Глава 122

Утро пришло слишком быстро. Я проснулся от того, что Гермиона заворочалась рядом, и первым делом проверил, как она. Тени под глазами исчезли, бледность тоже ушла — наверное, сказался вчерашний долгий сон и забота Миппи. Её лицо было спокойным и безмятежным. Я задержал взгляд на её губах, чуть приоткрытых, на ресницах, которые слегка дрожали во сне. Мне хотелось уберечь ее от всех тревог мира, а это значит, я должен был получить ответы. Мысль об этом всколыхнула волну тревоги, но тут противный писк будильника разорвал тишину, и я мысленно проклял изобретателя этой штуки. Гермиона заворочалась и, не глядя, выключила ненавистный звук, шлёпнув по часам ладонью. — Доброе утро, — она приоткрыла глаза и улыбнулась мне, всё ещё сонная, тёплая, с этими смешными спутанными кудрями. — Доброе, — ответил я, наклоняясь и целуя её в лоб. Дольше и сильнее, чем обычно, передавая ей через этот поцелуй всё, что не мог сказать словами. Ее запах был таким родным, что я едва не передумал уходить. — Ты сегодня особенно нежный, — заметила она, прищуриваясь. — Что-то случилось? — Нет, — ответил я слишком быстро, но постарался, чтобы голос звучал ровно. — Просто много работы сегодня и день будет долгим. Гермиона кивнула, не спрашивая подробностей. Эта её способность не давить, когда я не готов говорить, была одним из тех бесчисленных «почему я люблю её», которые хранились в сердце. Мы позавтракали вместе. Я смотрел, как она ест свой йогурт, как отпивает мятный чай маленькими глотками, а сам же едва мог проглотить кусок. Все мои мысли были о предстоящих встречах, и я едва мог сдержать нервозность и не дрыгать ногой под столом. Мне казалось, она слышит, как колотится моё сердце. Прощаясь у двери, мы долго обнимались. Её пальцы перебирали складки моей рубашки, дыхание щекотало шею. Я вдыхал запах её волос, прижимался губами к виску. Она же заглядывала мне в глаза в поисках ответов, но я упорно молчал. — Просто уже скучаю по тебе, — говорил я, объясняя свою чрезмерную тактильность. — Весь день тебя не увижу, и сам скорее всего задержусь. Гермиона, кажется, удовлетворилась таким ответом. Она гладила мои волосы, запуская табуны мурашек по спине, и улыбалась той улыбкой, которую я так обожал. Но сегодня даже она не могла развеять туман, что сгущался в моей голове. — Я позвоню, если опоздаю к ужину, — сказал я, наконец отпуская ее. — Я буду ждать, — ответила она, поцеловав меня на прощанье. Дверь закрылась. Я остался один. Тишина в квартире казалось тяжёлой, как свинцовое одеяло. Я прислонился спиной к двери, закрыл глаза и позволил себе выдохнуть. Страх, неуверенность, надежда — всё смешалось в один тугой клубок.

***

Магловский паб в центре был пуст в это ранее время. Я сидел в углу, крутил в пальцах чашку с кофе и ждал. Секундная стрелка на часах над барной стойкой двигалась невыносимо медленно. Я смотрел на дверь, и в голове прокручивал сценарии. Что, если Поттер откажет? Что, если сочтёт меня психом? Что, если он прав, и я действительно схожу с ума от страха? Пальцы сжимали горячую кружку, но тепло не согревало. Поттер появился ровно в десять. В джинсах, свитере и неизменных очках, которые то и дело поправлял. Он сел напротив, попросил кофе и достал пачку сигарет. Мы молча закурили в ожидании заказа. Всё это время он смотрел на меня со смесью настороженности и любопытства, как на подозреваемого, который пока не совершил ничего преступного, но уже вызывает сомнения. Я встретил на его взгляд, стараясь не отводить глаз, хотя внутри всё дрожало. — Если ты хочешь высказаться насчёт визита Джинни, — наконец он нарушил молчание, — то я не стану извиняться. Она переживает за Гермиону. Я моргнул, чувствуя, как напряжение на секунду ослабло. Честно говоря, я забыл о визите рыжей ведьмы. Или, вернее, он был вытеснен более важными мыслями. — Что? — я покачал головой. — Нет, Поттер. Не об этом. Хотя твоя жена — та ещё заноза, я не против, чтобы они с Грейнджер общались. Даже рад. Поттер удивлённо поднял бровь. Похоже, он готовился к совсем другому разговору. — Тогда зачем ты меня позвал? Я помолчал, собираясь с мыслями, тщетно пытаясь сказать, что мне нужно, не раскрывая всех карт. — Мне нужна информация о проклятиях, — сказал я наконец, глядя в свою чашку. — О проклятиях, связанных с родом Малфоев и Блэков. О любых упоминаниях тёмных артефактов, магии крови, о том, что оставляет след в поколениях. Поттер сжал челюсти. Его пальцы, лежавшие на столе, напряглись. Очевидно, подобная информация имела гриф «секретно» и без существенных оснований ее никто не мог получить. — Зачем тебе это? — спросил он осторожно. — Ты снова во что-то ввязался? Какие-то рискованные сделки? Тёмные артефакты? — Нет, — я поднял голову. — Дело не во мне. Дело в… в беременности. В ребёнке, которого носит Грейнджер. Поттер шумно выдохнул. Напряжение между нами усилилось. — Расскажи все, как есть, — потребовал он. Я рассказал. Сбивчиво, комкая слова, чувствуя, как каждое из них отзывается болью в груди. — У нас с Асторией был второй ребёнок. Он так и не родился. Умер на позднем сроке. Астория тогда сказала… — я запнулся, но заставил себя продолжить, — она сказала, что это из-за Малфоев. Что мы прокляты за службу Тёмному Лорду. Что я убил своего сына. Поттер молчал. Я не смотрел на него, боясь увидеть осуждение или, что хуже, жалость. — Знаю, это звучит как бред, — добавил я тихо. — Но я не могу рисковать. Не с Грейнджер. — Ты веришь в проклятие? — спросил он. — Не знаю, — честно ответил я. — Но я должен убедиться. Если есть хоть малейшая вероятность, что слова Астории верны… я должен знать. Поттер долго смотрел на меня. В его глазах, которые видели смерть и предательство, мелькнуло сочувствие. — Гермиона знает о твоих подозрениях? — спросил он, прищурившись. — Нет, — я покачал головой. — Я не хочу ее волновать, пока сам не буду твердо уверен. — Что ты будешь делать, если проклятье все же есть? — спросил он сухо. Его вопрос выбил воздух из легких. Мысль об этом была настолько катастрофичной, что просто не умещалась в сознании. Я представил лицо Гермионы, когда она узнает. Её глаза, полные ужаса и боли. И понял, что не вынесу этого. — Не знаю, — сказал я, уронив лицо в ладони. — Но я не могу потерять ее. — Я узнаю, — сказал наконец Поттер. — Дай мне время. Я кивнул, чувствуя, как с плеч сваливается часть груза. — Спасибо. — Не благодари, — он поднялся. — Я делаю это не ради тебя. — Всё равно спасибо, — ответил я, глядя ему вслед, когда он направился к выходу, а потом растворился в утреннем свете за стеклянной дверью. Я остался один в полупустом пабе, с остывшим кофе и едва теплящейся надеждой.

***

После встречи с Поттером я отправился в Мэнор. Мне не хотелось снова идти туда, где каждый угол напоминал о прошлом. Но библиотека была единственным местом, где могли храниться ответы. Или хотя бы намёки на них. Я прошёл по коридорам, стараясь не смотреть на портреты предков, но всё равно чувствовал их осуждающие взгляды. Они провожали меня своими пустыми глазами — теми, что когда-то смотрели на меня с одобрением, а теперь — с презрением. «Предатель», — шептали они, хотя губы их не двигались. «Позор рода». Я ускорил шаг. Уилсон сидел за столом в своем кабинете, склонившись над документами, и при моём появлении поднял голову. — Сэр, — он поднялся, поправляя жилетку. — Я как раз заканчивал очередной отчет для вас. — Добрый день, Уилсон, — поздоровался я. — Спасибо, но сегодня мне нужна ваша помощь в другом вопросе. Более важном. — Чем могу быть полезен? — его лицо оставалось невозмутимым, но в глазах мелькнуло беспокойство. — Мне нужна информация о проклятиях. О том, какие тёмные обряды или артефакты могли оставить след в нашей семье. И о том, почему у Малфоев рождается только один наследник. Уилсон задумался на секунду, потом кивнул. — Идёмте в библиотеку. Мы провели там несколько часов. Библиотека Мэнора была огромной — высокие потолки, дубовые стеллажи, уходящие вверх, запах пыли, пергамента и магии. Сюда я боялся заходить с детства — казалось, что лица на портретах, развешанных по стенам, недовольны отпрыском Малфоя. Но сейчас мне было плевать. Я перебирал пыльные фолианты, изучал генеалогические древа, вчитывался в старинные свитки, написанные выцветшими чернилами. Уилсон помогал, доставал с верхних полок тяжёлые тома, которые угрожали развалиться при первом прикосновении, комментировал записи. — Это положение о брачных договорах шестнадцатого века, — сказал он, разворачивая хрупкий пергамент. — В нём нет ничего о проклятиях, только условия приданого и перечень земель. — А этот? — я указывал на следующий. — Генеалогическое древо с пометками о рождениях и смертях. Посмотрите сами, сэр. Ни одного упоминания о ритуалах или тёмных обрядах. Мы перебирали свитки, листали страницы, и с каждым часом моя надежда таяла. — На моей памяти, — сказал он, когда мы сделали перерыв, — не было никаких упоминаний о проклятиях среди Малфоев. Да, ваши предки всегда интересовались тёмной стороной волшебства. Они коллекционировали артефакты, изучали запретные заклинания, торговали с тёмными магами. Но до сэра Люциуса и его связи с Тёмным Лордом никто не подходил к по-настоящему тёмной магии так близко. Они были… любителями, а не служителями. — А что насчёт одного наследника? — спросил я. — Почему только мальчики и только один? Уилсон вздохнул и посмотрел на меня с той редкой для него эмоцией, которая появлялась, когда он говорил о печальных вещах. — Это цена чистокровных браков, сэр. Чем «чище» кровь, тем выше риск при беременности, — сказал старик, который сам заплатил эту «цену». — Организм ведьм ослабевает от постоянных магических нагрузок, от необходимости вливать магию в ребёнка, который не всегда совместим с их кровью. Многие чистокровные семьи сталкиваются с этим: выкидыши, мёртворождённые, бесплодие, сквибы. А иногда и смерть матери. То, что у Малфоев всегда рождался хотя бы один полноценный ребёнок — уже удача. Ваш дед, например, потерял трёх детей до рождения вашего отца. — Почему я никогда не знал этого? — спросил я. — Вы не спрашивали, — ответил он тихо. — И никто не рассказывал. Это не те события, о которых распространяются с легкостью. Я замолчал. В голове вертелась жгучая мысль: почему я никогда не расспрашивал мать? Почему не интересовался историей семьи, пока она была жива? Нарцисса знала. Она должна была знать. Все эти разговоры за ужином, которые я пропускал мимо ушей. Все эти намёки на «трудности чистокровных браков», которые я игнорировал, думая, что это очередные предрассудки. Мне так хотелось дистанцироваться от всего, что было хоть как-то связано с «чистотой». А теперь — теперь было поздно. Мать ушла, забрав с собой ответы. Мы продолжили поиски — но так ничего и не нашли. Никаких упоминаний о проклятиях, никаких тёмных ритуалов, которые могли бы объяснить слова Астории. Только сухие факты о чистоте крови женщин, которых брали в жены многие поколения Малфоев. — Извините, сэр, — сказал Уилсон, закрывая последний фолиант. — Больше ничего нет. Я кивнул, чувствуя, как пустота в груди расширяется, заполняет собой всё пространство, оставляя горький привкус разочарования. — Спасибо, Уилсон. Он поклонился и вышел, оставив меня одного в полумраке библиотеки. Я стоял посреди этого бесполезного хранилища знаний, сжимая в руке очередной свиток, и понимал: ответы не здесь. Перед глазами всплыло лицо Гермионы — её улыбка, руки, гладящие живот. «Я не могу тебя потерять, — прошептал я беззвучно. — Я не могу потерять вас обоих». Оставалось только надеяться, что Поттер что-то найдёт.

***

Сообщение от Поттера пришло на пятый день. Я ждал его, каждое утро просыпаясь от малейшего шороха, каждую ночь, вслушиваясь в тишину. Телефон лежал на тумбочке экраном вверх, и я ловил себя на том, что проверяю его каждые пять минут, даже зная, что сообщений нет. Когда наконец на экране вспыхнуло уведомление, сердце пропустило удар. «Сегодня, в шесть вечера, в моём кабинете. Пропуск оставлю у секретаря.» Он что-то нашёл. Иначе зачем бы ему звать меня в Министерство после рабочего дня, где у стен есть уши, а бумаги не выносятся за порог? Это что-то было слишком серьёзным, чтобы обсуждать в магловском пабе. Ночь перед встречей прошла без сна. Я лежал на спине, глядя в потолок. Гермиона спала рядом, её дыхание было ровным и спокойным. Она не знала — ни о встрече, ни о моих поисках, ни о том, что завтра, возможно, всё изменится. Я не хотел её будить. Не хотел, чтобы она видела меня таким — растерянным, испуганным, раздираемым тревогой, которую не мог объяснить. Часы на тумбочке показывали два часа ночи. Потом три. Потом четыре. В какой-то момент я понял, что если ещё минуту пролежу неподвижно, то задохнусь. Комната стала тесной, как клетка, воздух — тяжёлым, как вода. Осторожно, стараясь не разбудить Гермиону, я встал и вышел в гостиную. Здесь было темно. Только свет уличных фонарей пробивался сквозь щели в шторах, рисуя на полу жёлтые полосы. Я подошёл к свободному пространству у стены, опустился на руки и начал отжиматься. Раз. Два. Три. Упражнения — единственное, что спасало меня, когда злость и страх переполняли. Механические движения, боль в мышцах, сбивчивое дыхание — всё это заставляло мозг отключаться, возвращало контроль над телом. Я отжимался, пока слёзы не выступили на глазах от напряжения. Пока мышцы не заныли, а в груди не закололо. Пока в голове не осталось ничего, кроме счёта: двадцать… тридцать… сорок… На пятидесятом я рухнул на пол, тяжело дыша, с ощущением пота на спине. В груди саднило, руки дрожали, но паника отступила, оставив после себя измождение. Я лежал на спине, глядя в тёмный потолок, и слушал, как колотится сердце. «Завтра всё решится. Завтра я узнаю правду. И что бы это ни было — я справлюсь». В Министерство я пришёл вовремя. Секретарь Поттера — пожилая женщина со вставной челюстью — измерила меня острым взглядом и, кажется, нашла недостаточно внушительным. Я прошёл мимо неё и толкнул дверь. В кабинете Главы Аврората было как всегда уныло и пыльно: казённая мебель, глухие шкафы вдоль стен, стопки папок на письменном столе. Но сегодня убогость обстановки меня не интересовала. Я смотрел на Поттера, который сидел за столом с нечитаемым выражением в глазах. — Закрой дверь, — сказал он мне и кивнул на стул. Я подчинился с нарастающим напряжением. — Ты что-то нашёл? — спросил я без предисловий, садясь напротив. Поттер молча положил на стол тонкую папку. — Нашёл, — сказал он. — Но не то, что ты ожидал. Я нахмурился, сдерживая нервный тик. — О чём ты? Он открыл папку и достал несколько пожелтевших пергаментов. Чернила выцвели, бумага крошилась по краям, но я сразу узнал почерк отца. — Я поднял архивы, связанные с Пожирателями, — он сделал паузу, глядя мне прямо в глаза. — Среди прочего нашлась переписка Люциуса и Джонатана Гринграсса. Отца Астории и Дафны. Гринграсс. Я вздрогнул, не понимая, к чему он клонит. — Письма датированы девяносто четвёртым годом, — продолжил Поттер. — Когда Астория поступила в Хогвартс и познакомилась с тобой. Ваши отцы обсуждали будущий союз, но Люциус прямо спросил о… — он запнулся. — О болезни крови, которая передавалась по женской линии в их семье. Мир качнулся. Я слышал об этом впервые в жизни. — Что? — Я говорю, — повторил Поттер, и каждое его слово падало в тишину тяжёлым камнем, — проклятие крови — или то, что вы называли проклятием, — наложено на род Гринграссов. Не на Малфоев. Не на Блэков. — Как ты… — я сглотнул, пытаясь унять дрожь в голосе. — Как ты это выяснил? — Я решил удостовериться, — сказал он, доставая из папки новый лист. — И достал архив на Гринграссов, — он протянул мне бумагу. — Как ты знаешь, мать Астории умерла вскоре после родов. Причиной смерти значится заболевание крови. Как я понял, у целителя был выбор — спасать мать или дочь. И Гринграсс выбрал дочь. Слова Поттера набатом звучали в моей голове. Я смотрел на пергамент, но не видел букв — они расплывались. Гринграсс. Не Малфой. Это не я… Я не виноват… — Ты понимаешь, что это значит? — спросил Поттер тихо. Я поднял на него глаза. Под сердцем, где годами жида чёрная уверенность в собственной вине, образовалась пустота. Но не холодная, а тёплая и освобождающая. Впервые за много лет я вдохнул полной грудью. — Это значит, что Астория… — я запнулся, — что она ошибалась. — Верно, — кивнул Поттер. — Ты никого не убивал. Я смотрел на него — моего бывшего врага. Догадывался ли он о том, что только что снял с меня тяжесть, которую я носил так давно. — Спасибо, — сказал я сипло. — Я не знаю, как… я не знаю, как отблагодарить тебя. — Не благодари, — он покачал головой. — Как я понял, ты теперь часть семьи. Кстати, поздравляю с помолвкой. Я всё ещё с трудом осознавал, что произошло. Галстук казался мне удавкой, и я дёрнул его с шеи, чувствуя, как воздух врывается в лёгкие. Поттер, очевидно, понял, что я не в себе, привычным жестом достал бутылку виски и два стакана. А на закуску — пачку сигарет. Я молча принял свою порцию и залпом выпил. Наконец сердцебиение пришло в норму, и я смог посмотреть на Поттера незатуманенными паникой глазами. — Я люблю Грейнджер, — слова сорвались с губ без участия разума. — Похоже на то, — хмыкнул он. — Она станет моей женой. Он кивнул и усмехнулся. — И у нас будет ребенок, — улыбнулся я, сквозь комок в горле. — Поздравляю, — он плеснул мне еще виски и поднял свой стакан. — Тогда я пойду к ней, — сказал я, поднимаясь на нетвердых ногах. — Иди, — ответил Поттер, вставая и протягивая мне руку. Я смотрел на его широкую и мозолистую ладонь, будто не зная, что с ней делать. Может, это колоссальное облегчение, обрушившееся на меня за последние полчаса. Может, внезапная усталость после долгого напряжения. Одним словом, мой затуманенный разум не придумал ничего лучше, чем обнять Поттера. — Спасибо, — пробормотал я, прижимаясь к его плечу. — Ты не представляешь, как это много значит для меня. Вместо ответа он похлопал меня по спине — мягко, коротко, намекая, что пора прекратить этот внезапный порыв. Я отстранился, чувствуя, как щёки горят от смущения, но внутри было легко. Так легко, как не было никогда. Я вышел в коридор, не чувствуя привычной тяжести. В груди, где ещё недавно пульсировала липкая и чёрная тревога, теперь разливалось что-то новое и свободное. «Не-ви-но-ват» — эхо шагов отдавалось эхом от каменных стен. Обвинения Астории потеряли свою власть. Они рассыпались, как песок, как пепел, как те самые крики, которые я слышал по ночам. Я не убивал. Я не был проклят. В лифте я прислонился к стене. Слёзы — те, что сдерживал все эти годы, — подступили к глазам. Но я не стыдился их. Не помню, как добрался до кабинета Гермионы. Ноги несли сами, сердце колотилось в горле, а в голове пульсировала одна-единственная мысль: она должна знать. Не о проклятии — нет. О том, что я люблю её. Что она — моя жизнь. Что я больше не боюсь.