1960. Канцоньере

      Мэри идет по самой обычной лондонской улице быстрым легким шагом. Все деревья празднично зеленые, лукаво смеется солнце. Она несет в одной, одетой в ярко жёлтую перчатку руке сумку, а в другой – свежую прессу, и спешит на работу.       Добравшись до здания, вспорхнув по лестнице вверх, Холли подходит к своему кабинету и, немного позвенев ключами, попадает внутрь. Ее встречает в окне старый добрый каштан, добродушно блестящий в лучах солнца. Она улыбается ему в знак приветствия, идет вперед, раскладывает на столе прессу и раскрывает окно, чтобы еще немного посмотреть на улицу. Утреннее бормотание города звучит невообразимо умиротворяюще.       Затем, прежде достав из сумки бумаги, с которыми ей предстоит сегодня работать, девушка с легким интересом пролистывает газету, погружаясь в истории случайных разворотов. И вдруг, с одного листа выглядывает улыбающееся на полстраницы лицо Томаса Маккензи.       Мэри замирает на мгновение, внимательно вглядываясь в фотографию. Но через пару секунд – уголки её губ еле заметно трогает усмешка, и она переворачивает страницу.

~

      С момента презентации книги, на чем мы и остановились в прошлый раз, прошел месяц. И – если бы вы спросили Джозефа Холли, то он сказал бы вам, что начала происходить совершенная чертовщина.       Хоть это и не выражалось как-то подчеркнуто, не составляло значимую часть досуга или влекло за собой крупные последствия, но пока Том и Мэри работали над книгой – они постоянно общались. Джо то и дело слышал о том, как одна рассказывает о другом или наоборот, а пару раз они даже выбирались все вместе и еще с друзьями на выходные отдыхать, и уж там-то, поверьте, царила райская благодать почище той, что имел у себя в саду Адам еще без Евы.       И тут – презентация книги, пару интервью, здравствуйте – до свидания, и от всего этого и след простыл! Допустим, и это можно оправдать – отчего ж, оправдать можно что угодно – но как эти оба себя ведут? Оставим Мэри в покое, она весела, много работает, даже, кажется, готовит новый проект и постоянно рассказывает всем, что была консультантом книги «одного небезызвестного в наше время автора», как ей нравится говорить с яркой улыбкой. Но Томас! Он заперся в своем домишке, практически квартирке, которую снимал у друга еще до первых проблесков популярности – и не выходит.       Здесь тоже можно начать, что человек имеет право на одиночество и личное пространство и тому подобное... Но поверьте Джо – не стоит недооценивать его информирование, эти двое все-таки знакомы еще со школы – если с Томом все в порядке, он запирается только для того, чтобы писать. А Джозеф имел случай заходить к нему пару раз по делам – и работой там даже не пахло. Пахло напротив – сугубо табаком.

~

      Небольшая домашняя вечеринка, устроенная в доме одного профессора. Томас сидит в кресле, покачивая бокальчиком с какими-то коктейлем. Он окружен своими приятелями, которые весело общаются с ним, обсуждают спорт и другие новости. На его лице отражается легкая усталость, впрочем, сглаживаемая расслабленной улыбкой. Его пригласили на этот вечер пару дней назад, и он силком заставил сам себя сюда притащиться. Результат труда пока кажется ему сомнительным, но отступать уже некуда.       И вдруг к одному из знакомых подходит девушка, что-то говорит, кивая на профессора, отца семейства. Знакомый уходит, но остальные парни начинают её расспрашивать о чем-то, как будто, домашнем – делах, учебе, домашних животных. Она вежливо, подчеркнуто спокойно и с тактом улыбается, отвечает на все вопросы.       А Томас даже не замечает, как пристально на нее смотрит. Скрупулезно изучает по последней моде уложенные светлые волосы, смешную челку, простое голубое платье, детскую улыбку – ей всего двадцать, может быть, с небольшим – и взрослые глаза, с холодноватым взглядом.       Его окликают и их знакомят. Это дочь профессора, сестра одного из друзей. Как мило – кажется, интерес оказался взаимным.       Через полчаса Томас пригласит ее выйти на улицу подышать свежим воздухом, и они проведут вдвоём наедине весь вечер, обсуждая любимую еду.

~

      Прошло несколько месяцев с тех пор, как Томас и Мэри последний раз виделись.       У Маккензи все в порядке. Он, кажется, начал новые отношения, впрочем, может, и нет – лишь слишком часто заглядывает в дом профессора, и профессорская жена все чаще предлагает ему остаться переночевать. Вновь что-то пишет.       Если же взглянуть на жизнь Мэри Холли быстро, сквозь пальцы, то вы так же не заметите ничего особенного, кроме амбициозных научных планов. Но вечерами, после работы, в темноте последних теплых дней начала осени, она все чаще засиживалась у окна или в кресле в свете торшера. Если бы вы спросили ее в такие моменты, о чем она думает – о, конечно, она не сказала бы вам ничего. Но правда была в том, что в такие минуты предмет ее размышлений и составлял ответ на вопрос – о чем же она думала или что же она мучительно пыталась обдумать?

~

      – Ты видела новости? У Маккензи вышла новая новелла, – щебетала за обеденным чаем Лиззи. – Ну, то есть это какой-то проект, с несколькими авторами, и у него там только одна маленькая часть, но все всё равно купят книжку только ради него.       – Нет, не видела, – коротко отвечала Мэри. Конечно, она видела. Уже в третьей газете за неделю была статья об этом вселенского масштаба событии.       – Жаль. Там опять про любовь и опять что-то грустное, – Лиззи сделала глоток. – Сегодня книги завезут в магазины, ты пойдешь со мной покупать?       – Нет.       – А тебе купить?       – Спасибо, не нужно.       – А вот мне интересно, вы, с тех пор как про Бостон написали, встречались? Есть какие-то эксклюзивы? – Лиззи хитро улыбнулась.       – Нет, – Холли спокойно покачала головой.       Этот разговор начинал ей надоедать, хоть она и не подавала виду. Впрочем, может, стоило бы подать.       – Хм, – Лиззи нахмурилась. Еще месяц назад подругу было не оттащить от этой темы, если каким-то образом она поднималась – они могли глупо, по-девичьи, обсуждать это часами, хоть Мэри всегда делала невинное лицо, как будто она только делает одолжение, рассказывая Лиззи подробности, а вовсе сама не заинтересована в этом. В последние же пару недель от тех же самых вопросов Холли как переклинивало. – У тебя точно все в порядке? Просто, если вы не пересекались, то...       – Все действительно в порядке, – Мэри обратила на нее свой ясный взор такой убедительности, что дополнительных вопросов точно не должно было возникнуть. – Ты заходила в нашу кофейню на этой неделе? Они поменяли оформление, – она решила перевести тему.       – Да? Не может быть. И что там теперь?       – Они сменили основной цвет интерьера. Теперь...       И потек куда более спокойный диалог обеденного перерыва, на этот раз точно закончившийся вполне приятно для обеих.

~

      Но вот уже миновало чуть больше полугода. Хочется сказать, что жизнь вернулась в привычную колею – нас никто не ограничивает, мы так и скажем. Однако невозможно притвориться, что не произошло никаких изменений, за сим мы и продолжим наш рассказ. Есть ли интерес узнать, как у наших героев дела? Что ж, верный докладчик Джозеф Холли поспешит поделиться заметками.       Маккензи уже несколько месяцев, как оказалось, встречается с новой девушкой – той самой дочкой профессора, Дженнифер или просто Дженни. Общественность восприняла это с ажиотажем, так как поймала Томаса в ловушку пристального внимания публики совершенно свободным – до недавнего времени. В общем, пара милейшая, хоть и мелькает на публике не слишком часто.       Мэри по-прежнему с головой в работе. Тот проект, что она начала еще в начале прошлого лета, приобретает все более масштабные перспективы – а это может только радовать.       Джо тоже чувствуется себя прекрасно. Был период, когда на статьи и первые полосы немножко не везло, однако и это прошло. С Томом он давненько не пересекался – судьба не сводила, или что бы это ни было. Но для них это было совершенно нормально – расставаться на какое-то время, потом снова тесно общаться и снова расходиться. Так, шанса узнать, что же было с Томом в первый месяц после выхода книги, у Джозефа не было, ровно так же, как и узнать, почему сестра почти прямо запретила ему упоминать о Маккензи через несколько месяцев. Он из проверенных источников – то есть, напрямую – знал, что и Энн поступила схожая директива. Однако ничего больше сама Райт добавить не могла для нашей информационной колонки – Мэри просто взбрело что-то в голову.       Чертовщина творилась. Совершенная чертовщина.

~

      Томас сидел в гостиной того же самого уважаемого профессора, обнимая Дженни за плечи достаточно по-хозяйски, никого не стесняясь, и слушая какую-то речь, к нему обращенную. На его лице отражалась обаятельная улыбка, хоть и выражение глаз было каким-то пустоватым. Дженни спокойно сидела рядышком, но легкая влюбленная искорка в ее взглядах на своего молодого человека все же была заметна для внимательного наблюдателя.       – Какие планы, Маккензи? – вдруг спросил кто-то из друзей, может быть, даже брат Дженни, когда произошла некоторая пауза.       – Никаких, – хмыкнул Томас.       – Том, – мягко улыбнулась Дженни. Мягко, но с достоинством. Ему – да и всем вокруг – это нравилось.       – А да-да, конечно. Мы поедем в отпуск на Сан-Барт. Я же не перепутал место, нет? – тут же обратился он к Дженни настолько забавно, игриво, что вызвал смех почти всех окружающих.       – Нет, – тихо смеялась она.       – И что, просто так? – удивился кто-то.       – Ну сейчас же осень, – вальяжно, чуть скучливо, хоть и с легкой улыбкой ответил Маккензи. – Хочется немного убежать от национальной английской сырости.       – Хорошо ж не работать. Да, Дженни?       – Я учусь. Мне нужно будет пропустить несколько занятий, а потом отрабатывать. Так что это тоже не бесплатно.       – Вокал подождет, дорогая, – мягко возразил Томас, оглядываясь по сторонам. – А я буду в дороге работать.       – Да, тебе лишь бы буковки вырисовывать. Попробовал бы хоть книжку почитать, – смеялся брат Дженни. Томас, кажется, почти переехал к ним в дом – никто, впрочем, против не был – и картина погружено пишущего автора теперь была нередка для наблюдения.       – Нет, что ты, я тупею, когда читаю. То есть могу, когда мне хочется. Но если это художественная литература: тут или она, или я, – пожал плечом Маккензи, и все вновь засмеялись, начиная его расспрашивать об этом странном утверждении.

~

      Но прошел уже почти год – одиннадцать месяцев, если быть точными – самое начало февраля 1960 года, и где же мы видим Мэри? Нет, не в дождливом Лондоне, где уже начали распускаться цветы, отнюдь.       – Мэри! Дорогая моя, не отставай, а то тебя потеряют и с концами! – смеялся молодой человек, окликая Холли, в немом счастье замеревшую перед воротами очаровательного пансионата, расположившегося на одном скромном итальянском холме.       Они только что приехали научной группой от аэропорта с попуткой в место, где должны будут провести первую неделю сказочного итальянского месяца, собирая информацию для своего исследования – того самого, к которому они приступили в начале прошлого лета.       Группа была небольшая, пятеро человек, где ядро составляли Холли, ее коллега, с которой в паре была рождена идея научного изыскания – Нора Вудс, и их спутник, англичанин, знающий Италию лучше Гайд парка – Джек Даллас, а также непосредственно по одному помощнику от Далласа и Норы с Холли. Эту небольшую экспедицию отчасти спонсировал институт, к которому имела отношение Нора, но, на самом деле, его вклад ограничился выбором и оплатой пансионата (раскошелились) и отелей – те планировали несколько времени провести вблизи Рима, затем в самом Риме и завершить Миланом. Для наших ученых эта помощь была более чем достаточной и даже немного больше нужного – они планировали все свободное время или быть в городах, обращаясь к музеям, местным археологам или антропологам, а также записывать увиденное. Хотя, экономия на жилье, оплаченного на целый месяц, была не лишней.       В строчке названия исследования было написано ''Способы коммуникации итальянцев в 15–17 веках'', но еще до собрания фотографий подлинников и комментариев местных исследователей они выходили на достаточно занимательные выводы. До этого, без малого год Мэри и Нора занимались сбором информации о средствах коммуникации и сравнительным исследованием между итальянскими и английскими способами того времени – конечно же, это все происходило между основной работой – и пришли к выводу, что действуют вслепую. Теперь же, им представлялась возможность это исправить: все потрогать своими руками, прояснить некоторые особенности культуры и подтянуть итальянский язык, что было немаловажно.       Ничего более прекрасного и захватывающего быть не могло, и как раз этой блестящей перспективой и упивалась Холли, замешкавшись при прибытии, когда ее окликнул Даллас.       – Я бегу, Джек! – рассмеялась та в ответ и с чемоданом наперевес поспешила к остальным.

~

      А что же до Томаса? Что ж, в это самое время он дремал...       – Чай или кофе, молодой человек? – прозвучал голос женщины над его ухом.       – А? Боги, – Маккензи встрепенулся и протер глаза. Его взору предстал все тот же прекрасно отделанный вагон первого класса, в мягком кресле которого он и задремал. – Чай, пожалуйста. С молоком, если можно.       – Можно, – уверенно кивнула та. – А что будут ваши спутники? – ее взгляд обратился на остальных троих человек, так же мирно спавших рядом с Томасом.       – Без малейшего понятия, будите их сами, – ухмыльнулся Том и тут же вновь прикрыл глаза.       Нелегкая влекла его в путешествие по Европе с друзьями, которое они устроили, чтобы немного взбодриться, соскучиться по Лондону и набраться новых впечатлений для будущей творческой деятельности – в компанию входил один Режиссер и двое Сценаристов, которые вместе с Писателем Томасом составляли примечательный творческий букет. (Творческие деятели пожелали оставить свои имена некоторой тайной, поэтому раскрывать мы их не станем). Бóльшую часть времени эти творцы просто таскались туда-сюда где-то по границе Швейцарии, пили в кабаках, отмакали в гостиницах и бездельничали. Но им всем это нравилось, никто пока и не задумывался о возвращении домой.       В данный момент они ехали куда-то к друзьям (или другу) Режиссера, о которых (или о котором) тот вспомнил совершенно случайно, но решил, что ничего более подходящего для их приключений и поглощения нового опыта и быть не может. Никто с ним спорить не стал, и вот они уже мчались куда-то в новое место, хоть и, казалось, путь был не близкий.

~

      Но вот уж и время не стоит на месте.       Мэри ехала в автомобиле со своей научной командой из Рима в Милан. Даллас сидел в водительском кресле и крутил ручку радиоприемника, выбирая лучшую волну и декламируя какую-то абстрактную лекцию про итальянскую музыку. Вудс постоянно вклинивалась в его речь, пытаясь вывести его на какой-нибудь шутливый спор, но тот еще более ловко уходил от него. Помощники сидели сзади и, кажется, играли в карты. Окна были открыты.       Наши товарищи уже отработали свои законные две недели близ столицы и в ней, провели все необходимые встречи, собрали все данные, и, как сильно не хотелось бы остаться там – Холли влюбилась в каждый камень этого города – нужно было двигаться дальше. Отбросив сожаления, она ехала и прикидывала новое расписание дел на ближайшие (и оставшиеся) две с половиной недели, выводя в блокноте что-то карандашом. Теперь их ждал какой-то отельчик с территорией невдалеке от города. Он был необходим им именно в том месте, чтобы съездить на археологические раскопки. И Мэри уже не терпелось там побывать.

~

      Томас, в свою очередь, хоть и, если уточнять, несколькими днями позже, стоял на вокзале, лениво протягивая затекшие конечности и почесывая спину. Рядом с ним точно в таком же состоянии пребывали Сценаристы.       – Я все узнал! – радостно заявил Режиссер, вылетая из бюро информации, где он только что мастерски обзванивал связанные с его другом номера, чтобы выяснить, где тот находится. – Он сам только приехал сюда, я так рад, что мы застали его!       – Это чудесно, но не на вокзале же мы его застали, – проворчал один из Сценаристов.       – А мы что, ехали сюда, будучи не уверенными в том, что найдем его в стране? – опешил второй Сценарист.       – Да-да, конечно! – поспешил кивнуть Режиссер, игнорируя кого-то из Сценаристов. – Мне сказали, что сейчас он остановился в каком-то Королевском саду – видимо, название отеля – в местечке Ассаго.       – А это где? – недоумевающе спросил Томас.       – Да чтоб я знал! – рассмеялся Режиссер. – Ничего, найдемся.       И хлопнул его по плечу. Томас остался стоять со сложным лицом, потом пожал плечом, и друзья потащились искать такси хотя бы до первого отеля.

~

      – Piacere!       – Nice to meet you!       И раздался радостный смех.       Англичане приветствовали итальянцев на их языке, равно как и наоборот. Далее следовали рукопожатия, знакомства. Даллас вновь как переводчик упрощал коммуникацию, разъясняя вопросы и ответы с разных сторон. Нора и Мэри, как заведенные, делились своими наработками и просили направить их в нужные музеи, помочь с попаданием на раскопки.       Прямо сейчас они сидели у миланских археологов, которые весело отвечали на их вопросы и делились историями из жизни. Девушки в сравнении с римским эпизодом их поездки уже значительно лучше ловили на слух знакомые слова и даже могли что-то понимать без Джека, что заставляло их еще больше смеяться, над каждой схваченной шуткой. После радушного приема группы юных ученых счастливая компания поехала в свой отель со всей необходимой информацией, номерами, именами и бутылкой лимончелло.       Даллас снова вел автомобиль. На этот раз Мэри ехала рядом с ним и выбирала радиостанции.       – Девушки, а у меня для вас новость, – вдруг как-то сказал он, все еще довольный тем, как они сходили к археологам.       – А меня ты проигнорируешь? – подал голос помощник с заднего сидения.       – Ой, прости, – рассмеялся Джек. – У меня новость для всех.       – Что такое? – поинтересовалась Мэри, останавливаясь на какой-то народной итальянской музыке.       – Ко мне приехали друзья, – хитро улыбнулся Джек.       – Нашу компанию дополнят историки? Или такие бродяги, как ты? – хмыкнула Нора, разглядывая подаренную бутылку.       – Я бы сказал бродяги, – отозвался тот.       – Итальянцы? – спросила Мэри.       – А ты заинтересована, чтобы это были итальянцы? – удивился Даллас. – Давно ли?       – Может быть, это предпочтение существовало всегда, – кокетливо ответила та.       – Не, Ми, ты нежна, как первый лондонский подснежник, – Вудс высунула голову с заднего сиденья вперед. – Передай блокнот, пожалуйста.       – На, – Холли отдала необходимую вещь. – Я с тобой не согласна. В Италии можно легко загореть, а волосы у меня и так черные. Вот увидите, через пару месяцев меня будет не узнать.       – Я с кем исследование в книгу оформлять буду? Нет, дорогая, в Лондон я тебя по-любому верну, – возмутилась Вудс.       – Ну, Нора! Ты рушишь моё счастье! Представляешь, итальянский археолог!       – Не-не, Мэри, лучше я тебе жениха найду, – вмешался Джек. – Эти археологи пропадают на своих раскопках...       – Сомнительный сват, – помахала пальцем Нора. – Найдет кого похлеще.       – Я только в этом с тобой согласна, – хохотала Мэри.

~

      Да, у Холли стояла идиллическая картина. В тот же день и у Томаса все приходило в это тонкое состояние гармонии. Несмотря ни на какие расстояния и возможные лингвистические трудности с остановками, Режиссер, как настоящий первопроходец и капитан, провел своих товарищей в необходимое место. Они заселились в отель, Режиссер при въезде проверил, что такой постоялец – его друг – числится. Так, каждый получил по симпатичному, чистому номеру и в добавок ухватил немного времени в тишине.       Томас с благоговением воспользовался возможностей принять душ, переодеться в чистое, разобрать чемодан и сдать какие-то вещи в стирку или немного перечитать полевые заметки из путешествия. Это что-то вроде его дневника, только не как обычно, когда люди сухо фиксируют по главному событию за день, но только лишь заметки с самыми «полезными» – для дальнейшей работы – эпизодами. Его любимый был с детальным описанием того, как два швейцарских старичка играли в шахматы, успели крепко поссориться и тут же помириться прямо на лавочке, стоящей на площади.       Маккензи докурил вторую сигарету, тихо улыбаясь над своими воспоминаниями, вызванными заметками, посмотрел на часы, надел пиджак и вышел в коридор. Мгновенно он встретился с одним из Сценаристов, они поболтали, дождались другого Сценариста и Режиссера, и последний повел их всех в ресторан, чтобы подкрепиться после дороги.       – Он замечательный человек! У него такой богатый жизненный опыт. Он настолько хорош в рассказах, что может брать деньги за экскурсии по стране. Да он так и делал, если мне не изменяет память! – радостно восклицал Режиссер, рассказывая о своем друге за столом.       – Да, прямо-таки, ангел, как ни посмотри, – хмыкал Сценарист.       – Скорее светоч священного знания, – уточнил Маккензи, потягивая какой-то напиток из бокала.       – Издевайтесь, издевайтесь, – покачал головой Режиссер. – Вы первые его полюбите до невозможности.       – Мы по девушкам, извиняй.       – Да я не про это, дурачьё!       Разразился беззаботный смех за столом.

~

      Группа же наших юных антропологов, голодная, уставшая и безумно довольная, на самом закате только подъезжала к отелю.       Джек высадил дам и помощника у входа в отель и отъехал на стоянку. Помощника отправили с сумками в номера, а бутылку решили оставить на ужин.       Через несколько минут Даллас подошел к ожидавшим его девушкам, польщенный, что его решили подождать.       – Не обольщайся, просто местные официанты не в состоянии открыть бутылку, не пролив половину содержимого, – несколько охладила его пыл Вудс.       – Что, на самом деле, глубоко поразительно, – заметила Холли.       – Я тоже под впечатлением, но мне кажется, это из-за того, что они не итальянцы, – кивал Джек, пока они заходили в холл.       – А кто тогда? – удивилась Мэри.       – А кто их знает? – пожал плечами Даллас, изображая искреннюю невинность на лице.       – Скорее всего, у них просто руки не из того места растут, – пояснила Нора. – Эта кросс-культурная черта.       Компания медленно вошла в ресторан, тут же здороваясь с ресепшеном и официантками, которые повели их к свободному столику. Пока они медленно пересекали уютное помещение, с явной любовью украшенное картинами, постерами, масками, такими домашними лампами, вдруг раздался голос...       – Это же он!       Режиссер вскочил со своего места и направился прямо к Далласу, улыбаясь во все зубы, пока Джек радостно протягивал к нему руки. Несколько мгновений крепких дружеских объятий, и оба стали обращаться к своим:       – Вот, это он самый, про которого я рассказывал – он нам всю Италию покажет!       – Вот, мой друг, о котором я сегодня говорил. Не итальянец, Ми, извиняй, но зато человек творчества.       – Ну наконец-то, – добродушно восклицает Томас, когда слышит победное «это же он!». Маккензи сидит спиной ко входу, и медленно следит глазами сначала за тем, как пулей улетает его друг в объятия описанного им полубога, и только потом, отодвигая бокал, сам разворачивается на стуле.       Он секунду с легким и любовным снисхождением наблюдает картину друзей, встретившихся после разлуки, пока не видит до странного знакомое лицо, выглядывающее из-за плеча Далласа.       Мэри, при виде этой трогательной встречи, смеется вместе с Норой, чуть ли не хлопая в ладоши от такой потехи.       Когда девушек представляют Режиссеру, пускай не очень вежливо отвернувшемуся к своим спутникам, она ласково улыбается, и только после слов Джека о человеке творчества и последовавшего за этим жеста Режиссера в сторону своего столика, ей становится видна та самая золотая голова, некогда навещавшая её, чуть ли не в другой жизни.       И оба замирают в мгновение, как примерзают к полу.       Оба смотрят друг на друга, как загипнотизированные.       Ни одной мысли ни в одной из голов, только крепко сцепленные взгляды с абсолютно статичной и единой для обоих мыслью – «ты?».       А дальше очень много слов. Слов не тех, не от того, не тем. Режиссер и Даллас потащили всех за большой стол, оба наперебой представляли своих спутников спутникам друг друга. Мгновенно узнали Маккензи, начали его расспрашивать о чем-то. Мгновенно вспомнили, что Томас и Мэри работали вместе над книгой, и больше слов, чем стоило бы, было сказано не ими, не так, как правильно, фальшиво, про такую важную встречу. Встречу, которой они как будто не удивились вовсе, и которая как перевернула их с ног на голову. И встречу, сопровожденной таким важным признаком – оба бессознательно захотели спрятаться друг от друга, как только приблизились.       Томас мучился до невозможного. В первое мгновение его что-то захлестнуло. Мудрые говорят, что это были воспоминания.       Он захотел улыбаться, захотел кинуться к Мэри, один её вид встрепенул в нем что-то такое радостное, веселое. Но как только он увидел её глаза, её настроение, не её образ, который бросился ему в голову, а её саму – он испытал беспомощное смятение.       Он не знал, куда деваться, как себя вести, что он должен чувствовать, что он вообще хочет чувствовать?       Господи, как только не проклинал Том тот день, когда решил признаться в своих «чувствах». Он не мог простить себе свою глупость, поспешность, но это было даже не самое обидное для него. Не так уж и сильно он успел увлечься, чтобы страдать разбитым сердцем, нет. Его глубоко поразили слова, сказанные Мэри тогда, при отказе.       Он не верил: неужели ему никогда не получить такую женщину – умную, интересную, самостоятельную, такую, которая сама его на обед съест? Его судьба – это немые, тупо влюбленные глаза и горячий завтрак каждое утро, преправленный сигаретой, кофе и капелькой секса. Ничего плохого в этом, впрочем, и не было, но Маккензи просто не мог с этим смириться.       С чувством, как будто у него что-то забрали, как будто он чего-то лишился, он проводил дни в своей квартирке, бросаясь на стены, выписывая страницы текста какой-то лихорадочной обиды, пытаясь выпустить чувство.       На самом деле, Томас очень часто видел жен и девушек своих друзей и знакомых. Это нередко были бесподобно красивые женщины, одетые настолько шикарно, что можно было ослепнуть. Однако неизменно, каждый раз, они оказывались просты, отталкивающе глупы. Нет, наверняка, они были хороши в чем-то другом – даже наверняка были. Но Маккензи не хотел такого. Вместо этого он представлял, как появится на очередном вечере с настоящей принцессой, которая покорит всех не каким-то одним параметром, а целой совокупностью – то есть тем, каким человеком она будет. Ему хотелось блистать и блистать не одному, а вместе с возлюбленной, и он считал это чем-то таким естественным и даже правильным, в отличие от пустого использования девушек в качестве изысканных собачек, как делали многие его знакомые – или даже он сам, когда не считал отношения серьезными.       Но вдруг точно такая девушка, о какой он всегда мечтал и какую искал, говорит, что такой союз невозможен. Говорит не со злобы, не на эмоциях и, самое страшное, совершенно серьёзно, с небольшим сочувствием, что его участь это то, на что он всегда смотрел с презрением, и думал, что справится куда лучше. Томас очень долго старался спорить с этим тезисом, пытаясь представлять все ситуации и все условия, при которых нужный ему расклад возможен или из-за которых это не произошло именно с Мэри. Но со временем просто смирился, а вернее просто устал ругаться и придумывать, что нужно было ответить, попытался ввязаться в новые отношения и уже совершенно забыл любую обиду от того короткого разговора.       Однако вот он сидит тут, перед той, которая так запросто растоптала его мечту, и все оттенки сложносочиненных чувств заставляют его молчать как рыба, вопреки обыкновению. Она же наоборот говорит ровно, много, красиво и каждый раз впопад, что вызывает у Томаса невероятную зависть.       Мэри, впрочем, была рада Томасу ничуть не больше. Пелена времени не обошла и ее, вызвав очень странное дуновение каких-то бывших событий от одного взгляда на знакомое, живое лицо, так смешно на неё уставившееся вначале. Но уже через секунду вспыхнул тот клубок чувств, который завязался в ней чуть больше полугода назад и с тех пор мучал, как нарыв, где-то в голове.       Тогда, её удивило признание Томаса, и первая ее реакция была бессознательной и исходившей сугубо из общих рассуждений. Она ни о чем не жалела. Но если быть честными, уже через пару часов после разговора ее захлестнула гордость. Молодой, набиравший популярность писатель, который выглядел как ангел, и вел себя как настоящий джентльмен - и он признавался в любви? Ей? Антропологу, которому до блеска софит как пешком до Китая? Да, к тому времени она имела некоторую реализацию в научной сфере – но что такое научная сфера рядом с массовой культурой? Нет-нет, безусловно, тут и больше интеллектуальности, и приличий, но размах и узнаваемость совершенно другого порядка.       Мэри гордилась. И не видела в этом ничего предосудительного. Она никому не разболтала ни одного лишнего слова, только сделала большой намек Энн, которая тогда замолкла в шоке и сразу стала восклицать «Как ты могла отказаться от этого? Вот это в тебе гордости». С тех пор любое упоминание имени Маккензи неизменно напоминало ей её маленькую победу.       Впрочем, время шло, и через несколько месяцев после презентации книги ей начали приходить странные мысли в голову – а если бы она согласилась? Вышла бы маленькая интрижка, ни к чему не обязывающая, крайне яркая и интересная. Они насладились бы друг другом и мгновенно разбежались бы при первой трудности – одни плюсы.       Неужели, она была неправа, что отказала? Она упустила шанс прикоснуться к другой жизни, культуре, складу ума.       А вдруг, она была слишком груба с Томасом в тот день? Ведь этот очаровательный молодой человек был так прелестен все то время, что они работали вместе. Он не заслужил плохо обращения.       А как же тот факт, что он ей самой понравился? Да, она была не уверена в степени чувства, да и в самом чувстве – коты на улице ей тоже нравятся – но ведь он был так внимателен. Вот этот самый франт, которого она обвинила в легкомысленности, был с ней так спокоен, аккуратен и смотрел на нее такими глазами. Как отличник или хороший мальчик, но вовсе не кутила. А ей, кажется, так нравились его озорные взгляды, детский смех и мальчишеская увлеченность теми рассказами, что она могла ему предоставить... Когда все происходило, они активно общались, Холли не придавала этой симпатии большого значения. Но в тот день, когда она отказала Маккензи, было понятно, что «дружить» они больше не смогут, с какой надеждой она бы тогда ни говорила о том, что надеется, что это не помешает их общению. И лишившись их посиделок, она постепенно – далеко не сразу – начала по ним скучать. А сложное ощущение тоски с легким оттенком горечи неуверенности в своём поступке, если думать о нем слишком долго и слишком далеко после, может мутировать в очень странное чувство. Что и произошло с Мэри Холли.       Через несколько месяцев любое упоминание Томаса было для нее подобно проливания спирта на рану. Она мучилась странной виной перед самой собой и перед Маккензи, избегала любого шанса увидеть его лицо и, самое страшное – кажется, думала, что была не права и сожалела о своём отказе. А это было для неё ничуть не менее обидно и унизительно, чем для Томаса его возникшая после признания забота.       И вот они по-прежнему сидели тут, друг перед другом. Мэри действовала на автопилоте и сама удивлялась тому, как естественно себя ведет, видимо, не желая ни на мгновение продемонстрировать свои настоящие эмоции. Томас терялся на каждом вопросе, все же что-то рассказывая, но на этот раз его врожденные манеры никак не помогали.       Холли, как только поняла, что Маккензи же нервничает, и кажется, из-за неё, безумно жадно и без мысли, как исследователь, схватывала малейшее его действие, движение головы.       Томас же просто не хотел на неё смотреть, все еще находясь в смятении по поводу того, как он должен себя вести. Но эта неловкость, бесспорно, только придавала ему шарма.       Истории друг о друге за время условной разлуки болезненно ложились на раздраженную почву сознания, но оба все равно со стиснутыми зубами ловили каждое слово.       Позже, этой же ночью, они будут скрупулезно из полученных фрагментов информации представлять себе, как каждый из них провел этот год, сравнивая со своей жизнью, беспокоясь, что в своё время и сейчас придали тому признанию, мистическим образом заставлявшему их вести себя так странно, слишком много значения – ведь вот же, он или она вообще на этом не остановились.

~

      Утро следующего дня. Мэри уже собралась и проводит последние секунды у зеркала перед выходом: забирает волосы в хвост, выпускает пару прядей на лоб, заправляет блузку в брюки. Она готова, берет сумку в руки и выходит в коридор – ей стоит поторопиться, они договорились встретиться рабочей группой на завтраке ровно в восемь, чтобы обсудить дела.       И вот, когда дверь, закрывшись, щелкает за ней, она делает шаг вперед и чуть не налетает на человека.       – Простите, я не за... – Мэри поднимает глаза и невольно запинается. – ...метила.       – Ничего, все в порядке, я тоже не огляделся, – вежливо и как-то потерянно отзывается Том, стоявший перед ней и не знающий, куда деть руки. Видимо, их номера были расположены напротив.       Они замирают друг перед другом как-то глупо, неловко. С одной стороны, обоим хочется просто попрощаться и убежать – и оба на самом деле поняли бы такое поведение, только никто из них об этом не знал. С другой стороны – только что появилась возможность обменяться парой слов в нейтральной обстановке. По взрослому, стоит воспользоваться этой возможностью и, например, Мэри уже склоняется к этому. Только оба не знают, что они вообще хотят сказать. У Маккензи было слишком много слов, чтобы выбрать одну фразу, а Холли и не предполагала, что хоть когда-нибудь окажется в такой ситуации.       – Ам, – наконец, начинает она. – Очень неожиданно было вас увидеть здесь. Как ведь забавно спустя столько времени встретиться да и в другой стране.       – Очень, – кивает Томас и через паузу добавляет. – Но я рад вас видеть, мисс Холли.       Господи, что он несет. Какая «мисс»? Они еще вчера называли друг друга по имени.       – Взаимно.       Ну вот это было, как минимум, вежливостью, хотя ее сердце нервно сжалось, и она с достоинством чуть опустила голову, услышав такой формальное обращение.       – М, а что у вас за дело здесь, в Италии? Я так и не понял вчера, – говорит Маккензи с неловкой улыбкой. И к чему он тянет этот момент? Самому же хочется уйти.       – Исследование о местном быте раннего нового времени, – чуть упрощает Холли.       – Звучит... очень интересно.       – Да это так.       На мгновение в воздухе зависает пауза.       – Ну, мне нужно идти.       – Да, конечно, мне тоже, еще встретимся.       – Конечно.

~

      Чуть позже, в этот же день перед новым выездом в город. Мэри и Нора сидели в холле и ждали Джека – пока тот соберется.       – Ты какая-то хмурая сегодня, все в порядке? – спросила Нора Мэри, рассеянно глядящую по сторонам.       – Да все, вроде, в порядке, – ответила та, мгновенно встрепенувшись и принимая невозмутимый вид.       – Вроде или в порядке?       – В порядке..? – развела руки Мэри. – А что такое, собственно?       – Ну я ж говорю, ты какая-то хмурая. За завтраком все молчала. Спала плохо? – поинтересовалась Нора.       – Да нет, нет, все нормально. Может, погода, – отнекивалась Холли.       – А точно не новые гости? Друзья Джека? А то ты на них как-то странно посматриваешь.       – Да нет же, ну хватит.       – Ну, Ми, в твоих же интересах было бы мне сказать, если они тебе неприятны. Я бы помогла тебе решить этот вопрос.       – Как? Выкурила бы их из отеля?       А Нора могла.       – Нет, но я бы помогла тебе избежать лишних встреч или типа того, – хитро улыбнулась Вудс.       – Серьезно? – Мэри с легких недоверием, но одновременно желанием верить этому посмотрела на подругу.       – Да, – ответила та без доли сомнения. – И лучше тебе заручиться моим участием, чем участием Джека. Он как-то слишком часто на тебя поглядывал вчера вечером. Помяни моё слово, он еще захочет тебя с кем-нибудь из этой шайки свести.       – Можно, я воспользуюсь твоим предложением чуть позже? – с просьбой улыбнулась Холли. – Я пока не знаю, как мне поступать.       – Хорошо, думай, Ми, – Вудс потрепала её по руке.       Как бы Мэри хотелось сейчас встретиться с Энн и спросить совета – может быть, стоило и попросить помощь у Норы. Но, к сожалению, она не была готова даже рассказать кому-то все то, что с ней происходило. Ей было необходимо решить все самой. С Томом она должна была все сделать сама.

~

      В это же самое время в номере Джека:       Даллас ответственно одевался, собирал сумку, но в то же время болтал с Режиссером, так любезно решившим его навестить – ведь не прогонять же друга?       – Как твоим парням мои девчонки? Хорошие, скажи? – спрашивал Джек, разыскивая свои носки по всему номеру.       – Да, вроде понравились. Сценаристы так оживились в присутствии дам. А то пока последние дни ехали в Милан – совсем все как вяленые рыбы были, а тут прям встрепенулись, – с удовольствием отвечал Режиссер, сидя в кресле, потягивая какой-то напиток – наверняка алкогольный – и наблюдая своего друга.       – Да, ну это хорошо, правда шансов особо сильных у них нет – особенно с Норой, это такая женщина, ух, – Даллас аж застыл с одним носком в руке, поднимая взгляд вверх и всей фигурой выделяя, какая это была женщина. – Но, в любом случае, хорошо... А как там этот, писатель? Он вчера был такой тихий.       – А, Томас? Да, непонятно, что с ним, – закивал Режиссер. – Но знаешь... по секрету скажу. Он сел на краешек кресла и принял подобающий вид для крайне приватного разговора – Даллас подошел ближе.       – Мне кажется, – продолжил Режиссер. – Что у него есть какая-то связь с одной из твоих ученых дам.       – Как?       – Они же писали с одной из них книгу...       – Ах, с Мэри, что ли! – воскликнул Джек. – Тьфу ты, напугал! Ну да, писали они что-то, но это было давно и теперь она вообще, кажется, на итальянцев подсела.       – Но ведь как стух Том! Ты бы видел его в обычной атмосфере – такой развязный, такой наглый. Болтун к тому же, если развеселится.       – Ну да, на меня он произвел впечатление... другое.       – Именно! И причем я клянусь, что до того, как мы встретили тебя и твою компанию, он был именно такой, как обычно.       – Ты думаешь, у него есть какие-то чувства к Мэри? – серьезно задумался Джек, надевая второй носок.       – Я не знаю, – пожал плечами Режиссер. – Но мне кажется, что и твоя Мэри вела себя странно.       – Она?       – Со стороны всегда виднее.       Даллас помолчал. Аргумент показался ему веским.       – А они хорошо должны смотреться вместе, как думаешь? – наконец, спросил он.       – Я? Хм... я думаю, что с тобой согласен.       – Да?       – Мгм.       Они многозначительно переглянулись и вышли из номера.

~

      Этим же вечером, был произведен небольшой сговор. У наших ученых планов на следующий день не было, а у наших странников был план по изучению города. Два заговорщика решили это совместить и произвести в исполнение.       Именно по этому поводу утром, после завтрака, в номере Мэри, спокойно сидящей у туалетного столика и листающей газету, раздался стук.       – Войдите, – она подала голос, даже не поднимая головы.       – Здравствуйте, – поспешно нырнул внутрь Томас, прикрыл за собой дверь и вытянулся по струнке прямо у стенки, не имея ни малейшего желания делать ни шага внутрь. Мэри тоже непроизвольно выпрямилась. – Меня попросили прийти к вам и сообщить, что вся наша и ваша компании отправляются сегодня в Милан в кино, а также передать приглашение присоединиться.       Умница, он бы еще добавил, что его попросил сделать это Джек, чего мелочиться на детали.       – Спасибо. Да, я знаю, я уже приглашена, – ответила Мэри.       Замечательно, она бы еще уточнила, что с ней разговаривал об этом Режиссер, чтобы не отставать в объеме деталей.       У Далласа и Режиссера был хороший план, только организованность хромала.       Холли и Маккензи вновь неловко замерли друг напротив друга, мучимые бессмысленностью встречи – вроде и приглашение бессмысленное, зачем только приходил, а с другой стороны, нет бы прикинуться, что эта информация являлась новостью... Но вдруг, между этими глупостями, снова захотелось поговорить о чем-то более личном вдвоём и в тишине, не отвлекаемые окружающими. Однако опять что-то не получилось.       – И вы... пойдете? – смущенный тем, что лишний раз побеспокоил Мэри, спросил Томас.       – Да, конечно, это же Феллини, – кивнула та, отводя взгляд.       – Он вам нравится?       – О нем столько говорят.       – Понятно.       После этого они попрощались, вновь словесно выразив удовольствие от компании друг друга, и Том так же бесшумно выскользнул в коридор, в котором решил остановиться.       Оказавшись наедине с самим собой и взяв короткую паузу, он вдруг почувствовал, что страшно возмущен. Прежде всего, самим собой. Почему он ведет себя как мальчик? Хоть ему и трудно было это признать, но – он смущается, не может справиться с неловкостью, волнением. Это же, простите за выражение, просто идиотизм. Он, Томас, сейчас ни боится ее, ни любит, так отчего же должен ломать этот спектакль? Совершенно не должен.       Яркая и бессознательная волна вдохновляющей мысли ворвалась в его голову, он счёл ее безоговорочно правильной и сразу приободрился – его план на сегодня был блистать и чувствовать себя непробиваемо спокойно. Да, это звучит гордо.       Томас бессознательно поправил волосы и пошел вперед по коридору.

~

      Уже чуть позже, на веранде небольшого ресторанчика, куда компания отправилась после кино – это, кстати, была свеженькая «Dolce vita», вышедшая в начале месяца – радостно шумело обсуждение увиденного.       – Сюжет мутный.       – А он был?       – А мне понравилась сцена с фонтаном! Тоже так хочу!       – Мы уже уехали от этой возможности, к сожалению.       – А какая женщина! Как зовут актрису?       – Ты про которую?       – Которая в фонтане!       – Эта та очень странная пародия на Мэрилин?       – Да что странного?       – Ну, мне не понравилось.       – Сейчас, дайте вспомнить... Экберг её фамилия вроде?       – Это что за фамилия?       – Она из Швеции.       – Ничего себе.       И в то же самое время два голоса с другого конца стола:       – А Папарацци, каков Папарацци? Ну, это же наш Джозеф, не правда ли, мисс Холли? – энергично восклицал Томас.       – Он был первым, о ком я подумала, – улыбалась та. – Но относительно самого персонажа, я не согласна, что это похоже на Джо.       – Соглашусь, но я уверен, что это имя станет нарицательным.       – На это я ставлю. Такое кино планирует быть обожествленным критиками и фестивалями.       И атмосфера между ними постепенно электризовалась, незаметно для них, но очевидно для окружающих.       Толчком к такому бурному общению после нескольких дней, когда они и двух слов связать не могли друг с другом, послужило то, что наши заговорщики смогли посадить их вместе в кинотеатре. И даже несмотря на то, что романтическую обстановку несколько нарушал Джек, зависший над англоговорящей компанией, чтобы переводить им фильм, это не смогло сбить Томаса с его настроя. Он несколько раз, довольно вальяжно и с вновь приобретенной развязностью, заговаривал с Мэри, давая какие-то комментарии происходящему в фильме, чтобы услышать её мнение.       Холли сначала смущалась и пугалась, но после раза, этак, третьего догадалась, что происходило.       «Переход в стратегическое наступление? Вот же, какой мальчишка еще,» – заключила она и успокоилась. Если Маккензи решил первый отринуть прошлое, никак его не обсуждая, тем же лучше.       Однако, уже в ресторане ситуация... приобрела несколько другие оттенки.       Томас, которого слегка, еле видимо, развезло от лишних бокалов вина на пустой желудок, стал вести себя еще более по-Маккензи: говорил много, энергично, но все более рассеянно, чаще переключаясь от человека от человеку и с темы на тему. А его выговор по отношению к Мэри становился все наглее.       В тоне же Холли начинала слышаться резкость – как только она говорила с Маккензи, то улыбалась чуть шире, стекляннее, а в её голосе слышался еле заметный нажим при излишне любезном тоне.       Режиссер и Даллас с глубоким интересом наблюдали эти метаморфозы. Первый торжествовал в своей победе, а второй был несколько смущен – влюбленные же так... не общаются? Эти как будто хотят утвердиться за счет друг друга. Как будто снисхождение или вежливость одного по отношению к другому воспринимались ими как непростительная подачка, которую мгновенно нужно было отразить и тут же показать, что это она или он делает одолжение. Создавалось впечатление, что они были чуть ли не оскорблены друг другом. Ну ведь это же… странно?       Но это была только искра, вспыхнувшая при притирке.

~

      Следующее утро прошло в такой же атмосфере.       – Доброе, Джек, – Томас пожал руку Далласу, с которым успел сойтись короче, потому что обратное с Джеком было невозможно. – Доброе утро, мисс Вудс. Доброе утро, мисс Холли, – поздоровался он и остановил свой взгляд на Мэри.       – Доброе утро, мистер Маккензи, – поздоровалась та в ответ чуть ли не приторным голосом. – Как вы спали?       – Бывало и лучше, – и Маккензи обнажил ряд по-английски неровных зубов.       Если бы мы теперь поинтересовались мнением Джека Далласа, то он бы сказал, что ничего дружелюбного в этом утреннем приветствии не было совершенно. Таким тоном, как они общались, обычно разговаривают люди, готовые вцепиться друг в друга.       Но сегодня Мэри это нисколько не интересовало, и она поспешила отвлечься и забыть это, как будто и не видела сегодня Томаса. В этот день они ехали на раскопки вблизи Милана – и Холли была счастлива.       Еще со студенческих времен она обожала археологические практики. Склоны раскопанного грунта, палатки, посиделки, природа, бережное перебирание земли в поисках находки. Кладоискательство – вот что ей это напоминало. Хоть и многие девушки из её группы с пренебрежением относились к перспективе копаться в земле, да и Мэри сама не любила грязь, но именно в отношении археологических раскопок она превращалась в энтузиаста, безоговорочно оправдывающегося для себя изматывающую работой ценностью находки.       Было восемь часов утра, светило нежное утреннее солнце, воздух был еще свежий, когда все две компании вышли из отеля. Поехали на двух автомобилях – раздельно по компаниям, поэтому Мэри ничего не отвлекало от потрясающих видов за окном и бесконечного смеха с Норой в предвкушении того, что они смогут найти в такой плодородной итальянской земле. Здесь необходимо отметить, что хоть Нора и была на пару лет постарше Мэри, но археологию уважала чуть ли не больше. Сама когда-то хотела ею заниматься.       – Прибыли, девочки, – радостно констатировал Джек, когда машина остановилась.       – Прекрасно! – воскликнула Мэри.       – А где наши люди искусства? – поинтересовалась Нора, выходя из автомобиля и оглядываясь.       – Они не могли потеряться, – ответил Даллас. – Вон они!       На горизонте появился голубой автомобиль, медленно ползущий по дороге.       – Они просто еле едут, – уточнил он.       – Ну и хорошо, пошли вперед. Нам еще с местными археологами в контакт вступать, – Мэри потянула за рукав Нору.       – С аборигенами, – хмыкнул на выбранный Холли оборот Джек.       – Ха-ха, с туземцами! Как Боас и Малиновский, – рассмеялась Вудс, вспоминая антропологов, работающих с архаическими обществами, из студенческой программы.       – Точно! – хохотала в ответ Холли.       Когда Томас вышел из автомобиля он мог видеть лишь весело удаляющие фигуры подружек, держащихся под ручки, и сопровождающего их Джека. Компания Режиссера медленно вышла из автомобиля и поползла вслед за группой ученых.       Сначала нужно было представиться местным археологам, сказать, что они пришли от знакомых и испросить позволения походить по раскопкам. Особых проблем с этим не должно было быть, но время требовалось.       Пока из шатра археологов доносился смех и быстрая итальянская речь, люди искусства болтались по улице и скучали. Один из сценаристов, впрочем, скоро подал хороший пример остальным – пошел к другим палаткам просить еду, воду. Итальянцы с интересом отнеслись к англичанам, и те даже смогли каким-то странным набором знаков пообщаться.       – Все, пошли – можно, – крикнул Даллас Режиссеру и его компании через примерно минут двадцать от того момента, как те начали умирать от скуки, и чуть больше получаса, как они приехали.       – Наконец-то, – прокрехтел Томас, рассевшийся на траве и уже начинавший засыпать.       Компания направилась к раскопкам, которые вскорости встретили их свежей, разрытой землей. Процессию возглавляли Нора и Мэри, которые сами первые бросились в землю, в пыль, на узкие дощечки и площадки утоптанного грунта. Даллас проследовал за ними. Но как только к границе раскопок подошли Режиссер с компанией, то произошла какая-то неловкая заминка. Томас, брезгливо поджав губы, ткнул носком дорогих туфель землю.       – Ну вы чего замерли? – окликнул их Джек, отойдя уже шагов на пятнадцать.       Услышав этот окрик, Мэри остановилась и с удивлением посмотрела сначала на друга, а потом на компанию Режиссера. Тут её хорошенькое личико озарилось яркой лукавой улыбкой. Она махнула легкой рукой и крикнула:       – Белоснежки забыли сменить костюм?       Еще секунду пристально посмотрела на них и убежала догонять Нору.       Томас, как это с ним иногда бывало, жадно вцепился глазами во все эти перемены чужого лица и не мог оторваться. Ему казалось, что она смотрела именно на него и улыбалась именно ему. Возможно, ждала его реакции.       Даже скорее всего, так и было. Он стоял на небольшой горке перед границей раскопа в белых штанах и светло-голубой рубашке, скрестив руки и блестя своими уложенными золотыми волосами. Утром он сумел подумать, что, чтобы не перегреться на солнце, нужно одеться в светлое, но не подумал, куда они едут. Зато теперь заметил, что девочки специально надели все самое невзрачное, темное и немаркое.       Здесь его спутники залились багровым стыдом от своей глупости, ведь одеты были также не для земли и грязи. Даллас, вернувшийся к ним, уже пускался в какие-то утешения: уговаривал все же пойти с ними, обещал, что все можно отстирать, или предлагал вернуться к палаткам. А Том, стоя в той же позе, щуря глаза, не шевелясь, катал на языке восхищение.       Мэри так легко и красиво ткнула его в место, где он облажался, и побежала радоваться, еще раз доказав свою полною состоятельность. Она, как ребенок, сейчас хохотала с Норой и выискивала глазами что-то в земле – казалось, что на меньшее, чем сокровище, такой внимательный взор точно не упадет. Холли сейчас была чистым воплощением вещи в себе и для себя – а это было чертовски заразительно.       И когда к Тому зачем-то обратились, он, не обращая ни на кого внимания, шагнул вперед, в землю, перепрыгнул на доски и побежал догонять девушек.       – Не испугались испачкаться? – встретил его вопрос, сопровождаемый по-прежнему лукавым прищуром ореховых глаз Мэри.       – Это все можно постирать, – бойко ответил он и, кажется, хотел сказать что-то еще, но его просто не стали слушать.       Девушки вместо этого спешили к основному месту работы археологов. Раскопки были достаточного размера, чтобы было где походить и с кем пообщаться. Томас следовал за ними хвостом, испытывая странное удовольствие от той манеры, с которой Холли и Вудс общались между собой, осматривали раскопы и заговаривали с местными археологами, переговариваясь о чем-то своём на дикой смеси английского и итальянского, попеременно на незнакомое слово смеясь и чуть виновато, но счастливо качая головой: «Non ho capito, scusa». И в каждом движении, каждой улыбке чувствовалось, что они, кажется, попали в рай на земле и пренепременно хотели подчеркнуть это всем своим видом, а главное, весь этот рай потрогать – на что, впрочем, не решались без разрешения.       Маккензи внимательно вглядывался во все это и сгорал от любопытства выяснить, почему те так себя вели, что они видели в этих ямах, чего не видел он? Ему хотелось раскусить чужой восторг то ли из писательской привычки разбираться в людских характерах, то ли из каких-то личных побуждений. Но, к его счастью, в этот день он получил возможность приподнять завесу тайны.       – Grazie mille! – раскланивалась в своих благодарностях Холли, принимая в руки невзрачный на вид осколок чаши, века этак восемнадцатого, который успели достать сегодня археологи.       – Ой, а что это у вас? – спросил у нее Томас, увидевший эту картину еще за несколько шагов и поспешивший подойти.       – Мне дали подержать, – гордо произнесла она, сияя невообразимо довольной улыбкой.       – Поздравляю, – улыбнулся в ответ Том.       – Она такая красивая. Просто потрясающе, – восхищенно приговаривала та, подставляя чашу – или то, что от нее осталось – под свет.       – Знаете, – вдруг хмыкнул Маккензи. – Вот хоть убейте, а я не понимаю, почему вы с вашей коллегой гуляете тут с таким восторгом, – и устремил на нее ясный взгляд.       На лице Мэри отразилось удивление – нет, не самому вопросу, но тому, что Томасу это было интересно. Она несколько секунд смотрела на него неотрывно, а потом сказала:       – Все, на самом деле, просто. Я же не просто антрополог, и не просто историк. Например, для историка – это, – она приподняла чашу. – Живая история, её физическое лицо. Возьми, Том, – Мэри вдруг потянула Томасу археологическую находку.       Том в первое мгновение опешил от резанувшего слух неформального обращения, которого они как будто со злобы избегали последние дни, но поспешно подставил раскрытые ладони.       – Ты держишь в руках настоящую историю. А для антрополога ты держишь человеческую жизнь. Представляешь? – она заглянула ему в глаза.       – Это... потрясающе, – признал Маккензи, на которого произвела впечатление точка зрения Холли. Он не был уверен, что теперь точно понял её и Вудс, но понял, что, кажется, очаровался такой влюбленностью в идеи собственной профессии, которой обладала Мэри. Черт.       – А где чаша?       – Я дал её...       Раздались по-итальянски голоса за спиной.       – Restituirò! – поспешила крикнуть Мэри. – Давай сюда, – она приняла чашу из рук Тома. – Несу!       – Ой, да ничего...! – все на том же итальянском послышался любезный ответ и еще несколько добрых слов и улыбок.       Они пробыли на раскопках примерно до часа дня. Потом наступила сиеста, наши ученые обсудили пару последних вопросов с археологами, собрали всю необходимую информацию, и все вновь заползли в автомобили, чтобы ехать в отель.       Том и Мэри поехали в разных машинах, хоть и в случае обратного пути это их, может быть, даже немного расстроило. За эти несколько часов наступил перелом в их бывшем скепсисе по отношению друг к другу – они развеселились вместе. Маккензи захотел стать частью небольшого праздника Холли и Вудс, то ли очаровавшись их настроением, то ли увлекшись тем, как одна из них выглядела в этом настроении. Он окончательно и бесповоротно перенял чужой восторг и стал развлекать девушек. Те благодарно воспринимали его выступления – потому что, наверное, благодарно воспринимали все в тот момент – и стали в ответ посвящать его в тонкости их краткого полевого исследования, так что в итоге Джек даже и не понял, как его оттеснили из их обычного трио. Впрочем, в этом случае, он был совершенно не против.       Томас ехал обратно с пьянящим чувством воодушевления. Он впитал в себя много чужой радости и прелестей другой профессии, и его разум активно перерабатывал полученную информацию, уже по привычке стараясь построить из нее новый сюжет – это было потрясающее ощущение. А Мэри в тот день была просто немного влюблена в весь мир, так что ехала в таком же прекрасном расположении духа. Да, пожалуй, им тогда хотелось бы чуточку подольше побыть вместе, чтобы продолжить разделять миг праздника.

~

      После той поездки наступило несколько дней чистого спокойствия. Вернулись когда-то давно существовавшие времена, когда Томас и Мэри могли часами сидеть в уютном кабинете за чаем и выпечкой и обсуждать... да что угодно. Что хотелось, то и обсуждать.       Теперь во время общих завтраков или ужинов на две компании эти двое заводили чудесные застольные разговоры. Когда Нора и Мэри сидели где-нибудь в беседке на территории отеля и говорили о работе, рядом мог появиться Томас, чтобы присесть рядом и тихо их слушать или в перерыве развеселить анекдотом. А Холли теперь перед отбоем могла заглянуть в бар к компании людей искусства, чтобы пропустить стаканчик и раздать пару метких замечаний их творческим мукам. Поговаривают даже, что кто-то видел Мэри и Тома, гуляющих в парке наедине.       Нельзя было сказать, что эти двое общались как влюбленные. Их разговоры были всегда трезвы, велись на темы более-менее интеллектуальные или, хотя бы, спорные. Но сколько лукавства было в них двоих подчас.       Почти все члены компаний были убеждены, что эти двое кончат нежным романом. Уж слишком этих двоих тянуло друг к другу и слишком им нравилось проводить время вместе. И главнейшей приметой для окружающих было то, что они это делали невероятно естественно. С другой же стороны, легкая вуаль романтики, исполненной стыдливости, их еще не накрыла: Мэри больше нравилось с лукавой улыбкой задираться, а Тому внимательно-внимательно следить за всеми её повадками, уже потом не по своей воле, но с юношеским энтузиазмом втягиваясь в очередные шутливые споры и обсуждения. Как бы близко они не успели сойтись, они все еще защищались друг перед другом словом «друг» и всеми условиями, что включало в себя это понятие.

~

      Новый слом их запутанных отношений произошел в тот день, когда две компании расположились в полупустом холле отеля на втором этаже одним дождливым вечером. Играла музыка – пластинки в основном с местным репертуаром. Все болтали, пили вино – в частности, дамам очень понравилось пить разбавленное вино – и потихонечку разбивались на группки по два-три человека для разговора. Приглушенно светили лампы, за окном стучали капли, через открытую форточку в холл заползал и смешивался с табачным дымом густой аромат сырости. Было довольно мирно, да и играло что-то неэнергичное – несколько пар, обнимаясь в медленном танце, сонно топтали паркет в центре зала.       Пока музыка вдруг не остановилась. Возникшая фоновая тишина стала неприятным провалом для слуха, чуть громче застучал дождь, но секунда – и какой-то очаровательный итальянский старичок закончил смену пластинки. Зазвучали первые неспешные аккорды гитары.       – О боже мой, да это же Элвис! – в восторге воскликнула Нора. – Да ладно!       – Аха-ха! Все для иностранцев, – рассмеялась на такую яркую реакцию подруги Мэри.       – Черт, моё любимое, – с невообразимо довольной улыбкой вздохнула Вудс. – Love me tender... – подпела она, прикрывая глаза.       – Позвольте пригласить вас на танец? – появился из ниоткуда Джек и протянул руку. Он отходил на пару минут и тут, вдруг, появился.       Нора довольно открыто удивилась этому предложению. Она замерла, перестав петь, и несколько нескромно уставилась на Далласа.       – Ну, ты чего, соглашайся, – шепнула ей Мэри, ткнув ее локтем.       Вудс, продолжая играть лицом похлеще мимов, сначала выразительно посмотрела на подругу, осмысляя совет, потом на протянутую руку Далласа, продолжавшего героически ждать ответа, и только потом вложила в раскрытую ладонь свою собственную. Джек мгновенно расплылся в улыбке и повел даму в центр холла, чтобы неспешно протанцевать остаток песни. На смену той так удачно подоспела «Can't help falling in love», так что парочка покружилась в середине зала даже немного сверх ожидаемого.       – А хорошо смотрятся, – подсел к Мэри Томас с бокалом крепкого вина и своим комментарием.       – Ха, да, есть такое, – ухмыльнулась та, любовно глядя на друзей. – Я так поражаюсь, наблюдая, как нежно и постоянно Джек проявляет симпатию к Норе. А она прям как не видит этого всего. Или ей не нужно.       – Ох уж эти влюбленные, – улыбнулся Том. – А ты чего не танцуешь?       Он весело поглядел на нее. В последние дни они окончательно перешли на неформальное обращение – и, на самом деле, сделали этим одолжение остальным, потому что все тоже мгновенно последовали их примеру. Стало куда проще.       – А, ну, медленные танцы это как-то странно. Да и не моё, – Мэри пожала плечами.       – А что твое? – Том с интересом посмотрел на нее поверх бокала, делая новый глоток.       – Не знаю... рок-н-ролл.       – Что? – воскликнул Томас. – Рок-н-ролл? Как много нового я о тебе узнал за последние дни – не сходится просто!       – Да что, что такого?       – Ты не любишь Шекспира, – он стал загибать пальцы.       – Я не люблю сонеты Шекспира. Нет ничего предосудительного в том, чтобы любить Сидни... – она начала оправдываться, но продолжить ей особо не дали.       – Ты абсолютный романтик в отношении своей работы, – был загнут второй палец.       – Ну да.       – Ты чуть не стала изучать архаические общества.       – И учить язык папуасов, да, – уже смеялась Мэри.       – И ты любишь рок-н-ролл! Я в шоке, – Том кивал головой в такт своего шока.       – Что ты меня прям из-за этого уникумом делаешь, – она откинула голову на спинку дивана.       – Нет, я же правильно понимаю, что это означает, что ты еще и умеешь танцевать рок-н-ролл?       – Ну не так, как другие, но... эй, ты куда?       – Я должен это увидеть, прости меня, – Томас встал с дивана и пошел прямо к старичку, сидящему у проигрывателя.       Сразу следом, как доиграла «Can't help falling in love» – все-таки нужно было дать Джеку довести до конца свой звездный час – раздались первые зажигательные аккорды «Blue suede shoes». Мэри сидела, утопая в подушках дивана, видимо, планируя в них спрятаться, и обреченно улыбалась. Через весь холл Томас шел к ней с распростертыми руками и сияющими глазами. Уже в этот момент, кажется, для них начали постепенно пропадать все окружающие.       – Позвольте пригласить даму на танец? – Маккензи встал перед Холли, чуть наклонившись вперед и, совсем как Даллас недавно, протянув руку. Мэри посмотрела на раскрытую ладонь. Что-то останавливало её – какое-то смущение. Она закусила губу и чуть отвела голову в сторону.       – Давай, а то песня кончится, – шепнул ей Том. Его глаза сейчас искрились таким искренним азартом. Честно, он бы не пережил отказа.       – Ладно, – цокнув, наконец, согласилась Мэри и схватилась за его руку.       Он потащил их специально на середину залы. Люди вокруг постепенно оживали под ритмами рок-н-ролла. Теперь был их черед. Томас повел – начал первые шаги и удивился тут же начиная с них. Мэри отвечала ему легко, точно подстраиваясь под его движения. Чувствовалось, что этот танец ей совсем не в новинку и умеет она его танцевать довольно хорошо. Темп они постепенно ускорили и стали кружиться и прыгать в такт музыки все энергичнее. Со стороны выглядело славно – видно было, как много удовольствия они получали друг от друга и то, что двигаться у них вдвоем получается складно.       Протанцевали они так песни две с половиной – благо, все подряд выходили рок-н-роллы. Томас был в полном восторге. Он давно, со студенчества, не получал такого удовольствия от танца, когда совсем можно не переживать о том, что куда-то не туда наступишь или вы как-то столкнетесь с партнершей – в этот раз все было, как надо. Когда танцуешь и ни о чем переживать не приходится, все происходит само, и в этом всем какая-то магия. Если бы он вдруг поймал бы себя тогда на своих же мыслях, то смутился бы невероятно, потому что в голову ему лезла сугубо одна чепуха – что-то про легкий румянец на щеках Мэри, про её чуть сбившееся дыхание, про кудри, платье, идеальные шаги и прочее. Очевидно, из-за разгоряченности от танцев.       А Мэри чувствовала себя тогда дурой невероятной, но её это даже как-то веселило. Нет, ей, безусловно, тоже понравилось – сошлись они действительно довольно хорошо. Но игнорировать то, как это выглядело, как упоенно они танцевали, как смотрели друг на друга – нет, она не могла и не могла понять, правильно ли это. Все как-то происходило – вот уже несколько дней происходило, а она просто не успевала за этим. И, кажется, с каждой минутой этого вечера она склонялась к тому, что и не поймет, что это такое, и не поспеет. Ведь какая к тому моменту была разница?       В итоге, танцевали они до упора, под все виды песен и окончательно влюбились в местный колорит типа «Tintarella di Luna» – они прыгали под такие песни еще лучше, чем под Элвиса, тем самым вызывая общее одобрение присутствовавших итальянцев. А разошлись заполночь уставшие и безумно довольные. Они уходили под ручку и на прощание разве что не целовались.       В ту ночь Томас валялся в кровати с одной отчетливой мыслью, что, пожалуй, очень хотел бы повторить такое мероприятие. А вот заснул он с немного другой мыслью, которая как нельзя точно, пусть и слегка аллегорично, отразила то чувство, которое возникло в нем после целого вечера танцев. Возможно, именно эта мысль, даже в большей степени, чем все эти дни, укрепила его в том, что он скажет через несколько дней.       «Да, я бы хотел танцевать с ней дольше одного вечера... может быть, даже всегда...»       Но сразу же после его забрал к себе сон, и за этим добавить про тот день нам ничего не остается.

~

      Самые же возвышенные аккорды нашей итальянской истории прозвучат вечером через один от вышеописанного.       Ничего нового – опять две компании коротали время после работы и перед сном в холле, разве что, на этот раз первого этажа. Они общались сначала все вместе, потом разбились на группы, повторили этот круг еще раз и постепенно люди стали откалываться, чтобы отходить ко сну.       Мэри, Нора и Томас сидели на веранде одни. Ночь была невероятно ясна, со сливово-черного неба подмигивали звезды и ветерок гулял туда-сюда. Трое были закутаны в пледы. Томас сидел в плетеном кресле, а на таком же плетеном диванчике расположились Мэри и Нора. Последняя, в частности, уже практически спала: сначала она сползла с дивана и привалилась подруге на плечо, потом закрыла глаза, а затем и вовсе положила голову той на колени, растянувшись во весь рост. Мэри лишь улыбалась и чуть-чуть гладила ее по плечу.       Маккензи же с Холли в это время не переставали о чем-то болтать. Кажется, в этот раз они обсуждали Лондон. Разговор шел тихо, с шутками и приятной ноткой преувеличенной скуки о родине. Однако параллельно Мэри никак не могла сосредоточиться, потому что постоянно отвлекалась на глупую мысль – ей как-то настойчиво и рассеянно хотелось взять Тома за руку, которую сейчас он держал на своем колене. Взять, как тогда на танцах. Только теперь ей хотелось его такую большую ладонь просто подержать...       – Ну как вы тут? – вдруг появился в дверном проёме Даллас.       – О! Джек, – тихо позвала его Мэри и поманила рукой. – Возьми Нору и отведи её спать.       – М? – подала голос Вудс, когда услышала собственное имя.       – Иди спать, полуночница, – улыбалась Холли и помогала сесть подруге, поддерживая её за плечи. – Чтоб завтра проснулась свежая и веселая.       – Давай руку, – Джек поднял её окончательно. – Доведу в целости и сохранности, – пообещал он.       – Я надеюсь, – улыбнулась Мэри. – И ты тоже иди спать.       – Ха, а вы тут вдвоем будете следить, чтоб волки не пришли? Вы тоже закругляйтесь, – засмеялся он, уводя Нору и скрываясь за дверью. На секунду, на веранду ворвалось негромкое бормотание музыки, и сразу же стало тихо.       – А они все еще мило смотрятся, да? – хмыкнул Томас, до этого с теплотой наблюдавший картину нежной заботы друзей о подруге.       – Я считаю дни до гениального прозрения. Правда, мне кажется, я не дождусь, – Мэри откинулась на спинку дивана. – У нас осталось всего пять дней, а Джек с его «поспешностью» пока что не планирует лететь в Англию, так что шансов мало.       – Пять дней? Я думал, вы будете здесь дольше, – тонкое напряжение отразилось на лице Тома, как будто его застали врасплох. Впрочем, со стороны он выглядел таким же беспечным.       – Наверное, потому что вы будете здесь дольше, – пожала плечами Мэри и посмотрела на него. – Вы с Джеком сможете по Италии колесить сколько вам захочется. А нам работать надо, да и деньги кончаются, – она тяжело вздохнула. – Так уезжать не хочется.       – Так не уезжай, – вдруг выпалил Том. На него взглянули с явным непониманием. – Я имею в виду... Я могу оплатить тебе столько дней, сколько тебе захочется, поездишь с нами, никто против не будет...       – Искать итальянского мужа? – рассмеялась Мэри. А Томас лишь неловко ухмыльнулся, почувствовав что-то неприятное на душе. – Нет, мне пора. Очень мило с твоей стороны, но если нужно ехать – значит, нужно. А ты, может, пришлешь мне пару открыток.       – Хах, да, – кивнул он и сглотнул.       У Маккензи стало очень тяжело в груди – то ли сердце как-то вязко забилось, то ли дышать стало нечем. И вообще, что-то жарко под этим пледом. Он потушил сигарету и встал, чтобы сделать несколько шагов к перилам деревянной веранды и опереться о них.       Холли была погружена в собственные мысли и бессознательно проводила все действия Томаса взглядом. Но вдруг ей захотелось подойти к нему, заглянуть в его лицо. Ей подумалось – неужели она снова его обидела? О, она так этого не хотела бы.       Мэри встала, взяла в руки плед и приблизилась к Тому, накрывая его плечи. Маккензи слегка удивился, но когда увидел нежную улыбку Холли, слабо улыбнулся в ответ. У него в груди продолжало что-то ворочаться. А особенно сейчас, когда та подошла к нему, это что-то стало карабкаться к горлу.       Он полез в карман за новой сигаретой, и неожиданно спросил:       – Сколько сейчас времени?       Мэри вновь вскинула на него удивленный взгляд и отошла на пару шагов, чтобы посмотреть на настенные часы.       – Без четверти два часа ночи, – ответила она, подходя к Томасу и накидывая на себя край пледа, которым укрыла его. Их плечи не соприкасались – и это было почти обидно.       – Получается, какая сегодня дата? Четвертое? – спрашивал он, чуть нахмурившись, напряженно глядя вдаль.       – Ну, если вчера было третье марта, – хмыкнула Мэри. – То, получается, что так.       Маккензи помолчал, а потом добавил.       – Выходит... прошел год. С того дня.       Холли повернула к нему голову в немом вопросе, но еще до того, как она успела произнести какое либо слово, поняла, про что тот говорил. Весна, лондонский вечерний дождь и книги в синих обложках. Презентация новеллы и чувств.       Мда, сомнительного качества воспоминание.       – Ты помнишь? – спросил Томас.       – Нда... да, помню, – кивнула Мэри, начиная разделять те чувства, которые охватили Тома. Или ей так показалось.       – Знаешь, я много думал в последнее время, – продолжил он, выпуская облако сигаретного дыма, за которым стала с тоской наблюдать Холли, пока чужие слова не отвлекли ее внимание своим значением.       Том должен был ощущать себя «за секунду дo». Наверняка так и было. Наверняка он планировал затеять этот разговор заранее. Может быть, он был в тот момент расстроен и на эмоциях стал играть на рояле, что до этого спокойно стоял в кустах. Но в момент, когда он произнес свое «знаешь», его охватила эта для кого-то бессознательная, для кого-то туповатая легкость, которая появляется в решительный момент и без которой ни один решительный момент не случается. Поэтому ничто не помешало ему продолжить:       – Я понял, что не изменил своего мнения с того дня. Ты можешь думать и делать, что хочешь, но просто знай, что я по-прежнему л...       – Я тоже, – в тишине вырвался четкий и звонкий ответ, не дав договорить другому мысль.       Отзвук чистого, ровного девичьего голоса завис в воздухе с сигаретным дымом и продолжал, как мираж, звучать в ушах.       Томас уставился на Мэри огромными круглыми глазами, чувствуя, как сердце в груди сначала сильно сжалось, а потом мелко застучало со сводящей с ума скоростью. В первое мгновение он не мог понять, что та имела в виду – а может, отказывался верить. Но уже сразу после с благоговением читал все, что ему хотелось, на её лице. Она смотрела на него немножко отчаянно, серьезно, совершенно однозначно и с полной ответственностью за своё «тоже».       Следующее, что почувствовал Томас – был шипучий восторг. Ему захотелось улыбаться, смеяться, в общем, его совершенно разобрала взаимность, но он не стал подавать вид. Действуя все еще слегка бессознательно, но точно зная, что он хочет этого больше жизни, Маккензи накрыл руку Холли, лежащую на перилах, своей ладонью. Та рассеянно опустила голову, чтобы посмотреть на это действие – «Наконец-то», подумала она.       И как только Мэри обратно подняла лицо, Томас её поцеловал.       Слегка нагнувшись, он стоял, поддерживая её подбородок одним пальцем, через пару мгновений начиная чуть двигать губами, нежно перехватывая чужие. Что-то мягкое и до невозможного приятное. Стойкий запах друг друга наполнил грудные клетки. С благоговением они ощущали, как близко сейчас стоят, как тесно они связаны. В головах синхронно начали лопаться пузырики счастья, какого-то захлестывающего веселья.       И когда поцелуй был прерван, после первой встречи взглядов, Мэри засмеялась и закрыла лицо руками, утыкаясь лбом Тому куда-то в ключицы.       – Что ты смеешься? Ну что ты смеешься? – приговаривал он в исступленном счастье, обнимая ее обеими руками и прижимая к себе чуточку ближе.       В ту ночь они еще очень долго сидели на веранде, на одном диване, в обнимку, и много-много говорили о том, как и что было за этот год, как они оба хотели этого момента, и о куче всего другого о чем, может быть, и не стоило говорить в такой значимый момент.       Разошлись поздно, но уснули счастливые – и пусть, что вставать нужно было совсем скоро. Теперь пусть.

~

      – Передай соль, пожалуйста.       – Прошу.       С самой кокетливой на свете улыбкой отозвалась Мэри и протянула в раскрытую ладонь солонку. Их пальцы на мгновение соприкоснулись – нет, конечно, они не сделали это специально, что вы.       То было утро следующего дня. И даже несмотря на то, что они почти не спали, оба почему-то чувствовали себя свежими.       – И чем вы планируете заниматься сегодня? – спросил Режиссер во время коллективного завтрака.       – Мы едем снова в город, – ответил Даллас.       – Опять?       И Холли вдруг так расстроилась, что ей нужно будет уехать из отеля. Ведь больше всего на свете она сейчас хотела бездельничать где-нибудь на территории – и не обязательно с Томасом, но хоть теперь обдумать все то, что произошло за последние дни. Ах, с каких пор она не рада своей любимой работе? Кошмар, совсем с ума сходит.       – Хотите, поехали с нами, – невзначай произнес Джек, отправляя в рот еще один кусок омлета. Мэри засияла – этот расклад тоже ее вполне удовлетворял.       – Да! Поехали с нами, – воскликнула она. Но, поймав на себе удивленные взгляды, добавила: – Ну... мы же едем в центр на этот раз. Нашим бездельным туристам там явно будет интересно.       – Найдем себе новый музей, – сказал один из Сценаристов.       – Вернее бар, – добавил другой.       А Томас, сидевший прямо перед Мэри, лишь аккуратно, но безмерно счастливо улыбнулся ей, быстро подмигнув, пока распределял серебряным ножом варенье по тосту.

~

      Через час в номере Холли раздался стук. Она встала из-за стола, чтобы открыть дверь, и в пространство небольшой комнатки проник Маккензи, прикрывая за собой дверь.       Мэри отпрянула на шаг, чтобы дать ему войти и тут же улыбнулась – все делалось очень тихо, ведь прямо сейчас происходила любимая игра в конспирацию. А Томас, не теряя времени и не делая лишних движений, наклонился вперед и чётко попал своими губами на её, утягивая в поцелуй, придерживая розовую щёчку в ладони.       Они замерли так на несколько мгновений. Наконец, когда губы медленно разъединились, Мэри осталась стоять, красная и внезапно невозможно смущенная.       – На этот раз без приступов смеха? – сверкая глазами, поинтересовался Том.       – Без.       Наконец коротко улыбнулась она и ретировалась к столику, жестом приглашая гостя сесть.       – Ну, как ты спала? – поинтересовался Маккензи, устраиваясь по-удобнее и накрывая своей ладонью руку Холли, которую та положила на стол.       – Мало, – та пожала плечом, мгновение посмотрела на конфигурацию, сложившуюся на столе, и невзначай вытянула свою руку из-под чужой под видом смены позы. Впрочем, тут же в голове сочинилась шутка. – Один мужчина не давал.       – Скажи мне кто это, я с ним разберусь, – героически махнул головой Том и тут же рассмеялся. А она пустилась в легкий смех за ним.       – Не выдам, – покачала она головой.       – Ну ладно.       – А ты как спал?       – Да так же.       – Тебе тоже один мужчина спать не давал? – Мэри улыбнулась и шутливо нахмурилась. Увидев, как опешил от этого вопроса Том, сделав изумленное и задумчивое лицо, думая над своей репликой, она добавила: – Ладно, можешь не отвечать.       – Ха, спасибо. Видимо с утра даже шутить не выходит.       – Я прощаю тебя за это.       – О, сразу так много милых вещей за одно утро. Милая, я же растаю, – и он обыденным движением полез в карман брюк, чтобы достать пачку сигарет... но остановился и посмотрел на нее. – Ой, я, наверное, не должен. Ты же не куришь, могут быть вопросы...       Игра в конспирацию была вполне коллективным решением – они пока не хотели ничего афишировать.       – Я курю, – вдруг ответила Мэри. – Можешь не стесняться.       – Серьёзно? – удивился Томас. – Я ни разу не видел тебя с сигаретой.       – Ну, у меня нет зависимости, – как-то неловко улыбнулась она. – Делаю это изредка, под настроение, вот ты и не видел.       – Будешь мои? У меня хорошие, французские, – моментально предложил Маккензи. В этот момент его лицо сделалось настолько невинно заинтересованным – как у ребенка, старающегося аккуратно подойти к кошке, чтобы ее погладить.       Холли вдруг коротко прыснула на так смешно и наивно произнесенное «французские», но быстро себя остановила.       – Ну что это такое, ты хочешь, чтобы я тебе так все и выдала сразу? Нет, спасибо, я не хочу сейчас.       – Почему? – вновь удивился он так, что даже приоткрыл рот.       – Потому же, почему ты хочешь. Просто хочешь, а я просто не хочу, – Мэри заправила прядь за ухо и отвела взгляд – в этот момент Том показался ей каким-то слишком красивым и глупым одновременно. В целом, ничего необычного.       – Ну ладно, как скажешь, – засмеялся он.       Они просидели так тихо, вдвоем еще совсем немного. Том вновь поцеловал ее в губы на прощание и вышел. А Мэри потом еще целый день урывками думала о том, как много за утро успел прикосуться к ней Томас. Нет, это не было неприятно – но, очевидно, она за ним не поспевала. Все происходило так быстро, что каждый следующий поцелуй – из которых парочкой новых успел наградить ее Маккензи во время вечернего визита перед отбоем – совершенно её сбивали. Холли как будто не успевала их обдумать – хотя, кажется, и зачем это? Однако, какая-то подобная потребность в ней существовала – ей хотелось поставить все на паузу, а не делать это так много, мимолетом и пассивно, совершенно в них как будто и не участвуя. Впрочем, болтать с Томасом и строить ему глазки между делом сегодня в городе ей очень нравилось – но вот опять таки же, глазки строила она сама. А целовал её Том.

~

      Пару раз в течение оставшихся и так скоро пролетевших пяти дней она пыталась осмыслить все происходящее, но ни разу у нее ничегошеньки не вышло – как и не выходило до этого. Даже не выходило предположить, может ли эта неспособность являться хорошим или плохим знаком. Впрочем, Мэри успокаивала себя тем, что готова она была вступить в эти отношения уже полгода как, а многие люди перед этим вообще не думают.       Каждый вечер эти двое убегали в парк или сидели на веранде – Холли предпочитала более-менее людные места – и подолгу разговаривали, в общем-то, о таких же вещах, что и прежде, только теперь с большим количеством смеха и сидели они чуточку ближе. Единственное, что позволяла себе Мэри, это было иногда во время отвлеченного диалога брать Томаса за руку и вдумчиво чертить что-то на его ладони, может быть, даже просто её разглядывать.       Что же до остальных, то омпания наших научных сотрудников особенного подвоха не находила, продолжая слепо ожидать нежного романа – Мэри вела себя почти так же, как и всегда, проявляя свою отточенную способность переключаться между личной жизнью и работой в той степени, в которой это было возможно. Очевидно, ей это пока удавалось хорошо. А люди творческие с интересом наблюдали за Томом, с которым явно, как говорится, что-то творилось. Режиссер ни на один процент не сомневался в своём успехе. Во время их с Далласом вечерних распитий лимончелло второй тоже должен был согласиться, что к концу их научной экспедиции романтическое настроение возобладало – хоть сам он первые дни и отрицал это. Однако его собственный роман все же не сделал решающего шага...       И все, вроде как, на самом деле, складывалось хорошо, постепенно. Но через пару заоблачно счастливых дней, проведенных на восьмом небе от любви, Томас встретил свою первую тучу, несколько омрачившую его ум – он вспомнил, что вообще-то дома, в Лондоне, его кое-кто ждет. Вот уже несколько месяцев старается дождаться его из «европейской прогулки», которую они даже начинали вместе. Впрочем, тогда произошла крупная ссора, прозвучал гром хлопающих дверей и Томас остался лишь со своими друзьями и раздраженностью.       Если быть честными, то Маккензи планировал расстаться с Дженни еще после того эпизода, но не решился делать это по телефону, отложив все в дальний ящик. Однако, безусловно, это все еще не отменяло некоторую курьезность ситуации... Он обещал себе поговорить с Мэри об этом, во всяком случае.

~

      Когда установленный срок путешествия подходил к концу, все, как это водится, приступили к сбору вещей. В частности, сейчас Мэри укладывала свой скромный чемодан и новую, купленную в Милане сумку. Но, уже довольно обыденно, раздался стук – быстрый, в четыре удара – и это не помешало ей, прервав борматание себе под нос какой-то песенки, выкрикнуть:       – Входите!       А сразу следом с улыбкой, как будто это было неожиданностью добавить:       – Это ты?       – Это я, – кивнул Томас, беззвучно прикрывая за собой дверь – по привычке сохраняя секретность визитов – и нежно потрепал Мэри по щёчке, чтобы быстро пройти к столу и сесть за него, вальяжно устраиваясь на стуле.       Холли на мгновение замерла от этого такого хозяйского жеста, чуть опустив голову вниз, но тут же развернулась к гостю:       – Как у тебя дела? Я тут вещи собираю, – и она вернулась к кровати, на которой был раскрыт полууложенный чемодан.       – Это очень хорошо, – улыбнулся Том. – То есть это очень грустно, но... в каком-то смысле...       Мэри рассмеялась.       – Будущий итальянец сочувствует возвращающейся на родине англичанке? Очень мило. Хотя вот Нора утверждает, что только дома нам и место.       – Ты так говоришь, как будто я не буду без тебя скучать, – как-то насупился Маккензи.       – А это мы скоро узнаем, – со смешком отозвалась та, складывая вещи. – А зачем ты ко мне пришел? Просто так?       – Ну, нет, на самом деле я кое-что хотел, – Том потер ладони и заерзал. Именно сейчас, дотянув до отбытия, ему нужно было начать этот разговор. Разговор о доме, о том, что произойдет в Лондоне.       – Ах, тебе уже что-то от меня нужно, – Мэри картинно приложила руки к груди и тут же рассмеялась. – Ну, выкладывай. Хочешь украсть мою коллекцию мусора с раскопок? Или тебе нужна бумага? У меня еще осталось, – она потрясла стопкой, кокетливо глядя на него из-за плеча.       – Ан... нет, другое, – он замолчал, быстро глянув на нее и тут же уперев глаза в пол.       – Что же тогда?       Он не решался сказать это, заговорить об этом вопросе, что нужно будет решить ему самостоятельно – все еще там, все еще в Лондоне, и все еще не здесь. Язык и губы не хотел слушаться. Выходило лишь прикусывать щеку с внутренней стороны. Та самая бессознательная легкость изменяла вопреки обыкновению.       – Ну, знаешь... – начал он и в самый ответственный момент выдал: – Я, кажется, дал новое дыхание неначавшемуся роману Джека и Норы.       – Что? – изумилась Мэри, чуть наклоняя голову и открывая рот. – Как?       – Ну, – теперь он улыбнулся, подогреваемый яркой реакцией, мгновенно меняясь в лице, как будто это и был его план. – Я поговорил с ним, он поговорил со мной. И мы любезно сопроводили себя сегодня в такое замечательное окошечко, где выдают билеты на самолет в Лондон.       – Что? Том! – воскликнула Мэри и кинулась к нему на шею. – Ты летишь в Лондон? Мы едем домой? Том!       И осыпала его щеку поцелуями, пока тот смеялся, заключая её в объятия. Вот так ей больше нравилось целоваться.

~

      Уже на следующий день они все вместе отправились в аэропорт. Режиссер и Сценаристы остались в Милане, крайне раздосадованные поведением Далласа и Маккензи, но, впрочем, тут же их простившие. Вероятно, через пару недель они тоже вернуться на родину.       Мэри весь полет не могла перестать украдкой смотреть на Томаса, сидящего через проход и пару человек. Его грустный профиль, погруженный в какие-то напряженные мысли – интересно, какие? – умилял её своей непередаваемой красотой. Пару раз они даже смогли обменяться улыбками, последняя из которых не сошла с рук Мэри – Нора крайне многозначительно на нее посмотрела. В тот раз лишних слов удалось избежать. Однако сколько еще их нужно будет произнести дома – и Энн, и брату, и родителям.       Но Холли все равно была счастлива. Она летела домой счастливой. И у нее было все совершенно хорошо на душе, пусть если и в мыслях нет – в них никогда не бывает совсем хорошо.       И даже когда выходя из самолета Маккензи излишне вежливо и очаровательно улыбнулся стюардессе, что-то сказав ей – слава богу, мы не знаем, что – Мэри не смогла выдавить из себя ничего больше обескураженной улыбки.       «Ведь так и должно быть? Молодые писатели так общаются,» – подумала она.       Общее прощание компании, так породнившейся за эту экспедицию, было невероятно теплым. Стоя в центре аэропорта «Лондон», они смеялись и продолжали обмениваться новыми шутками, как будто через несколько минут не закончится целая маленькая история их приключения, как будто они все еще в Италии, как будто завтра опять вставать на завтрак в отель.       Но перед тем как все-таки неминуемо разбежаться по делам и вернуться в непривычно обыденную жизнь, которая станет естественной уже через один день, Томас успел уцепить Мэри за край рукава:       – Простите, вам попросили передать, – сказал он и протянул раскрытую ладонь, на которой лежал маленький, вдвое сложенный листок. Холли взяла его и развернула. Там, с особым наклоном очень круглые буквы образовывали простую фразу:       «Напиши свой телефон и адрес, пожалуйста!       Вот мои: 01 – 781 463       5В по Бассет-стрит»       Точно, они же так об этом и не подумали.       – У вас есть ручка? – спросила Мэри, не отразив на лице ни капли смущения или удивления.       – Вот, – так же обыденно передал своё спасение Том, мысленно хваля свою девочку за такой профессионализм.       Холли разорвала записку на две части – ту, на которой был записан адрес Маккензи, спрятала в кулак, а на второй написала:       «01 – 458 293,       154 по Белсайз-роуд»       – Держите, – она подала бумагу.       – Я обязательно передам, – сияя уже не столь профессиональной улыбкой, Том взял в руки сокровище.       – Я буду ждать звонка от того, кто спрашивал, – кокетливо отозвалась та и развернулась, чтобы поспешить поймать кэб.       На этом закончилась их маленькая итальянская канцона, или, по-нашему, песенка.