Глава 116

Я сидел в комнате для посетителей и не понимал, как тут очутился. Словно меня выдернули из одного измерения, полного музыки, красок и света, и швырнули в другое — стерильное, с пластиковыми стульями и запахом хлорки. Казалось, лишь мгновение назад я держал Гермиону в объятьях. Её тело, её дыхание, её смех — всё это было осязаемо и принадлежало мне. А теперь — пустота. Ощущение было таким катастрофическим, как будто ее насильно вырвали из моих объятий. Я пытался взять себя в руки, разумом понимая: магловские целители знали, что делали. У них были свои протоколы, правила и многовековая наука без палочек и зелий. Но инстинкт, что заставляет самца рвать глотку любому, кто приближается к его паре, рвался криком из груди. Что они с ней делают? Вдруг они втыкают в неё иглы, причиняют боль, а она там одна, без защиты? Без меня? Я вскочил, прошёлся по комнате — несколько шагов туда, несколько обратно. Стулья мешали, люди косились, но мне было плевать. Я не мог сидеть. Не мог ждать. Но выяснить подробности не вышло. Меня отгородили отказом: я не был родственником. Не был мужем. С точки зрения их бумаг, я был никем. Но ведь это не так. Я люблю ее. Она моя. Мы связаны. И чёрта с два я ее отпущу. Я поднялся и снова подошел к стойке регистрации. Медсестра даже не посмотрела на меня, погруженная в свою писанину. Откашлялся, привлекая внимание. Раз. Другой. Наконец она коротко сверкнула на меня глазами, безразличными, как у человека, который сотни раз повторял одно и то же. — Сэр, я уже говорила вам: информацию о состоянии пациентов мы даём только ближайшим родственникам или лицам, состоящих в определённых отношениях с пациентом. — Мы в отношениях, — сказал я, надеясь на свой единственный козырь. Если это не сработает, то дальше я просто влезу ей в голову, используя легилименцию, и будь что будет. Я достал кольцо, которое вчера привез из Уилтшира. Оно лежало в кармане куртки всё утро, и когда одевался, я вытащил его, не зная, куда деть. Гермиона была рядом, и единственным верным решением казалось сунуть его в карман брюк, подальше от её глаз. Может это было случайностью, может — совпадением, но в глубине души я понимал: мои размышления под ночным небом воплотились в намерение. Пусть не до конца осознанно, но это кольцо не просто так оказалось сегодня в моей руке. Будто сама судьба подсунула его мне, когда я метался по приёмной, не зная, как пробить стену казённых правил. Девушка посмотрела на меня неодобрительно, а потом перевела взгляд на кольцо в моих пальцах. — Ох, — вырвалось у нее. — Вы что же, помолвлены? — Нет, — честно ответил я. — Я не успел спросить, ваши парни слишком быстро ее увезли. Я видел, как в ней боролись противоречивые чувства — желание отказать, соблюдая правила, и разрешить, следуя романтическому порыву. Её губы сжались, потом расслабились. — Что ж, — наконец сказала она и ее голос смягчился. — Это все меняет. Она порылась в бумагах, её пальцы быстро пробежали по списку. — Вам на второй этаж. Седьмая смотровая, налево от лифтов. Но только ни слова о том, что я вас пропустила. — Спасибо, мисс, — сказал я, расплываясь самой благодарной улыбкой. Я развернулся, едва не сбив чью-то сумку, и почти побежал к лестнице — ждать лифта было выше моих сил. Сжимал кольцо в кулаке, чувствуя, как платина впивается в ладонь, и это было единственное, что меня удерживало от того, чтобы не разнести всё вокруг. Каждая секунда, отделявшая меня от Гермионы, была пыткой, потому что я не знал, что с ней, жива ли она. Но теперь у меня был пропуск. Теперь я мог быть рядом. За нужной мне дверью слышались приглушенные голоса, и один точно принадлежал Гермионе. Не разобрать слов, но ее интонация — спокойная, чуть хриплая — сквозила сквозь неплотно прикрытую дверь. Значит, она очнулась и может говорить. Мысленно я вознес молитву всем богам и Мерлину, и устало опустился на скамью. Но за первой волной облегчения пришла вторая, паническая. А что, если это я виноват? Астория столько раз твердила о проклятии нашей крови. О тени, которую мы отбрасываем. О том, что быть Малфоем — значит нести боль тем, кого полюбишь. Что, если это не просто слова страдающей женщины? Что, если эта тень, прицепившись ко мне, теперь пала на Гермиону? Эти мысли угрожали основательно повредить мое сознание, и без того смазанное сегодняшним происшествием. Сердце колотилось о рёбра, как пот катился по спине, а в груди разрасталась липкая тревога. Я уткнулся лицом в ладони, пытаясь вдохнуть, выдохнуть, просто удержаться. К счастью, дверь кабинета подалась и на пороге появилась высокая женщина в белом халате. Я тут же подскочил и вытянулся, заглядывая ей за плечо. — Это вы Малфой? — строго спросила она. — Я, — выдохнул я. — Можете зайти и подождать с мисс Гермионой, пока я схожу за анализами. Пожалуйста, не расстраивайте и не волнуйте ее. Я судорожно кивнул, не в силах выдавить ни слова, и открыл дверь. Что бы меня за ней ни ждало — приговор, диагноз, худшее из возможных известий, — я готов был принять всё до последней крошки. Гермиона лежала на кушетке бледная и отстраненная. Её глаза, красные от слёз, блестели во холодном свете ламп, и я вдруг почувствовал, что сейчас сам разрыдаюсь, как ребёнок. Я потянулся к ней трясущимися руками и коснулся плеча. Ее ледяные пальцы тут же сжали мои, словно передавая мне свой холод. Помня наставления доктора и стараясь не выдавать своей тревоги, я присел на край кушетки. — Как ты? — спросил я сипло. Вместо ответа она расплакалась в голос. Я уже не мог ждать ответа и сам мелко затрясся, сдерживая эмоции. — Скажи мне, что случилось, дорогая? — выдавил я, глядя в её бездонные глаза. Я привык видеть их ясными и спокойными, а теперь в них плескался целый океан страха. Догадка, чёрная и ядовитая, сжимала горло тисками. — Это… из-за меня? Из-за чего-то, связанного со мной? Я думал о темной метке. О тени. О том, что Астория была права и я убиваю всё, к чему прикасаюсь. Гермиона вдруг перестала плакать. Слёзы ещё текли по её щекам, но её взгляд прояснился и стал невероятно серьёзным. А потом… её губы дрогнули, и она рассмеялась. Срывающимся, почти истерическим смехом, от которого новые слезы хлынули ручьём, только теперь — от чего? от радости? от облегчения? Я не понимал. Я совершенно онемел, готовый сам впасть в безумие от этого контраста. — Да, — наконец кивнула она. — Это из-за тебя. Пол начал уплывать у меня из-под ног. Мир покачнулся, стены сдвинулись, и я понял, что сейчас упаду. Закрыл лицо рукой. Мысль о том, что я навредил своей любимой, ударила меня со всей силы, не оставляя ни веры, ни надежды. Сквозь шум крови в ушах я вдруг услышал, как Гермиона зовет меня. Сначала далёко, потом ближе, настойчивее. — Драко, ты в порядке? Как она может спрашивать это сейчас? Как она может думать обо мне, когда я… когда из-за меня… — Скажи, пожалуйста, что выяснили маглы? — спросил я, умоляюще. Она сделала маленький вдох, как бы собираясь с силами, и просто сказала: — Я беременна. Сначала слова не имели никакого смысла и были просто набором звуков: бе-ре-мен-на. Потом упали в тишину моего сознания, как камни в гладкую поверхность пруда, и начали расходиться кругами. Медленно. Неумолимо. Заполняя собой всё — все трещины, все сомнения и страхи. Беременна. Не болезнь. Не проклятие. Не смерть. Беременна. От меня. — Что? — выдохнул я, и это было единственное слово, которое смог выдавить из пересохшего горла. — Я беременна, Драко, — ответила она, кажется, наслаждаясь моими страданиями, потому что в её глазах, сквозь слёзы, уже сверкали искры озорства. — Но как? — вырвалось у меня, голос всё ещё был сиплым, как у человека, который только что избежал смерти. — Мне казалось… Ты же говорила… про менопаузу, про терапию, про то, что всё кончилось… — Я даже не думала, что ещё смогу! — выпалила она, и в её голосе прозвучала нотка оправдания, смешанная с удивлением. — Но доктор сказала, что забеременеть возможно в течение двух лет после окончания цикла. И тут меня прорвало. Смех зародился где-то в глубине живота, там, где развязался узел паники. Он поднялся вверх, сотрясая диафрагму, и вырвался наружу булькающим звуком. Я смеялся так, как не смеялся никогда в жизни — громко, открыто, не стесняясь слёз, которые текли по щекам, смешиваясь с потом и облегчением. Лицо горело от румянца, в груди разливалось тепло, и я не мог остановиться, не мог вздохнуть, не мог ничего, кроме этого смеха. — Ты… не… — пытался я выразить мысль сквозь приступы хохота. — Умнейшая ведьма поколения… — снова приступ — не подумала… Ты впервые не подумала… — меня было не остановить. Я махал руками, пытаясь успокоиться, но это было выше моих сил. Вероятно, она поняла, о чём я. И вместо того чтобы обидеться, улыбнулась. Фыркнула. А потом и сама начала смеяться, смахивая ладонью новые, уже совсем другие слёзы. Я наклонился, обхватил её лицо ладонями и поцеловал. Нежно, трепетно, как целуют чудо, о котором не смел даже мечтать. Губы Гермионы дрожали, и я чувствовал, как она улыбается сквозь поцелуй, как её ресницы щекочут мои скулы. Наше безумное веселье было прервано лёгким кашлем. Целитель стояла в дверях, терпеливо ожидая, когда мы успокоимся. Гермиона первой взяла себя в руки: вытерла глаза, выдохнула и сжала мою ладонь, передавая сигнал собраться. Я кивнул. Словно по команде, мы оба привели лица в порядок, взялись за руки и приготовились слушать. — Что ж, — сказала она, и её взгляд, строгий и оценивающий, скользнул по моему лицу, покрасневшему и мокрому от слёз. — Теперь картина прояснилась. Срок — примерно восемь недель. Патологий на данном этапе я не вижу. Сердцебиение чистое, сильное, — она сделала паузу, давая нам осознать, — так что если вы планируете сохранять беременность, то все объективные шансы на успешное вынашивание у вас есть. Целитель пристально смотрела на Гермиону, и мне стало мучительно неловко. Я имел к этому ребёнку самое прямое отношение, но в этот миг не имел права голоса. Моя судьба, наше будущее — всё висело на её решении. Это было и правильно, и страшно одновременно. Я сжал её пальцы, боясь, что она скажет «нет». Боясь, что решит, что это слишком опасно, слишком поздно. В груди снова заворочался холодный комок страха, но я заставил себя дышать ровно. — Доктор Джонс, — начала Гермиона, не глядя на меня, — скажите, какие есть риски, учитывая мой возраст и… состояние организма. — Риски, конечно, выше, чем у двадцатилетней, — ответила доктор прямо. — Возможны осложнения, потребуется более тщательное наблюдение. Но, — она подчеркнула это слово, — судя по тому, что я вижу сейчас, вы вполне в состоянии выносить и родить здорового ребёнка. Ваш организм справляется. Главное — беречь себя, избегать стрессов и думать о хорошем. Только тогда Гермиона повернула ко мне голову. И в её глазах был целый мир: вопрос, бездна страха за любое возможное решение, и глубже, под всем этим, робкая и невероятная надежда, которая только что родилась вместе с этим новым знанием. «Скажи, — читал я в её взгляде. — Скажи, что ты со мной. Что мы справимся». Я поднял её руку и прижал к своим губам. Закрыл глаза на секунду, чувствуя биение пульса. Ей не нужно было спрашивать. Она знала. Знала, что я пойду за ней в огонь и в воду, в любую неизвестность. Что эта новость, пугающая и ошеломляющая, не меняет главного — я готов на всё ради нее. Ради нас. — Я рядом, — сказал я. — Всегда. Что бы ни случилось. Кажется, доктор это тоже поняла. Она кивнула, пряча улыбку, и сказала: — Я сейчас позову нашего штатного гинеколога. Он проконсультирует вас на первом этапе, даст направление на необходимые анализы, а потом вы сможете пойти домой. — Спасибо, доктор, — сказали мы синхронно. Когда дверь снова закрылась, волна облегчения — которая за этот день? — обняла нас обоих. — Ты невероятная, — сказал я, глядя на Гермиону. — Самая удивительная женщина на свете. — Драко, — пристрожила она мой затуманенный новостями мозг. — Ты должен понять, что есть риск. Что все может оказаться не так… просто, как получилось в самом начале. — Грейнджер, у нас «получилось», как ты говоришь, с первого раза, насколько я понял. Восемь недель — это начало апреля. А апрель — это наш первый раз, ведь так? Разве это не магия? — я вздохнул, меняя тон. — Понимаю, о чем ты говоришь, любимая. Но я готов к чему угодно, если это с тобой. Мы пережили войну, собственные глупости, двадцать пять лет разлуки. Мы справимся и с этим. Гермиона смотрела на меня, и постепенно напряжение стало покидать её плечи. Потом кивнула, и это было согласие не просто на беременность. Это было согласие идти в это будущее — вместе. — А как тебя вообще сюда пустили? — спросила она вдруг, выдавая потребность в передышке от огромности происходящего. — В магловских больницах к посетителям обычно строго относятся. — Я сказал, что ты моя невеста. Ну… то есть почти. Гермиона рассмеялась, но увидев мое серьезное лицо, замолчала. Время пришло. Я достал из кармана кольцо и протянул ей. — Гермиона Джин Грейнджер, ты выйдешь за меня? — спросил я с волнением в голосе. — Чтобы жить долго и счастливо, любить и быть любимой? Она молчала несколько секунд. Её взгляд перебегал с кольца на моё лицо и обратно. Слёзы, которые только недавно высохли, снова навернулись на её ресницы. Но теперь они смешивались с беззвучным смешком, с облегчением, с тем светом, который я видел в её глазах утром. Она качнула головой, словно не веря, а потом кивнула, и снова засмеялась, всхлипывая. - Да. Да, Драко. Не говоря ни слова, Гермиона протянула мне руку. Её пальцы дрожали, и я накрыл их своей ладонью, успокаивая. — Это кольцо моей бабушки, — сказал я, чувствуя, как собственное горло сжимается от эмоций. — Той, чей портрет ты видела в коттедже. Они с дедом пережили войну, трудные времена, но это была хорошая жизнь. Я знаю, что и у нас получится. Я надел кольцо на безымянный палец. Оно подошло идеально, как будто только и ждало этого момента. Металл, хранивший историю одной любви, теперь обрёл новую хозяйку. Новую историю. Потом я поднялся и обнял Гермиону, зарываясь носом в пушистые волосы. Но она сразу же порывисто отстранилась, зажимая ладонью нос и рот. — Прости, — выдавила она, морщась. — От тебя… очень пахнет рвотой. И если я сейчас снова это почувствую… боюсь, история повторится. Не мог бы ты… подождать за дверью, пожалуйста? Я опустил взгляд на свою футболку — жёлто-коричневое пятно въелось в ткань, и даже спустя время, от него шёл кислый запах, смешанный с моим потом и одеколоном. — Все, что скажешь, сердце мое, — ответил я, целуя ее пальцы, и вышел. Я вышел в коридор и прислонился к стене. Закрыл глаза. Пытался переварить всё, что случилось за последние полчаса. Беременна. Восемь недель. Кольцо на её пальце. Она сказала «да». Я улыбнулся пустоте, чувствуя, как внутри разливается тепло. Но не успел перевести дух, как чья-то крепкая рука схватила меня за горло и притянула к стене. Удар головой отозвался глухим звоном в черепе. Передо мной пылали два знакомых зеленых глаза за линзами, запотевшими от бешенства. — Какого чёрта, Поттер? — выдохнул я сипло, больше от неожиданности, чем от боли. В горле пересохло, но я не собирался показывать, что испугался. — Что происходит, Малфой? — прошипел он, и его голос был низким, опасным, каким я не слышал его со школьных лет. Острый кончик его палочки врезался мне в шею, чуть ниже челюсти. — Почему Гермиона здесь? Ты что-то натворил? — Отпусти меня немедленно, — ответил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри всё клокотало. Моя рука скользнула к карману, пальцы нащупали палочку. — Иначе будешь объясняться перед женой, где потерял свои яйца, — я надавил ему в пах, не сильно, но достаточно, чтобы он понял: шутки кончились. Поттер опустил руки и отошел на шаг. Взгляд его, однако, все еще мог меня поджечь. Я отлепился от стены и сел на скамейку напротив смотровой. — Грейнджер ждет… доктора для консультации. — Тогда ты почему здесь, а не с ней? — нетерпеливо спросил он, блокируя собой половину коридора. — Потому что я воняю, если ты не учуял, — ответил я с мрачным спокойствием, разглядывая засохшее пятно на своей футболке. — А ей это неприятно. Мерлин, как же хочется закурить. — Ты можешь объяснить, что случилось? — Поттер сбавил обороты. — Нет, — оборвал я его. — Сначала ты объясни, как ты здесь оказался? Поттер медленно, будто каждое слово давалось ему с трудом, проговорил: — Мне поступил сигнал — автоматическое оповещение, которое я настроил. О том, что Гермиону доставили в магловский стационар. Я не мог не приехать. После того случая… я стал приглядывать за ней. Холодок пробежал по моей спине. — Какого случая? Он удивлённо поднял бровь. — Гермиона тебе не говорила? С ней случился нервный срыв на работе, через пару дней после дня рождения. Тогда мне казалось, что ты в этом замешан, но она не призналась. Я зажмурился и с силой потёр лоб, вспоминая тот день. Мы говорили. Было тяжело. А потом я отправил ей чек — жест отчаяния, чтобы разом перерезать все связывающие нас нити. Думал, что так будет лучше для неё. А она… сломалась. Мерлин, Грейнджер. Сколько же боли ты скрыла? Сколько нам ещё нужно обсудить? Сколько ещё я не знаю о тех днях, когда ты была одна? Я открыл глаза и встретился взглядом с Поттером. В его позе всё ещё читалась готовность к бою, но теперь к ней добавилось недоумение. — Может, и причастен, — сказал я. — Но сейчас… сейчас это не имеет никакого значения. — Ты можешь наконец объяснить, что происходит? — в его голосе прозвучала не только злость, но и плохо скрываемая тревога. — Обещай, что это останется между нами. Пока она сама не захочет сказать. — Ага, может, ещё и Непреложный Обет дать? — отрезал он, и его глаза сверкнули за стёклами очков. Но, увидев, что я не шучу и не отвожу взгляд, сдался. — Хорошо. Никому не скажу. Если только… если только это не будет угрожать ей самой. Я кивнул. Этого было достаточно. Потом сделал глубокий вдох, будто готовился нырнуть на глубину. — Гермиона беременна, — я внимательно следил за лицом Поттера. — Срок — около двух месяцев. Он замер. Потом его рука машинально потянулась к переносице, чтобы поправить очки, но вместо этого схватилась за лоб. Он провёл ладонью по лицу, с силой, словно пытаясь стереть услышанное, а затем бессознательно вцепился в свои вечно непослушные волосы, взъерошивая их ещё сильнее. Потом что-то прикинул на пальцах, вероятно, считая даты. — Это было в апреле, — подсказал я. — Мы тогда уехали к Забини в домик в горах. А на следующий день ты сообщил, что… — Что Молли в больнице, — закончил он за меня. Я кивнул, соглашаясь. Тот день, когда рухнуло всё — и началось заново. И вот теперь мы стояли здесь и обсуждали новую жизнь, которая выросла из той боли. — Срок небольшой, — продолжил я, заставляя голос звучать ровно, хотя внутри всё было перевёрнуто. — И ты сам понимаешь, что риски есть. Плюс… надо будет подготовить детей. И… — я сделал паузу, — Уизли. При упоминании имени друга Поттер снова закрыл лицо руками. Раздался долгий шумный выдох, в котором смешались усталость, досада и смиренное принятие неизбежного. — Всё это… — он махнул рукой, словно отодвигая грядущие хлопоты. — Это всё ерунда. Позже разберёмся. Главное сейчас — как она? — В шоке, — честно ответил я. — Как и я. Но она… держится. Ради нас обоих. Поттер несколько секунд молча смотрел на меня со смесью подозрения и нового, вынужденного признания. Признания того, что перед ним не соперник, а такой же напуганный человек, связанный с Гермионой самой прочной из возможных связей. Наконец он тяжело поднялся. — Ладно. Я… всё понял, — он сделал шаг, чтобы уйти, потом обернулся. — Держи меня в курсе. Если что… если понадобится что угодно… — он не уточнил, что имеет в виду — помощь, вмешательство или просто дружескую поддержку. Но я понял без слов и кивнул. Он исчез за поворотом, оставив меня одного в пустом, ярко освещённом коридоре. Но одиночество теперь было иным. Оно было наполнено не только страхом и ответственностью, не только вопросом «а что дальше?», но и невероятным облегчением. Поттер — Поттер! — один из самых непримиримых бастионов прошлого Гермионы, хоть и со скрипом, признал новые границы. Признал наше право на это будущее. На нашу общую, хрупкую, невероятную реальность. Я прислонился к стене, чувствуя, как холодный кафель давит на спину, и выдохнул — впервые за этот бесконечный день.