Глава 118

Мы вернулись из клиники, и я сразу ушёл на кухню. Скинул ботинки, повесил куртку на спинку стула и замер, не зная, за что взяться. Чувствовал себя так, будто проглотил раскалённый шар. Он лежал где-то в груди, жёг, пульсировал, не давал ни вздохнуть, ни выдохнуть. Счастье. Чистое, оглушительное, невыносимое счастье. Я слышал сердцебиение своего ребёнка. Оно было быстрым и ровным, как барабанная дробь, как «я здесь, я есть, я буду». Этот звук всё ещё звучал в ушах, смешиваясь с шумом дождя за окном и моим собственным дыханием, которое никак не могло успокоиться. А под ним — страх. Ледяной, липкий, засасывающий. Он поднимался из глубины, откуда-то из той черноты, которую я вытравливал годами. Убеждал себя, что прошлое осталось позади, что я имею право на новую жизнь. Но страх въелся в сами кости и шептал: «А вдруг и это сердце замолчит? Вдруг завтра — тишина? Вдруг ты снова не убережешь?» Я пытался его заглушить. Делал вид, что всё нормально. Поставил чайник, разложил печенье на тарелку, заварил мятный чай. Гермиона тем временем прошла в гостиную. Я слышал, как она опустилась на диван, как зашуршали бумаги — направления, рецепты, памятки. Она что-то бормотала себе под нос, наверное, читала. Она не должна была знать, что меня гложет, хотя, наверное, уже догадывалась. Если я покажу ей свою слабость, она начнёт бояться за меня, а не за себя. А ей сейчас нужны были только спокойствие и забота. — Драко, — позвала она. Я обернулся. Она стояла в дверях кухни, держа в руках направления, которые дала доктор. Смотрела на меня, не мигая, тем взглядом, которым смотрят на человека, когда видят его насквозь. — Ты в порядке? — Да, — ответил я слишком быстро. — В полном. Она не поверила, но не стала спрашивать. Вместо этого подошла, обняла меня — молча, нежно, так, как обнимают человека, которому не нужно ничего объяснять. Я уткнулся носом в её макушку и вдыхал запах её волос. — Я знаю, что ты боишься, — прошептала она в мою грудь. — Я тоже боюсь. Я молчал. Потому что не мог сказать ей правду. Не мог сказать, что этот страх разъедает меня изнутри, что каждую секунду я жду, что счастье закончится — как уже однажды закончилось. Что я не верю себе, не верю своему везению, не верю, что заслуживаю этого. Что я недостоин ни её, ни этого ребёнка, ни второго шанса, которого не просил, но который получил. — Но мы справимся, — сказала она, поднимая голову и заглядывая мне в глаза. — Вместе. Ты и я. И этот малыш. Я хотел ответить. Хотел сказать, что люблю её, что боюсь до смерти, что не могу дышать от счастья. Но слова застревали в горле. Вместо этого я просто кивнул и прижал её крепче — так, чтобы она почувствовала, как бьётся моё сердце. Потом мы разлили чай по кружкам, сели за стол и долго молчали. Я смотрел на Гермиону — на её бледное, усталое, такое красивое лицо — и думал: может быть, страх не исчезнет никогда. Может быть, он всегда будет где-то рядом, на задворках сознания, напоминать о той старой боли. Но в эту минуту, я понял, что не имею права рассыпаться. Не сейчас. Не тогда, когда она нуждается во мне больше, чем когда-либо. «Ты должен быть сильным, — сказал я себе. — Ты должен справиться. Ради неё. Ради нашего ребёнка. Ради себя.» Я взял её за руку и поцеловал пальцы — каждый, медленно, трепетно. — Спасибо, — прошептал я. — За что? — За то, что ты есть. За то, что ты выбрала меня. «За то, что я могу бояться — и не стыдиться этого», — подумал я, но вслух не сказал. Вместо ответа, Гермиона взяла мою руку и приложила к своему животу. Там, под тонкой тканью футболки, под гладкой кожей, билась жизнь. Я слышал её днём, в кабинете врача, через динамик аппарата. А теперь — чувствовал руками. Дышать стало трудно, сердце колотилось где-то в горле, но я не отнимал руки. Чувствовал тепло. Оно было не таким, как тот жар, который обжигал нас во время близости — дикий, всепоглощающий, требующий всего и сразу. Это тепло было ровное и спокойное. Как от весеннего солнца, когда оно только начинает пригревать после долгой зимы. Как от рождественской свечи в зимнюю ночь. Тепло новой жизни. Которая пока не осязаема — слишком мала, слишком хрупка, чтобы её можно было потрогать. Но она уже здесь. И она желанна. Больше всего на свете. — Всё будет хорошо, — сказала Гермиона, и я ей поверил. Этот день, со всей его тревогой и надеждой, стал ещё одним шагом к нашему будущему. Которого я боялся. Которого ждал. Которое уже росло внутри неё. Тук-тук-тук-тук.

***

Гермиона после душа привычно завернулась в мой махровый халат и улеглась в постель. Она почти уснула, когда в дверь позвонили. — Должно быть, доставка, — сказал я, хотя заказ из итальянского ресторана мы ждали не раньше чем через час. Я открыл дверь, глядя в кошелек, и не сразу заметил, что на пороге стоял вовсе не курьер. — Малфой, — сказала рыжеволосая ведьма строгим голосом. Джинни Уизли смотрела так, будто оценивала, не исходят ли от меня тёмные флюиды. — Поттер, — я моргнул, возвращая самообладание. Надо отдать ей должное, она не выглядела враждебно. Скорее, как аврор на задании, который уже решил, что нарушителя будут брать живьём, а не прикончит сразу. — Я пришла к Гермионе. Могу войти? Хотелось ответить что-то колкое, вроде «ты уверена, что хочешь переступить порог дома Малфоя?». Но вспомнил о том, что если не впущу подругу, которую любит Гермиона, то мне этого не простят. Поэтому я просто сделал шаг назад, освобождая проход. Глупо было спрашивать, откуда она знает этот адрес. Наверняка Поттер проболтался. Она вошла в гостиную и мне мгновенно стало тесно. Не то чтобы она вела себя угрожающе — нет, она даже не прикасалась к палочке, — но память о том, что её безобидная с виду мать отчаянно сражалась на войне, а сама Джинни прошла через битву и едва не погибла, внушала определённый трепет. — А тут мило, — сказала она, осматриваясь. Взгляд скользнул по стеллажу с книгами, по дивану, на котором ещё лежал плед Гермионы, по моей джинсовой куртке, небрежно брошенной на спинку стула. — А ты что ожидала? Цепи на стенах, скрежет зубовный и железную Мэри в углу? — я скрестил руки на груди, неосознанно принимая защитную позу. Она хмыкнула — но без веселья. Скорее, подтверждая мою догадку: да, примерно этого она и ждала. И не была разочарована, обнаружив, что ошиблась. — Грейнджер сейчас отдыхает, пойду посмотрю, как она. Я развернулся, чтобы уйти в спальню, но голос догнал меня уже у двери: — Все ещё называешь ее по фамилии? Я не ответил. Не хотел объяснять этой рыжей, что «Грейнджер» для меня уже давно не фамилия, а имя. Что оно стало моим личным, интимным, тем, что было только между нами. Что переучиваться поздно, да и не нужно. Вместо этого я вошёл в спальню и плотно прикрыл за собой дверь. Шторы здесь были задёрнуты. В полумраке белел кокон из одеял, в котором спала Гермиона. Выражение её лица было удовлетворённым и расслабленным — таким безмятежным, каким я редко его видел за последние дни. И мне никак не хотелось её будить. Не сейчас, когда внутри неё растёт наше будущее. Что ж, придётся временно побыть любезным с миссис Поттер-Уизли. Я вышел, тихо прикрыв дверь. — Она крепко спит, и мне не хотелось бы её будить сейчас. Грейнджер порядком вымоталась сегодня, — я остановился в дверях гостиной, давая ведьме время закончить осмотр. — Могу я предложить тебе чай? — Лучше виски, — ответила она, не раздумывая. — Сейчас середина дня, — парировал я, но уже шёл к бару, стоящему в углу. — Согласись, не каждый день Поттер и Малфой пьют в одной гостиной. Про себя я подумал, что с тем Поттером мы уже не раз пили вместе, но вслух ничего не сказал. Не её это дело. Достав из шкафа непочатую бутылку виски и два стакана, я поставил из на столик у дивана и жестом пригласил ведьму сесть: — Прошу. Она опустилась на дальний край, по-прежнему держа руку в кармане. Очевидно, там была палочка. — За встречу, — поднял я свой стакан и первым выпил, чувствуя, как обжигающее тепло растекается по пищеводу. Нужно было что-то сделать с руками, с лицом, с этим дурацким напряжением, которое не отпускало с момента, как я увидел её на пороге. Она недоверчиво потянула носом, принюхиваясь, и сделала глоток. — Боишься, что отравлю? — спросил я, тщетно пытаясь расслабиться и откинуться на спинку дивана. Получилось скованно. — А мне нужно тебя бояться? — парировала она, и в её голосе мелькнула та же стальная нотка, что бывала у Гермионы, когда она загоняла меня в угол аргументами. — Скорее уж мне тебя. Ведь это твоя мать прикончила мою поехавшую тётку, — я сказал это нарочито легко, проверяя границы. Выдержит ли? Или сорвётся? — Жалеешь? — она не отвела взгляда. — Жалею, что миссис Уизли не сделала этого раньше, — ответил я. — Сэкономила бы нам кучу нервов. Я поднял стакан, словно салютуя этой мысли. Беллатриса заслужила свою участь тысячу раз, и мы оба это знали. Джинни сделала неопределенное движение бровями и наконец выпила. — Как ты узнала этот адрес? — спросил я, чтобы заполнить тишину. — Ты недооцениваешь силу супружеской верности. — Хм, я бы поверил в то, что Поттер сам тебе все рассказал, если бы дело касалось кого-то другого, — я покачал стакан, наблюдая, как алкоголь играет на свету. — Признайся, ты пытала его? — Мне было достаточно пригрозить, что он будет спать на диване неделю, и он выложил всё, как миленький. — Ты ужасная ведьма, — сказал я с уважением в голосе и налил ещё виски себе и ей — разговор явно переходил в ту плоскость, где просто так не отсидеться. Я заметил, как её пальцы наконец перестали сжимать палочку в кармане. Маленькая победа. Мы снова выпили — молча, глядя друг на друга поверх стаканов, словно на соревновании, кто первый отведёт взгляд. И больше не нашлось, что сказать. — Не могу не спросить, — начала вдруг она, и я внутренне подобрался. — Почему из всех женщин, из всех ведьм, ты выбрал именно Гермиону? Я не мог определить, что звучало в её голосе — женское любопытство или угроза немедленной расправы за неправильный ответ. Должно быть, с Уизли это всегда было где-то рядом: одно неверное движение, и вместо слов в тебя полетит проклятье. Я сделал глоток, растягивая время. — Потому что… — я запнулся, чувствуя, как непривычно тяжело подбирать слова, когда говоришь правду. — Потому что это не мог быть никто другой. Сказал — и сам удивился, как просто это прозвучало. Она неопределенно хмыкнула, и судя по тому, что в меня не прилетело проклятье, мой ответ ее устроил. — По правде говоря, — продолжила она мысль, явно захмелев, — я также не пойму, почему и она тебя выбрала. Я усмехнулся в стакан. Честность за честность. — Спроси у неё сама, — ответил я, пожав плечами. — Лично меня устраивает любой ответ. Хоть из любви, хоть из жалости. Джиневра смерила меня оценивающим взглядом. — Как успехи у твоих отпрысков? — спросил я, меняя тему. — Слышал, твой старший делает успешную картеру в Аврорате. — Мы что, вот так просто будем разговаривать о детях? — она вскинула бровь. Сбить её с толку было делом нелёгким. — А что тебя смущает? — спросил я максимально спокойно, хотя внутри всё ещё колотилось. — Предпочитаешь обсудить успехи «Гарпий» в этом сезоне? Считаю, их незаслуженно засудили в полуфинале. Очевидно, судья был предвзят. Он в молодости играл за «Стингеров», поэтому сознательно не засчитал им тот фол на семнадцатой минуте. Я сказал это с полной серьёзностью, хотя вообще-то плевать хотел на квиддич в последние годы. Но Джинни не нужно было знать об этом. Глаза ведьмы вспыхнули интересом, видимо, она была со мной согласна. — Я говорила Гарри то же самое, — выпалила она со страстью в голосе, — но он даже в своих очках не замечает очевидного. Сказал, надо играть по правилам, и тогда всё будет честно. Я едва сдержал улыбку. Ну конечно. Поттер — вечный борец за справедливость. Даже в игре. — Ну да, — протянул я. — Все тот же Поттер. Она мгновенно вскинулась. — Тебе не понять, Малфой. Ты по правилам никогда не играл. — Может и не играл. Только мне победа никогда не доставалась просто так, за красивые глаза и грустную историю. Жизнь научила изворачиваться. — И сейчас с Гермионой ты тоже изворачиваешься? Я выдержал паузу. В голове пронеслись картинки: Гермиона, спящая в моей постели; её пальцы, теребящие пуговицу моей рубашки, когда она волнуется; её шёпот ночью. И то, что она носит под сердцем — наша общая тайна, наша общая надежда. — Ты хочешь это услышать? — я наклонился вперёд, чувствуя, как виски горячит кровь и срывает все защитные барьеры. — Да, я буду изворачиваться, если придётся, чтобы она была счастлива. Любой ценой. Мы снова помолчали. Взгляд ведьмы как будто смягчился — или мне просто показалось от усталости и виски? Но она явно не спешила выписывать мне авансы доверия. — Знаешь, Малфой, — сказала она, глядя куда-то в сторону окна, — я ненавидела тебя много лет. За каждый косой взгляд в Хогвартсе, за каждое слово о бедности моей семьи, за то, как ты смотрел на нас сверху вниз. Она допила виски одним глотком, будто ставила точку, и поставила стакан на столик. — А теперь сижу в твоей гостиной, пью твой виски и слушаю, как ты говоришь о моей лучшей подруге так, как мой брат ни разу о ней не говорил, — она горько усмехнулась. — Мир сошёл с ума, или это я? Я не знал, что ответить. — И что, вы планируете жить здесь? — Джинни обвела взглядом комнату, задержалась на стеллаже с книгами и моей куртке. — Как-то тесновато для… — она явно подбирала слово, — аристократа. Я усмехнулся. Аристократ. Забавно, как это слово всё ещё ко мне прилипает, хотя от былого величия остался только герб и заброшенный дом в Уилтшире. — Пока не знаю. Мы заранее ничего не планировали, знаешь ли. — Я считаю, если нет плана, значит нет намерения. Если нет намерения, значит это все несерьезно, — сказала она строго. — А я считаю, — я наклонил голову, позволяя себе каплю иронии, потому что иначе можно было задохнуться от этого давления, — не того человека сделали главой Аврората. Ты явно лучше подходишь на эту должность. Она лишь пожала плечами, будто я озвучил очевидную вещь. Скромность явно не входила в список её добродетелей. — Я просто защищаю свою семью. — Я тоже. — Не преувеличивай. Мы с Гермионой дружим почти всю жизнь и большую часть ее в родственных отношениях. А ты свалился неоткуда и предъявляешь какие-то права. Она, конечно, в чём-то была права. Я не мог перечеркнуть долгие годы их дружбы несколькими месяцами, проведёнными с Гермионой в этой маленькой магловской квартире. Но она совершенно недооценивала упёртость Малфоев. Мы, может, и проигрывали битвы, но войну за своё вели с завидным упорством. Внутри поднималась знакомая холодная решимость — та, что помогала мне выживать в самые тёмные времена. Только теперь она была направлена не на борьбу, а на то, чтобы удержать. — Согласен. Прошло слишком мало времени, чтобы я мог на что-то рассчитывать. И, конечно, я не предъявляю права, — сказал я, глядя ей прямо в глаза, чувствуя, как её пронзительный взгляд буравит мои зрачки. — Просто прошу быть рядом. До тех пор, пока её это устраивает. — Хорошо, что ты это понимаешь. Потому что чтобы ни случилось, Гермиона никогда не будет одна. Неважно, что с моим братом они расстались. Она всегда будет мне сестрой и другом. После этих слов она наклонилась ко мне через столик — так близко, что я видел каждую крапинку в её глазах — будто пыталась заглянуть в душу. — И если ты её обидишь… — в её голосе зазвенела сталь, а рука, лежавшая на колене, сжалась в кулак. — Я вырву твои бледные яйца, — она хищно улыбнулась, но в этой улыбке не было ни капли шутки, — а потом долго, о-о-очень долго буду херачить по ним битой, и заставлю тебя смотреть. Желание отшутиться мгновенно пропало. Виски вдруг показался обжигающе горячим в пустом желудке. — Согласен, — сказал я, сглотнув и чувствуя, как пересохло в горле. И это было чистой правдой. Потому что если бы кто-то обидел Гермиону, я бы сам сделал с этим человеком то же самое. Джинни моргнула. В её взгляде мелькнуло что-то похожее на одобрение. Она откинулась на спинку дивана и вдруг заговорила тепло и мягко, словно только что не угрожала кастрацией: — Вот и умничка! Уже чувствую, мы поладим. Такой поворот в разговоре сбил меня с толку. Ещё секунду назад она обещала вырвать мне внутренности, а теперь мурлыкала, как довольная кошка. Я открыл рот, чтобы ответить, но на периферии зрения уловил движение — и всё стало понятно. Гермиона стояла в дверном проёме, кутаясь в мой халат, и смотрела на нас сонными глазами, чуть щурясь от света. Очевидно, Уизли заметила её раньше, поэтому так быстро сменила тон. Вот же… актриса. — Джинни? Как ты здесь оказалась? — голос Грейнджер был расслабленный и хрипловатый. Она, конечно, была не в курсе, что только что обезвредила бомбу своим появлением. — О, я всего лишь пришла тебя проведать, — ответила та спокойным голосом, и я готов был поклясться, что в её глазах мелькнуло торжество. Она успела. Она всё разузнала. Я поднялся с дивана, чувствуя, как затекли ноги от напряжения. Мне надо было проветриться после разговора с этой ведьмой, а им — время и пространство. И, если честно, мне нужно было переварить тот факт, что жена Поттера только что назвала меня «умничкой» и пообещала, что мы поладим. Мир определённо сошёл с ума. — Как ты? — спросил я Гермиону, целуя ее в висок. — Всё хорошо. Мне гораздо лучше, — улыбнулась она в ответ, но я заметил, как её рука инстинктивно легла на живот. — Я схожу в магазин. Ты что-нибудь хочешь? — спросил я, готовый принести ей хоть луну с неба, только бы видеть эту улыбку. — Пожалуй, маслин с анчоусами внутри. И того сыру с грецким орехом, что ты покупал на прошлой неделе. И ещё круассанов с миндалем, — перечислила Гермиона. Я кивнул, мысленно составляя список. Необычный набор, но в последние дни у неё вообще были странные предпочтения. Беременность давала о себе знать не только утренней тошнотой. — Это не самая здоровая диета в твоем положении, дорогая, — влезла рыжая ведьма. — Я все принесу, — сказал я, притягивая Гермиону к себе и целуя ее в теплую макушку. Уизли, казалось, готова была стошнить от этого вида — брезгливая гримаса мелькнула на её лице, но мне было плевать. Пусть смотрит, пусть привыкает. Пусть видит, что это не игра и не временное явление. Бросив на неё свой фирменный малфоевский взгляд — с лёгким прищуром и намёком на превосходство, за которым на самом деле пряталась тысяча страхов — я вышел за дверь.