картин, Драко был свободен. Свободен от предрассудков своего мира, от тяжести фамилии, от необходимости что-то доказывать. — Идём, — он потянул меня за собой, в центр зала, где под ногами расстилалось золотое пшеничное поле. Колосья мягко расступались, как живые. Он поднял голову, и на его лицо упали синие и фиолетовые тени от «Звёздной ночи» Ван Гога. Они струились по лбу, скулам, губам, и Драко казался частью этой картины. — Грейнджер, — его голос прозвучал приглушенно в общей симфонии звуков выставки — щебетания птиц, отдаленного смеха, музыки. — Это… волшебство. Я кивнула, чувствуя, как к горлу подкатывает комок. Именно это я и хотела ему показать — магию остановленного времени, застывшего чувства, пойманного света. Где не было ни четких линий, ни жестких правил — только чистая эмоция, переданная цветом и усиленная технологией. В какой-то момент смена изображений повлекла за собой и смену звукового сопровождения. Сначала я не обратила внимания — просто очередная смена экспозиции. Но низкие вибрирующие звуки, казалось, проникали не в уши, а прямо в живот, вызывая странное тянущее ощущение. Лёгкие переливы, которые ещё минуту назад создавали иллюзию утреннего сада, сменились низкими, вибрирующими обертонами, которым не было места в светлых пейзажах Моне. Я попыталась отмахнуться от этого ощущения, списать на усталость и духоту. Но лёгкое до этого головокружение, которое я почти победила на скамейке у реки, вернулось с новой силой. Теперь оно отзывалось не только в висках, но в животе. Ситуацию усугубила женщина, сидевшая рядом. От неё волнами расходился сладкий, удушающий флёр духов. Он смешивался с запахом горячего пластика от проекторов, с едва уловимым амбре чужого пота, цветочной химией освежителя воздуха — и всё это коктейлем ударило мне в нос, в горло, в желудок. И мир поплыл. Картины, которые минуту назад казались живыми и дышащими, теперь расплывались в цветные пятна. Кувшинки Моне превратились в грязные разводы, звёзды Ван Гога закружились в бешеном хороводе, и я не могла понять, где верх, где низ. Мой взгляд, уже не видящий шедевров, метнулся по стенам в поисках спасительной навигации, которая вытащит меня из этого водоворота. Мне срочно нужен был воздух. Я поднялась, даже не глядя на Драко, и почти бегом двинулась вдоль стены, к зелёному светящемуся указателю «Выход». Как только я оказалась в коридоре, оставив позади темноту и звуки зала, тошнота уже недвусмысленно подкатывала к горлу — кислым горячим комком, который не давал дышать, не давал думать. Мне срочно был нужен туалет. Но перед глазами все плыло. Внезапный озноб сотряс все тело, покрывая кожу липким потом. — Гермиона! Драко догнал меня, его пальцы обхватили мой локоть. Он развернул меня к себе, его лицо, мгновение назад расслабленное и счастливое, было искажено тревогой. — Что с тобой? Ты белая как… Он не успел договорить. Спазм, резкий и неконтролируемый, вырвал из меня всё. Я не успела закрыть рот, отпрянуть, отвернуться, сделать хоть что-то. Тёплая масса выплеснулась прямо на его белоснежную футболку, растекаясь по груди жёлто-коричневым пятном. В воздухе повис едкий запах рвоты — ванильное мороженое и желчь. Испуг, жгучая неловкость и полное непонимание происходящего сбило все мысли в кучу. Ноги подкосились, стали ватными, лишая меня опоры. Я не могла даже извиниться. Язык прилип к нёбу, горло сжалось, и единственное, что я слышала, — это собственное хриплое дыхание и звук новых спазмов. Драко все еще держал меня за локти, и вместе со мной осел на пол. В его глазах плескалась растерянность. Он что-то говорил мне, его губы двигались, пальцы слегка сжимали мои плечи, пытаясь встряхнуть, вернуть. Он наклонился ближе, пытаясь поймать мой взгляд. Но звуки доносились как сквозь ватную преграду — приглушённые, бессмысленные. К нам уже подходили люди, чьи-то тени заслонили свет, рядом звучали встревоженные вопросы: «Что случилось?», «Ей плохо?», «Вызвать скорую?». Кто-то уже говорил в телефон, с испугом поглядывая на меня. Но я почти ничего не понимала. Сознание уплывало, затягиваемое тёмной волной слабости. Единственным ясным, навязчивым и пугающим ощущением была тяжесть в животе, странная, ноющая, не похожая ни на что, что я испытывала раньше.

***

Я пришла в себя уже в карете Скорой помощи, лежа на узких носилках, трясущихся на ходу. На щеки давила кислородная маска, а надо мной склонилось незнакомый мужчина в красной форменной куртке. Яркий луч фонарика болезненно ударил в зрачки, заставив зажмуриться. «Драко». Мысль вспыхнула ярче фонаря. Я метнула взгляд за спину медика и увидела его. Он сидел на узком откидном сиденье, прижавшись спиной к стенке, с неестественно прямой спиной. Его лицо было бледным, только темные круги под глазами выдавали шок. На белой футболке темнело желто-коричневое пятно — след моей рвоты. Увидев, что я смотрю, он резко наклонился вперед и схватил мою руку. Его пальцы были ледяными и дрожали, но сжимали мою ладонь так крепко, будто пытались удержать от падения в пропасть. И эта пропасть тут же разверзлась у меня внутри. Паника, холодная и липкая, снова сдавила горло. Что со мной? Сердечный приступ? Отравление? Неизвестный вирус? Пиканье аппаратов казалось отсчетом последних секунд. Наконец машина остановилась. Мои носилки с грохотом выкатили на асфальт и, не сбавляя шага, понесли к светящимся стеклянным дверям приемного покоя. Драко быстро шел рядом, почти бежал, не отпуская моей ладони. Но на пороге его остановила твердая рука санитара. — Только для персонала и пациента, сэр. Ожидайте в приёмной. Его пальцы выскользнули из моих. И в тот миг я почувствовала какое-то беспредельное одиночество. Стены коридора, яркие лампы, чужие лица — всё это нависло надо мной, вдавливая в носилки. А что, если это конец? Что, если я умру здесь, на этом казенном белье, в одиночестве, только-только успев дотронуться до счастья? Мысль об таком горьком исходе сейчас, когда еще утром я была на вершине блаженства, подняла бурю в душе. Злость на несправедливость судьбы, на упущенное время, на все на свете. Эта злость неожиданно придала мне сил. Я потянулась и сняла маску с лица. На удивление, дышать без нее стало даже легче. — Что происходит? — спросила я у медбрата. Он, шедший сбоку, взглянул на меня с удивлением. — Вы потеряли сознание после сильной рвоты. Маска помогает поддерживать дыхание. Не снимайте её, пожалуйста. — Но я уже в порядке, — настаивала я, и это была не совсем ложь. Слабость никуда не делась, но паника отступила. — Это определит доктор, — был лаконичный ответ, и медбрат отвернулся, давая понять, что спорить бесполезно. Мы остановились у двери в небольшую смотровую. Мне помогли сесть, а затем встать. Мои ноги дрожали, но держали. Кто-то протянул сложенную синюю больничную рубашку. Запах от моей собственной блузки был отвратительным напоминанием о том, что случилось на выставке. Я поспешно сменила её, чувствуя, как стыд приливает к щекам. Пятно на футболке Драко стояло у меня перед глазами. «Он теперь в приёмной, — подумала я, — и, наверное, не может найти себе места». Теперь я лежала на жесткой кушетке в смотровом кабинете. Белый, безжалостно яркий свет ламп под потолком не оставлял ни единого шанса теням, а вместе с ними — и моим иллюзиям, что всё это просто дурной сон. Все случилось так стремительно: еще несколько часов назад я купалась в море нежных прикосновений, а сейчас застыла под мертвенным сиянием искусственных солнц, чувствуя, как холодный винил проступает сквозь тонкую ткань рубашки. Наконец дверь бесшумно распахнулась, и в палату вошла женщина. Немолодая, с усталым, но добрым лицом и седыми волосами, аккуратно убранными в пучок. На халате — бейджик. — Добрый день, мисс… — она бегло взглянула на карту, — Грейнджер. Меня зовут доктор Джонс. Я проведу осмотр и, если все в порядке, отпущу вас домой. — А если не в порядке? — спросила я дрогнувшим голосом. — Тогда передам вас нужному специалисту. Но давайте не будем забегать вперед, — улыбнулась она спокойно. Осмотр начался с привычных вопросов о хронических заболеваниях, операциях, аллергии. Я мотала головой, чувствуя себя на удивление здоровой. Вредные привычки? Я призналась, что иногда могу выкурить обычную сигарету на нервной почве или выпить вина за ужином, но никогда не переступаю черту. Стрессы? Тут я неловко усмехнулась, думая о разводе, новых отношениях, головокружительных эмоциях последних месяцев, но просто сказала: «Живу обычной жизнью». Доктор Джонс понимающе кивнула — наверное, сотни пациентов говорили ей то же самое, скрывая житейские бури за внешним спокойствием. Также я упомянула о том, что сейчас нахожусь в периоде перименопаузы, рассказав, что цикл пропал, но назначенная терапия помогает и я чувствую себя как раньше. Сказала это как бы между делом, потому что хотела побыстрее перейти к главному — к тому, что со мной случилось сегодня. Доктор Джонс кивала, делая пометки на бланке. Её лицо оставалось непроницаемо профессиональным. — Это важная информация, спасибо. Терапия действительно может значительно улучшать самочувствие. А когда была последняя менструация? Вопрос прозвучал так буднично, что я на секунду задумалась. Перелистнула в памяти череду ярких насыщенных дней и ночей с Драко, поездку, похороны, работу, суету… — Несколько месяцев назад, — наконец сказала я, не назвав точной даты. Мысль о том, чтобы отслеживать это сейчас, казалась смешной на фоне других моих забот. — Но, как я сказала, с началом терапии цикл прекратился. Доктор Джонс не выглядела удивлённой. Она даже бровью не повела — только что-то пометила в бумагах. — Вы живёте половой жизнью? Вопрос заставил меня почувствовать себя неловко, как школьницу на первом приёме у гинеколога. — Д-да, — ответила я, чувствуя, как жар поднимается к щекам. — Предохраняетесь? Я вытаращилась на неё. В голове галопом пронеслись мысли, полные сарказма и отрицания. Да вы что, доктор, шутите? У меня менопауза. Мне сорок с лишним. Я «старая» для таких сюрпризов. А если риска нет, то и предохраняться не надо. Ведь так? — Нет, — ответила я, краснея от пальцев ног до корней волос. — Что ж, ваши анализы крови еще не готовы. Поэтому давайте посмотрим вас на УЗИ, — сказала доктор Джонс своим спокойным, ровным голосом. Она подкатила к кушетке громоздкий аппарат с тёмным экраном. — Поднимите рубашку и спустите белье немного ниже, пожалуйста. Я механически выполнила, что велели, внутренне всё ещё потешаясь над ситуацией. В самом деле, она же не серьезно. Прохладный гель плюхнулся на мой абсолютно плоский живот. Доктор начала водить датчиком, её взгляд был прикован к экрану, который был повёрнут от меня. Я лежала, глядя в потолок, слушая равномерный гул аппарата и ловя краем глаза безликие тени от монитора. Самочувствие моё действительно вернулось в норму, слабость отступила, и уже начинало нестерпимо хотеться домой — к Драко, к нашему прерванному дню, к теплу квартиры. Между тем, доктор сосредоточилась на одном месте внизу живота и немного надавила. «Ну в самом деле, — думала я с раздражением, — что она там может увидеть? Разве что бабочек».