Глава 117

Я выдохнула. Этот выдох копился во мне все те часы, что я провела под мертвенным светом больничных ламп, прислушиваясь к писку аппаратов и стуку собственного сердца. Он вышел наружу вместе со мной, когда стеклянные двери приемного покоя разъехались в стороны, впуская внутрь вечерний, прогретый за день лондонский воздух. Я стояла на крыльце больницы, вцепившись в руку Драко, и просто дышала. Воздух пах асфальтом, остывающим после жаркого дня, выхлопными газами, кофе и жареным луком из кафе напротив. Меня снова замутило. — Ты как? — спросил Драко взволнованно. Вместо ответа я опустила взгляд на наши сцепленные руки. А на моём безымянном — там, где ещё утром был бледный след — переливалось кольцо. В мягком свете вечера небольшой бриллиант рассыпался мелкими искрами по всей окружности, вспыхивая синими и белыми огоньками. Я смотрела на него, и в груди разрасталось что-то огромное и пока неосознаваемое. Тяжёлое, как гора, и лёгкое, как пёрышко. Пугающее и желанное одновременно. Боже. Я невеста. Я невеста Драко Малфоя. И у нас будет ребенок. Головокружение, которое я почувствовала, было совсем не тем, что мучило меня днем. Наверное, это было похоже на невесомость человека, который только что шагнул с обрыва и обнаружил, что умеет летать. — Грейнджер? — теперь в голосе Драко добавилось беспокойство. — Эй, ты зелёная. Давай вернемся в клинику… — Я в порядке, — выдохнула я. — Просто… мне нужно привыкнуть. Я сжала его пальцы в ответ, чувствуя, как кольцо слегка давит на кожу. — Пошли, — сказала я, потянув его в сторону улицы. — Нам нужно домой. Поймав такси, Драко пропустил меня внутрь и сам нырнул следом, едва не приложившись головой о косяк. Водитель — пожилой мужчина с усами, каких я не видела со времён учебников истории, — обернулся и сразу же сморщил нос. — Ничего себе, ребята, — протянул он, оценивающе глядя на наши бледные лица и грязную одежду. — Отмечали что-то? Драко дёрнул щекой. Я затаила дыхание. — Можно и так сказать, — процедил он сухо, явно не желая удовлетворять любопытство магла. Водитель хмыкнул, но спорить не стал. Машина тронулась. Драко откинулся на спинку и уставился в окно с видом оскорблённого достоинства. Проблема была в том, что он оказался на другом конце сиденья. Максимально далеко от меня. В замкнутом пространстве авто запах от нашей одежды снова стал невыносимым. Я открыла окно и почти высунула голову наружу. Ветер приятно шевелил волосы и создавал иллюзию свежего воздуха. В какой-то момент я ощутила на себе пристальный взгляд. Драко улыбался, глядя на меня. — Что? — Просто подумал… — он чуть ухмыльнулся и сделал свое фирменное движение бровями. — От меня пахнет тобой. Но не так, как этим утром. Драко Малфой и его шуточки. После моего обморока, новости о беременности, предложения руки и сердца он всё равно оставался собой. Наверное, мне следовало возмутиться, но я понимала: так из него выходит дневное напряжение. Магловская больница, ожидание, страх — ему нужно было выпустить пар. И если для этого он выбирал провокации… что ж, я могла ответить. — Наслаждайся, — сказала я самым невинным голосом. Драко прикусил щеку, чтобы не рассмеяться в голос. Но через мгновение дурацкая счастливая улыбка расцвела на его лице.

***

Дверь открылась, и я шагнула внутрь, чувствуя, как вместе с порогом пересекаю какую-то невидимую границу. Будто там, снаружи, осталась прежняя жизнь — с её страхами и неопределённостью. А здесь начиналась новая. Ещё утром эта квартира была просто… местом. Точкой на карте. Убежищем, где мы сначала встречались, а теперь сожительствовали. Но сейчас, после всего, она вдруг стала домом, ведь мы вернулись сюда не просто парой, а почти семьей. — Я в душ, — сказала я, не оборачиваясь. — Поставлю чайник, — ответил Драко. Теплая вода смыла с тела запахи больницы, дороги и события сегодняшнего дня, оставив в душе ощущение наполненности и легкое волнение. В замкнутом пространстве ванной, заглушаемом шумом воды, я наконец-то осталась наедине с собой. Сердце билось ровно, спокойно — впервые за весь этот бесконечный день. Моя рука медленно опустилась, ладонь легла на низ живота. Ни выпуклости, ни намёка на то, что там, глубоко внутри, бьётся крошечное сердце. Восемь недель. Я попыталась представить. Нащупать эту новую, невероятную реальность кончиками пальцев. Но чувствовала только тепло собственного тела и ритмичные удары капель. Маленький. Как ты там? Тебе не страшно? Глупо, конечно, разговаривать с существом размером с ноготок, у которого даже ушей ещё нет. Но вода шумела, никто не слышал, и я позволила себе эту минуту это беззащитной нежности. «Мне страшно, — призналась я беззвучно. — Очень. Но я справлюсь. Мы справимся. Твой отец… он удивительный. Так что, слышишь? Всё будет хорошо.» После душа я завернулась в махровый халат Драко. В нем я чувствовала себя защищённой от всех угроз мира. От проклятий и пророчеств, ошибок прошлого и опасностей будущего. Когда я вышла из ванной, на кухне уже звенела посуда. Драко суетился между холодильником и плитой. Он был без футболки. Татуированное тело и руки смотрелись невероятно притягательно. И я подумала о том, что всего лишь год назад впервые увидела его без одежды. Тогда вид набитого на коже дракона поразил меня до глубины души. Я вспомнила, как не могла отвести глаз и боролась с желанием прикоснуться. И вот теперь — он мой, и я могу трогать, целовать, обнимать и гладить его, когда захочу. Сейчас он не был похож на того надменного аристократа, с кем я столкнулась в Хогвартс-экспрессе. Тогда на нём был безупречный костюм, идеально выбритые скулы и взгляд, полный такого превосходства, что хотелось запустить жалящим. Сейчас передо мной стоял мужчина в джинсах и с босыми ногами. На плите закипал чайник, рядом тихо гудела бутербродница. Драко так ловко обращался с техникой, посудой и продуктами, будто делал это постоянно и никогда не знал о магии. И я поняла, что буду находить в нём новое каждый день. Каждую минуту. До самого конца. И этого конца никогда не будет достаточно, чтобы узнать его всего. Он был так поглощен приготовлением сендвича, что не услышал меня. Я подошла на цыпочках и обхватила его за талию. Прижалась щекой к его голой спине, чувствуя под кожей тепло и напряжение мышц. — Никогда не устану поражаться, как отлично ты освоил магловские технологии, — прошептала я в его лопатку. — Я гений, Грейнджер. Ты ещё не поняла этого? — его голос вибрировал где-то в груди, передаваясь мне через спину. Я засмеялась и поцеловала его цветную спину между лопаток. Там, где заканчивались крылья дракона, кожа была особенно гладкой. Залив заварку кипятком, Драко развернулся и обнял меня в ответ. Его руки легли на талию, пальцы чуть сжались, бережно, но уверенно. — Как ты приятно пахнешь, — пробормотал он, уткнувшись в мои влажные волосы. Я слегка ущипнула его, потом принюхалась и театрально сморщила нос. — А вот ты еще нет. Драко закатил глаза и выдохнул: — Пусть это будет самой большой из моих проблем. Он выдал мне чашку с чаем, усадил за стол, а сам отправился в душ. Стремительные перемены моей жизни маячили на периферии сознания, слишком громоздкие, чтобы уместиться в один день. И все, на что у меня хватало сил, это пить чай и смотреть на темное небо за окном. Драко вернулся очень быстро, с мокрыми волосами и в чистой одежде. На его лице играла все та же дурацкая улыбка, скрывающая тревогу. Я видела её в уголках глаз, в том, как он чуть сильнее обычного сжимает кружку, как его взгляд на секунду задерживается на моём животе, а потом уходит в сторону. Нам нужно было обсудить, что дальше. Составить план. Продумать дальнейшие шаги: как сообщить детям, как сказать Рону, как быть с работой, где жить. Однако мой мозг, десятилетиями натренированный решать самые сложные задачи, сейчас отказывался думать о чем-то глобальном. — Доктор в больнице сказала найти врача, — начала я. — Постоянного. Для ведения беременности. — Ты не хочешь обратиться в Св. Мунго? — спросил Драко. — На первом этапе нет. Сам понимаешь, с конфиденциальностью в волшебном мире плохо. Я не хочу снова быть целью папарацци. Как минимум до того, как поговорю с детьми. — Да, понимаю, — ответил он. — В конце нашей улицы есть клиника. Мы могли бы сходить туда завтра. Он смотрел на меня поверх своей кружки, и его взгляд был тёплым, как этот чай. — Ты пойдешь со мной? — Конечно, а ты как думаешь? — ответил он. — Грейнджер, пора тебе привыкать к мысли, что я тебя не оставлю. У тебя не получится от меня просто так отделаться. Услышь я такие слова в свои двадцать, непременно, восприняла бы их как угрозу собственной свободе. Но с возрастом я научилась отличать искреннюю заботу от попыток контролировать. И сейчас в словах Драко слышала только: «Ты не одна». — Когда я снова испачкаю твою футболку рвотой, может, ты сам будешь не рад, что позвал меня замуж, — сказала я, пытаясь отшутиться. — Гермиона, — сказал он вдруг строго. — Ты можешь шутить над чем угодно, даже издеваться и подкалывать меня. Но я прошу, не сомневайся во мне. — Прости, — прошептала я, ощутив новые слезы на ресницах. — И спасибо. Драко опустился на колени и обнял меня. — Я уже не тот заносчивый ублюдок, которого ты знала в детстве. И давно не трус, — он взял мое лицо в ладони и заставил посмотреть на себя. — Я люблю тебя, слышишь. Если тебе нужно пачкать мои футболки — пожалуйста. — Мне страшно, — прошептала я, не вынеся искренности его слов. — Страшно, что не справлюсь. Страшно, что что-то пойдёт не так… — я не договорила. — Знаю, любимая, — прошептал он, гладя мою спину успокаивающими движениями. — Но ты не одна. Слышишь? Ты никогда больше не будешь одна. Я не обещаю, что у меня получится быть идеальным. Я буду бесить тебя своей заботой. Буду паниковать от каждого твоего чиха и, вероятно, доведу до инфаркта всех магловских врачей своими вопросами. Но я рядом. Он говорил это — и я видела, как он устал. Как глубоко залегли тени под его глазами, как напряжены плечи, как сдерживает зевоту, когда думает, что я не смотрю. Он нёс этот день вместе со мной, не жалуясь, не сбавляя шага. И сейчас, когда всё почти закончилось, он не просил отдыха, не жаловался на усталость. Только держал меня и гладил по спине. Я уткнулась лицом в его плечо. Слёзы текли сами собой, но это уже не были слёзы страха. Это было облегчение. Такое огромное, что не помещалось в груди. — Завтра всё решим, — сказал он. — Сегодня ты отдыхаешь. И после этих слов мне вдруг отчаянно захотелось спать. — Тогда пойду лягу, — сказала я, поднимаясь. — Иди, — кивнул он. — Я скоро приду. Я сделала шаг. Потом другой. Остановилась в дверях кухни и обернулась. Драко сидел за столом, обхватив ладонями остывающую кружку, и смотрел в темноту окна. За стеклом уже ничего не было видно — только отражение комнаты, его собственное бледное и усталое лицо. Свет лампы золотил его волосы, создавая бледный ореол вокруг головы. «Я люблю тебя», — подумала я, не решаясь сказать вслух. Слишком много слов за сегодня.

***

Утро следующего дня было серым и влажным — лондонское небо затянуло тучами, и мелкий дождь барабанил в окна, создавая уютную, сонную атмосферу. Но мы не спали. Ни я, ни Драко. Я проснулась раньше него. Лежала, смотрела на разметавшиеся по подушке серебристые пряди, на напряженное лицо даже с закрытыми глазами. Мы оба волновались, и глупо было отрицать это. После завтрака, наполненного излишней суетой и разговорами ни о чем, маскирующими тревогу, мы вышли из дома. Клиника находилась в конце нашей улицы — маленькое белое здание с зелёной вывеской. В приёмной сидели две беременные женщины с животом-домиком и мужчина с перевязанной рукой. Мы заняли очередь, и я заметила, как Драко сжимает мою руку. — Ты волнуешься? — спросила я шёпотом. — Нет, — ответил он слишком быстро и слишком твёрдо. — С чего ты взяла? Я усмехнулась и не стала спорить. В конце концов, если ему легче скрывать свою уязвимость под маской уверенности, пусть так. Доктор Рейнольдс оказалась женщиной лет пятидесяти, с добрыми морщинками вокруг глаз и спокойным, уверенным голосом. Она задала стандартные вопросы, заполнила карту, а потом сказала: — Давайте посмотрим на вашего малыша. Раздевайтесь до пояса и ложитесь на кушетку. Я послушно выполнила, а Драко замер у стены, не зная, куда деться. — Можете сесть рядом с женой, — кивнула доктор. Он пересек комнату в два шага и опустился на стул, вцепившись в мою ладонь. — Вы готовы? — спросила доктор, нанося гель на мой живот. Я кивнула. Драко тоже кивнул. Доктор включила аппарат, и монитор засветился серо-белыми разводами. Она начала водить датчиком, и на экране замелькали тени — размытые, нечёткиe, похожие на облака. — Пока рано ждать чёткой картинки, — пояснила она. — Срок всего восемь недель, ваш малыш ещё меньше сантиметра. Но сердце уже бьётся. Она что-то подстроила на панели, и динамик издал шипение — как старенькое радио, которое никак не могло поймать волну. Треск, помехи, белый шум. — Сейчас, сейчас… — пробормотала доктор, чуть сдвигая датчик. И вдруг сквозь треск пробился звук. Тук-тук-тук-тук — быстрый, ровный, как стаккато. Сердцебиение. Живое, спешащее, отчётливое. Я не сразу поняла, что плачу. Слёзы текли сами собой. Я смотрела на экран, на эту размытую тень, и не могла поверить, что там, внутри меня, уже есть кто-то. Не просто клетки, не просто «плодное яйцо». А живое существо с бьющимся сердцем. Моим и его. Я повернула голову к Драко. Он сидел, глядя на экран, не моргая. Его лицо было бледнее обычного, глаза блестели, и по щеке скатилась одинокая слеза. — Драко, — прошептала я. Он не ответил, просто смотрел — на эти серые разводы, на крошечное пятнышко, в котором угадывалось наше будущее. Его губы шевелились, будто он хотел что-то сказать, но не мог. Я знала, что этот момент для него значил больше, чем все признания. Больше, чем кольцо. Он услышал своего ребёнка. И теперь уже никто и ничто не могло этого отнять. — Всё хорошо, — сеазала доктор, останавливая запись. — Сердцебиение отличное, ритм ровный. Видимых патологий на этом сроке я не наблюдаю. Она вытерла гель с моего живота бумажным полотенцем и повернулась к нам. — Но вам нужно будет сдать анализы крови. Имейте в виду: первый триместр — самый ответственный. Учитывая ваш возраст, рекомендую особенно беречься: избегать переутомления, стрессов, тяжёлых физических нагрузок. Если почувствуете недомогание — сразу к врачу. — Конечно, доктор, — сказала я и снова посмотрела на бледного Драко. Доктор кивнула, пряча улыбку. — Тогда выпишу направления. Придёте на приём через две недели. Мы вышли из клиники молча. Дождь кончился, и сквозь тучи пробивался робкий солнечный луч. — Ты как? — спросила я, когда мы завернули за угол. Драко остановился и посмотрел на меня как будто увидел впервые после долгой разлуки. Он изучал мое лицо, открывая рот и не находя слов. — Я… Я никогда не слышал ничего более прекрасного, — наконец сказал он сипло. Я притянула его к себе и поцеловала в соленые щеки. Во мне бились два сердца, и каждое пело о любви. Мы пошли дальше, держась за руки. Я смотрела на его профиль — на скулы, на чуть припухшие веки — и думала, что люблю его ещё сильнее, чем вчера. Хотя, казалось, больше уже некуда. — Ты хотел бы узнать пол ребёнка, когда придет время? — спросила я. Он поднял на меня удивлённый взгляд. — Маглы могут это определить? — Да, примерно на двадцатой неделе. Драко на секунду задумался, и я заметила, как его лицо стало отстранённым — он ушёл в себя, в свои воспоминания. — У Малфоев последние двести лет рождались только мальчики, — сказал он наконец. — Семейное проклятие или благословение, не знаю. Астория очень хотела девочку, но… — он замолчал, и я поняла, о чем он. — Неважно. — Так ты хочешь узнать? — вернулась я к вопросу. Он покачал головой. — Нет. Мне неважно, какого пола будет малыш. Я просто хочу, чтобы он родился… — Хорошо, — сказала я, стараясь растормошить Драко. — Но тогда как нам обустроить детскую? В розовом или голубом цвете? Или выбрать что-то нейтральное — жёлтое, зелёное? — Зелёное — это хорошая мысль, — оживился наконец Драко. — Зелёный и серебряный. Цвета Малфоев. Я фыркнула. — О, конечно, Малфоев! А как насчёт красно-золотого? С маленькими львятами на обоях? Драко посмотрел на меня так, будто я предложила выкрасить стены в цвет тролльей слизи. — Грейнджер, ты серьёзно? Красный и золотой? В доме Малфоя? — Это не дом Малфоя, — парировала я. — Это наш дом. И наш ребёнок может стать гриффиндорцем. — Может, — согласился он, — но не обязательно афишировать это с пелёнок. Представь: малыш открывает глаза и первое, что видит — львиную задницу над колыбелью. Это травма на всю жизнь. — А что, если он будет когтевранцем или пуффендуйцем? — не сдавалась я. — Когтевранцы — синие, с бронзой, это ещё можно. Пуффендуйцы — жёлтые и чёрные, это, пожалуй, мрачновато для детской, — задумчиво протянул он. — Ладно. Пусть будет зелёно-серебристый, но с одним красным львом в углу. Компромисс. — С двумя львами, — выдвинула я встречное предложение. — И чтобы они держались за лапки. — Грейнджер, ты торгуешься, как на рынке. — А ты — как истинный слизеринец, — ответила я. — Но я люблю тебя. Поэтому — зелёный и серебряный на стенах, но ковер в цветах Гриффиндора. Драко закатил глаза, но в уголках его губ уже дрожала улыбка. — Ковёр — это стратегическая территория. Ты начинаешь с ковра, а закончишь тем, что повесишь над кроваткой портрет Дамблдора. — И Макгонагалл! — воскликнула я, хлопнув в ладоши. — Отличная идея, кстати! — Ты невозможна, — он покачал головой, но потом вдруг наклонился и поцеловал меня в висок. — Ладно. Красный ковёр. Но со змеями по краю. — Со змеями, которые обнимают львов, — уточнила я. — Ты выдвигаешь невыполнимые условия, — вздохнул он, но его глаза улыбались. — Ладно. Пусть обнимают.