1960. Торг

      – Мы с Томасом встречаемся.              Немая сцена.       Джозеф замер, молча глядя на Мэри – без удивления, без осуждения. Так, долго, внимательно, как будто мучительно пытаясь найти что-то в её лице.       Патти, новая девушка Джо, на мгновение тоже остановилась, широко распахнутыми глазами реагируя на неожиданно произнесенную фразу.       Мэри сидела, как статуэтка – без намека на движение, с подчеркнуто выпрямленной спиной, как-то неестественно сложенными руками, непроницаемым лицом, чуть поджатыми губами и тихо опущенными глазами.       На считанные мгновения над столом во время тихого – в каком-то смысле, семейного – ужина в доме младшего Холли зависла почти напряженная пауза. Пока девушки с должным тактом не разобрались с ней:       – Не может быть! Как я за вас рада! – воскликнула Патти, прижимая руки к груди, случайно задевая стол и звеня какой-то посудой.       – Спасибо, спасибо, – Мэри мгновенно перешла на смущенно-польщенную улыбку и вместе с этим куда-то ушла напряженность, сменяясь обычным щебетом по поводу очередной, но крупной новости.       – Поздравляю, – без особого энтузиазма вставил Джо между восклицаниями своей девушки и вернулся к разрезанию рыбы на тарелке. Тем не менее, его изучающий взгляд продолжил помигивать на девушек.       – Это произошло в Италии? – Патти стала утягивать Мэри в разговор.       – Да, да, там, – все еще с некоторым смущением отвечала она.       – Это так безумно романтично! Блин, даже завидую. Без обид, Джо, – кокетливо улыбалась Патти. – Но твое признание на чьей-то вечеринке в какой-то комнатушке по-любому проигрывает, – (Джозеф на это только покачал головой.) – А у вас же это было не на вечеринке? – тут же поправилась она, обращаясь к Мэри.       – Нет, в отеле, ночью...       – При звездах? О-о, – она облокотилась о стол, подпирая щеку рукой, мечтательно глядя на сестру парня. – Он же у тебя писатель, должно было быть очень красиво.       – На самом деле, не так уж... – неловко отвела взгляд в сторону та. – Просто... пара слов, как у всех. Ничего такого.       – Ну все равно, так мило. Вы не планируете еще в свет выходить? А то Джо бы, наверное, захотел такую статью? – Патти подмигнула ему.       – Не захотел бы, но если писать, то только мне, – он соизволил улыбнуться в ответ.       – Нет, мы пока почти никому и не рассказывали, – пожала плечом Мэри, отвечая на вопрос. – Только семье.       – Ну, правильно, все так стремительно. В газетах же еще не было о том, что он расстался со своей девушкой? Возникнет путаница, туда-сюда. А как бы ты хотела об этом объявить? Выйти на какой-нибудь вечер вместе? И поцелуй на камеру. Ах, было бы так красиво, – говорила Патти как ни в чем ни бывало, придумывая все так, как будто ей самой было это уготовано.       И Мэри как-то то впопад, то не очень отвечала на вопросы. Во всем массиве слов, сказанных Патти, казалось, что-то её зацепило. Она вдруг потупила взор и вся стухла.       Впрочем, тут стоит отметить, что Джо тоже среагировал на болтовню своей девушки с некоторой болезненностью, весь поменявшись в лице после одного мельком пролетевшего упоминания – а именно «девушки» Томаса. Он не следил за такими тонкостями, впрочем, мгновенно, хоть и мысленно, вспыхнул по отношению к Маккензи, который имел совесть так быстро менять девушек (и не просто так, а в контексте Мэри). Через секунду от того, как эта информация проползла по столу, он стал вглядываться в лицо Мэри – он не мог поверить, что та спустила это с рук. С точностью прочитать свою сестру он все же не смог, но твердо положил поговорить с ней позже. Благо, у него была такая возможность.              В тот вечер после ужина Мэри осталась ночевать у брата с его девушкой – те жили вместе в достаточно просторном таунхаузе с гостевой спальней, в которой и разместили ночующую. Лишних оговорок и причин не требовалось, Холли как будто сговорились во время ужина где-то под столом, что все ровно так и произойдет. Мэри помогла Патти помыть посуду, та выдала ей как бы в награду чистое белье, и все разошлись по своим углам на часок перед сном.       И вот, когда в доме было тихо, Патти находилась на втором этаже в спальне, а Мэри в гостевой, Джо коротко к ней постучался.       Получив словесное согласие на вход, выраженное каким-то негромким мяуканьем, он открыл дверь и увидел сестру, сидящую на кровати все еще в верхней одежде, подобрав ноги и уткнув подборок в колени. Она думала.       – Ты как? – спросил Джо, заходя.       Та медленно замотала головой.       – Я не знаю, – поступил короткий ответ.       Для него этого было достаточно. Он мгновенно считал ситуацию.       – Ты не знала о его девушке? – Джозеф подошел к кровати и сел рядом.       Ему изначально показалась странной вырисовывающая ситуация: его сестра с очень низкой вероятностью ввязалась бы в эту историю, если бы у Томаса кто-то все еще был – если, конечно не произошло чудо, и Маккензи не уладил все свои дела до европейской поездки. Но что-то ему подсказывало, что этого не произошло – это просто был не его стиль. Теперь его опасения в отношении Мэри подтвердились. Более того, если она не знала об этом раньше – значит, узнала об этом только сейчас вместе с ним за ужином.       – Нет, – тихо выдавила она и, не выдержав, закрыла лицо рукой, зашептав: – Как же так.       Правда была в том, что как только Мэри почувствовала мучительную маяту от любых упоминаний о Томасе тогда, много месяцев назад, она поступила самым простым для себя способом – исключила триггеры. Не покупала газеты, не открывала страницы, если в них что-то было, не вслушивалась, если кто-то о нем говорил, пропускала новости. Это было для нее единственным способом. И, очевидно, в этом массиве информации она пропустила новость о его отношениях. Весь ужин она мучилась, в попытках воскресить в себе хоть что-то об этой девушке, зарываясь в глубину памяти, как будто пытаясь вспомнить то, чего никогда не знала.       – Может быть, они уже расстались. Этого могли и не напечатать, я не знаю... но все может быть хорошо, – попытался успокоить ее Джо, гладя по спине.       – Ты понимаешь, я вспомнила. Я вспомнила тот снимок, что когда-то видела в статье про эту... парочку. Это Дженни. Мы знаем её отца, мы помним её... со скольки? С тринадцати? – Мэри отчаянно взглянула на брата, призывая воспоминания о встречах с друзьями родителей. Тихих обычных домашних посиделках. – Я виделась с ней за последние полгода, я видела её лицо. А теперь я кто? Та, кто украла у нее... парня? А она та, с кем кутил Томас, пока якобы был... влюблен в меня? Я дура. Дура.       – Не говори так, – с сочувствием возразил Джо. – Твоей вины тут нет совершенно.       – Ты точно ничего не знаешь, что у них? – перебила его сестра, с надеждой глядя на него.       – Нет, прости. Я могу позвонить ему завтра утром. Да, черт с ним, я позвоню ему сейчас, он не спит, а если спит – все равно.       – Не надо, не надо, – Мэри снова провела рукой по лбу. – Я справлюсь с этим сама, но... Джо, неужели я допустила ошибку? – и она вся съежилась.       – Ми, ну пожалуйста, – брат обнял её как смог. – Успокойся, ну не надо.       – Как? Неужели я была неправа? Я же все... Я все... – неразборчиво бормотала она, не в силах договорить мысль, обрывая себя же. – А все так сразу... как сразу...       Она хотела сказать – как сразу все могло пойти не так? Как Томас мог так сразу показать своё лицо Дон Жуана – ведь не прошло и двух недель. Мэри ставила хотя бы на месяц, на oдин, черт, медовый месяц, чтобы потом со всем разбираться. Но обсчиталась и не могла понять, как: ведь она изначально шла на этот риск – а её все равно задели.       Не мог и Джозеф, сидящий подле и готовый разорваться надвое, чтобы ей помочь. Он еще долго перебирал в голове и на языке варианты помощи, но сестра отказывалась от любого его участия – через время Джо пришлось оставить её одну, как бы неправильным ему это ни казалось.       Мэри провела всю ночь в своих мыслях и сомнениях. Наутро она покинула дом, даже не позавтракав, впрочем, крайне любезно поблагодарив хозяев.       – Что с ней произошло? Она такая бледная и так быстро убежала, – потом, за горячим вкусным омлетом спрашивала Патти.       – Она не знала о девушке Томаса, – мрачно ответил Джо. Когда Патти вскинула на него виноватый взгляд и обеспокоенно приподняла руку, чтобы что-то сказать, он добавил: – Твоей вины тут нет. Но я так чертовски хочу вмешаться во всю эту ситуации, а Мэри не позволяет.       – Она имеет право разобраться с этим сама, – тихо сказала та. – Только она может узнать от Томаса тот факт, который будет ей нужен. Это не обязательно должно быть просто присутствие формального расставания.       – Ты думаешь? – задумчиво отозвался Джозеф.       – Да, – без тени сомнения сказала Патти.       – Просто... я все же звонил ночью Томасу узнавать про эту ситуацию. Мэри отказалась слушать пересказ нашего разговора. Только спросила, не упоминал ли я её.       – О, Джо, наверное, все же не надо было, – с сочувствием вздохнула та.       – Я не могу ничего не делать – веду себя ровно как Мэри. Просто мне очень давно не выдавался шанс поиграть роль брата в ее отношениях.       И он раздраженно закурил сигарету.              Что ж, пока что лишь у Маккензи все шло по плану. Через день от прибытия он посетил Дженни, провел аккуратную беседу, все вежливо завершил, и они рассталась. Желание закончить эти короткие и необязательные – по крайней мере, для Томаса – отношения оказалось взаимным и решенным уже с месяц как. Маккензи пришел, чтобы ставить перед печальным фактом, а перед этим же фактом поставили его. Никто, впрочем, сильно не расстроился – или это так выглядело.       Не смутил его и достаточно запальчиво позвонивший Джозеф – Томас объяснил ему все ровно и гладко. Он не переживал за формулировки, а Джо задал свои вопросы так, что не могло возникнуть даже тени мысли о том, что в этом участвовала Мэри.       Не выбил Тома из колеи и звонок, суховато назначивший встречу на следующий день в обеденное время.              Кафе при пекарне. Еще с улицы тянет умиротворяющим запахом свежего хлеба. Витрины ломятся от всевозможной выпечки – круассаны, эклеры, булочки с корицей, кексы, бисквиты и так далее. Самый разгар – обед.       На изысканном красном стульчике и у такого же цвета стола сидела девушка, одетая в синий. Она смотрела в окно. Вокруг, в самом заведении, все было мирно – болтающие друг с другом люди, приятная отделка деревом стен, цветы тут и там, милейшая девочка на кассе, опять с кем-то смеющаяся, упаковывая очередной круассан в бледно-розовую оберточную бумагу.       И вот как обычно звенит колокольчик. Входит молодой человек и спешит подойти к девушке в синем, что по-прежнему смотрела в окно.       – Добрый день, Мэри, – мягко обратился Маккензи к ней и улыбнулся головокружительно нежно, когда Холли немного испуганно обернулась из-за его неожиданного появления.       – Добрый, – коротко отозвалась она, тут же опустив глаза в пол, просто позволив Тому взять её руку и прикоснуться к тыльной стороне губами.       – Я так рад, что мы, наконец, встретились. Я успел соскучиться, – начал с прежней улыбкой говорить он. – Как ты? Как прошли первые дни акклиматизации?       – Нормально. В основном сейчас разбираем с Норой накопленный материал, – ответила Мэри. – Больше ничего.       – Это хорошо. Я тоже занимаюсь чем-то таким. Представляешь, вчера...       – Как Дженни? – перебила его Мэри и тут же прикусила губу.       Она не смогла сдержаться. Вся эта встреча была организована сугубо ради этого короткого вопроса, и как бы ей ни хотелось повести себя достойно, она просто не смогла остановить эти слова.       Томас тут же поменялся в лице. В первое мгновение он с каким-то удивлением посмотрел на нее, но затем в его глазах отразился чуть ли не испуг, как у школьника за тройку.       – Ах, да, – пробубнил он, нервно перебирая в пальцах край скатерти. Маккензи постарался справиться с собой, глубоко вздохнул и начал говорить чётко, ровно, спокойно, но по-прежнему опустив взгляд. – Честно, я хотел поговорить с тобой об этом еще до прибытия в Лондон, но... испугался. Я планировал расстаться с ней еще за несколько месяцев до того... – он поискал слово. – Как мы с тобой признались друг другу, а последний месяц до этого, мы с ней и так почти не общались. Когда я пришел к ней на днях оказалось...       – Вы расстались? – прервала его исповедь Мэри, возможно, инстинктивно не пожелав слушать про то, что было «на днях».       Томас вскинул на неё встревоженный взгляд.       – Да, – твердо ответил он.       – Мгм. Ну, так что ты там говорил про вчера, я тебя перебила, – скучливо сказала Холли, поправила прядь у лица и сделала глоток из давно остывшей чашки чая, которую она заказала сразу, как пришла.       – Ам, – Том снова поёрзал. Ему казалось, что он сказал недостаточно в своё оправдание, не объяснил всю ситуацию целиком... Но не стал испытывать явно небольшое терпение Мэри. – Вчера... Кхм, я разбирал записки из поездки и нашел несколько интересных, – хмуро рассказывал он.       Далее заскрипел блёклый диалог. После того, как Томас уже без удовольствия высказал свои вчерашние мысли в урезанном виде, они довольно пусто обсудили погоду и что-то еще из газет. За этим красным столом они не высидели и двадцати минут.       Но как бы ни могло показаться читателю, эта встреча отнюдь не была окрашена сугубо в темные оттенки. Маккензи остался ею, в общем-то, даже доволен. Несмотря на то, что в начале разговора Холли была раздражена и немного резка, уже перед самым прощанием она справилась с собой и была вполне спокойна. Они расстались на достаточно нежных «до свидания» и та позволила поцеловать себя в щёчку.       Томас был изрядно удивлен таким поведением – не сказать, что он как-то готовился в голове к этому разговору, представлял его, но... его даже не заставили извиняться. При этом вполне доходчиво было показано, что ситуация тронула Мэри, но, как было видно из прощания, она не собирается ссориться или обижаться. Маккензи сделал для себя вывод, что этот небольшой провал дался ему малой кровью, но впоследствии он сможет загладить это.              Если бы Холли знала, что произвела такой эффект – она была бы счастлива.       Эту ситуацию, в свою очередь, она считала собственным проигрышем: неосмотрительность, открытость, неподготовленность и драматизация. Еще на следующее утро после новости, выбившей её из колеи, Мэри твердо решила взять свои эмоции в руки и начала с того, что напомнила себе самое главное, то, с чем она начала эти отношения: эксперимент. Никакой обязательности – ни с какой стороны – никакого долгосрочного расчета и так далее. Если бы эту идею нужно было бы продать, то она даже придумала рекламный слоган: зачем ждать лета, чтобы устроить легкий, «курортный» роман? И именно это помогло ей расставить все на места.       Пережив момент бессознательного, Мэри резонно заметила, что ничего произойти не успело. Разговор с Томасом лишь упрочил её в этом мнении – если он хотел расстаться «еще за несколько месяцев», то это можно с натяжкой назвать «накладкой». В бухгалтерии это случается сплошь и рядом. В ближайшее время публично они ничего объявлять не планируют, слухи не растекутся, на благонадежность Томаса в этом плане она рассчитывала – мужчины, а тем более красивые мужчины не любят лишний раз болтать о том, что с кем-то там встречаются – поэтому никакого ущерба собственному лицу Мэри не видела. Она же, в свою очередь, об этой «накладке» не знала, а значит, вину испытывать было глупо – то же подтвердил Джо. Сказать это все, безусловно, проще, чем сделать, но она пыталась.       Эта история в долгосрочной перспективе напомнила ей лишь один довольно печальный факт – у них с Томасом этот роман закончится так же. Правда, закончить его Холли хотелось самой – это выглядит эффектнее. Если не найти кого на замену, всегда можно просто сказать «адьё». Но это был вопрос, за который пока что можно было не браться. Сколько там у нее есть времени? Ну примерно полгода, как у Дженни.       Да и это глупое «испугался». Все это поведение Мэри покупала вкладышем к местами изысканным манерам, обаятельной внешности, харизме и таланту. Такой шанс выпадает редко и грешно им не воспользоваться, если, конечно, пользоваться с умом.              Уже через неделю воспоминания обо всей этой истории еле трогали её, когда она уверенным и спокойным тоном пересказывала всё Энн – это был их первый телефонный разговор после почти праздничной очной встречи, устроенной сразу по прибытии:       – В общем, как-то так. Ну знаешь, «накладки», как водится.       – Серьезно? – в замешательстве восклицала Энн. – А ничего, что этот твой жеребец обнаглел?       – А как еще жить, если тебя единовременно хотят столько женщин. Действительно выставлять их в отставку по телефону? – почти безмятежно пожимала плечами Мэри по ту сторону трубки.       – Ты его сейчас защищаешь?       – А кого мне защищать? Не уж-то себя? Я слишком чиста и невинна.       – Пх, моя дорогая, вот я прямо верю тебе, что так сразу ко всему и отнеслась, – с бровками домиком улыбнулась Райт в трубку. Она никогда бы не подумала, что с такой стремительностью в жизни её подруги могли происходить такие Санта-Барбары. – А почему ты мне сразу не рассказала? Я ещё вижу резон в том, что большую радость тебе захотелось отложить, но тут-то.       Честно? Ей было противно. Противно, что она марается о чужой безусловно стыдный поступок. Ей было противно, что она так распереживалась из-за него, и что её это так задело. Но она понимала, что никто не помог бы ей справиться с этим так, как ей это было необходимо. Поэтому…       – А что тут такого? – фыркнула Холли. – Ну курьез, но ничего капитального. Скучно же, разве нет?       – Тогда я оставляю заявку, что хочу почаще слышать о ваших курьезах. Желательно сразу.       – Да разве тебе не хватает своих курьезов с Айвеном? Мама родная, он у тебя тоже не ангел.       – Он прекрасный, но обычный офисный работник, – специально тихо и секретно сказала Энн в трубку. Очевидно её парень находился где-то в той же комнате или за стенкой.       – У них везде все одинаково, не переживай, – рассмеялась Мэри.       – Зато у тебя все не как у людей!       И раздался коллективный приступ смеха.

~

      В Лондоне они успели провести около месяца. За это время наша пара устроила всего лишь пару-тройку свиданий, вопреки обычному поведению влюбленных, только начавших встречаться, когда те не могут разлепиться. Отнюдь, здесь мы видим двух людей с любимой работой, друзьями, собственными жизнями и... иногда друг другом.       Оба после Италии разгребали бумаги. Мэри и Нора активно работали над своим исследованием, а вот Томас по контракту с издательством должен был сдать книгу, которую активно выписывал из своих впечатлений после поездки, в которой, вместо работы, занимался кое-чем другим, что называют «для души».       В конце дня Мэри и Томас могли созвониться, немного поболтать о том, как у них прошёл день. На свиданиях царила непринужденная атмосфера. Холли блистала обаянием, как будто хотела привлечь Маккензи, игнорируя то, что технически уже это сделала. Томас же поначалу очень старался – принес букет цветов, отвел в дорогой ресторан, в общем, всячески старался загладить инцидент. Но, вскоре, с радостью понял, что в этом уже не было смысла. Поэтому в следующий раз они просто ходили в кино, как подростки держась за руки во время сеанса – только сидели не на последнем ряду – а потом и вовсе встречались дома у Мэри. Пили чай, смотрели телевизор и много смеялись.              И вот, в один уже теплый апрельский вечер в доме Мэри Холли зазвонил телефон.       Она встала из-за рабочего стола, протерла глаза и подошла к телефону.       – Алло–       – Мы летим на Майорку! – раздался радостный голос Маккензи и еще какой-то шум. – Пакуй чемоданы!       – Что, прости? – потерянно переспросила Холли.       Далее следовал невероятно сумбурный обмен фразами, из которого Мэри ничего в деталях не поняла, и прояснять ситуацию пришлось повторно на следующий день. Мы вкратце изложим все с самого начала.              Еще во время своей европейской поездки Томас написал сценарий к фильму. Когда он показал его Режиссеру, тот по-дружески, конечно же, похвалил сюжет и дал номер друга – сам он такое снимать не захотел. Маккензи понял отвод, но даже не обратил на него особого внимания, тут же начав названивать этому некоему Тони. У них получился душевный разговор, Тони пообещал прочитать сценарий.       Первое и, наверное, основное чудо произошло, когда Тони позвонил через несколько дней и сказал, что сценарий ему понравился и он попробует получить на него финансирование. Второе чудо заключалось в том, что финансирование было получено.       Тут, казалось бы, вершина Олимпа была покорена. И на ней же Томас с Тони устраивали пир по этому поводу. Но, когда все обменялись своими восторгами, было высказано предложение по коротанию досуга.       – Может, сыграем в покер?       – На желание.       – Тогда три игры. Мы никуда не торопимся.       Вечеринка, чей-то частный дом, огромная гостиная, прокуренный воздух, карты. Все с обстоятельностью. И тут происходит последнее чудо, о котором Томас тогда счастливо кричал в трубку Мэри.       – Три победы подряд, ты можешь себе представить? Подчистую!       Его желание было просто, но изощренно: он написал сценарий, он знал, как должны были быть произнесены все строчки и что должны были играть актеры. Он хотел сидеть на съемочной площадке и жадно капать на уши Тони, чтобы тот – в тех случаях, когда это возможно – правил съемку так, как хотелось Маккензи. Чудовищно, однако желания с обеих сторон были произнесены заранее, все было утверждено, слово было дано, а ставка сыграна.       И теперь Мэри должна была ехать с Томасом.              Нет, конечно, вернее сказать, что она была приглашена. Но по любимой привычке Томаса – он сначала утверждал, а уже потом спрашивал. И только возникала хоть какая-то тень отказа, он начинал упрашивать. Трогательно, нежно, но даже этой элегантности было трудно отказать. Мэри скрепя сердце согласилась. Ей было не по себе ходить хвостиком между дядями, «которые снимают кино», она не видела никакого смысла ей быть там, она не хотела быть просто «плюс один».       И ей все еще нужно было работать. Пока они успели разгрести первый этап скопища материалов с Норой и перешли в фазу, которую, впрочем, можно было растягивать по удобству. Вудс отпустила Холли с богом. Придя в кабинет своего начальника на основной работе, она уже не ждала такой легкой развязки. Начав долгое обстоятельное объяснение, уходя во все детали от неопределенности сроков отъезда до оставляемой работы и уже надеясь как на высшее благо на ограниченный сроком отпуск, Мэри все же получила неожиданный для себя ответ.       – Да лети куда хочешь. До тех пор пока ты присылаешь статьи в штатном режиме, ты мне в офисе не нужна, – рассмеялся статный мужчина, начинавший седеть. – С квартальным отчетом без тебя справимся.       Холли тут же рассыпалась в благодарностях и побежала готовить вещи из своего кабинета к отъезду. Пока она складывала листы и самые нужные книги в отдельную стопочку, каштан, должно быть, с интересом наблюдал подобную картину. Во всяком случае, Мэри ласкового на прощание улыбнулась ему, когда уходила из кабинета последний раз перед отпуском.              Уже через полторы недели и полдня от нежданного звонка к дому Мэри Холли подъехал Астон Мартин цвета гринвуд и два раза весело прогудел.       – Иду, – раздался голос из окна.       Томас вышел из-за руля, облокотился о крышу автомобиля и раскурил сигарету. Он успел сделать две затяжки, как распахнулась входная дверь и Мэри появилась с таким знакомым чемоданом. Маккензи не задумываясь бросил сигарету, потушив её каблуком ботинка, и бросился вперед, легко залетая на три маленькие ступеньки крыльца, ловя руки Холли, которые та протянула вперед, смеясь такой прыти.       – Доброе утро, птичка моя, – с хитрой улыбкой произнес Томас, весь вытягиваясь, разводя руки Мэри в стороны, заставляя её этим податься вперед.       – На птице мы сегодня полетим. Пусть и на железной, – хмыкнула та, подставляя щеку для очередного поцелуя, которого так жаждал всем своим видом её спутник.       – Не отнекивайся, – уже куда удовлетвореннее ответил Том, пропуская Мэри вперед и подхватывая её чемодан, чтобы отнести к машине.       – Значит, на этом катаются популярные писатели? – спросила Холли, закрывая входную дверь дома.       – Тебе не нравится? – тот вскинул на нее лукавый взгляд.       – Отнюдь, – Мэри оглядывала машину, садясь в нее, пока Том держал ей дверь. Когда и он сел в водительское кресло, она добавила. – Да я ничего и не смыслю в автомобилях. Что это за марка? Я понимаю только то, что это не Купер.       Маккензи рассмеялся, трогаясь с места.       – Ты права, не Купер. Это Астон Мартин.       – Очень миленько.       – Спасибо.       – Не за что. Мы же сразу в аэропорт? – вдруг поинтересовалась Мэри.       – А тебе куда-то нужно?       – Нет, но просто ты поздно.       – Я, как мы договаривались.       – Но мне как-то кажется, что времени у нас впритык, – та сосредоточенно смотрела на наручные часы.       – Не переживай об отбытии, – уверил её Томас, делая очередной поворот. – Самолет частный, без нас не улетят.       – Частный? – изумилась Мэри. – Почему ты мне не сказал?       – А это что-то категорически меняет? На самом деле, я просто сам об этом узнал сегодня утром.       – Организация у киношников, конечно, на уровне, – то ли в прямом смысле, то ли с иронией вздохнула та.       – Имеют возможности.       – Я никогда не летала на частных самолетах.       – Должен тебе сказать, что разницы никакой. Та же тряска, те же стюардессы, тот же голос пилота по громкой связи.       – Но места, наверное, больше.       – А, – Томас махнул бы рукой, если бы не держал руль. – В этой клетке ничего разительно не изменит ситуацию.       – По-моему все равно лучше будет, – Мэри пожала плечом и рассеянно посмотрела в окно. – И... Том.       – Что, милая?       – Не гони так. Светофоры придумали, чтобы регулировать движение, а не развлекать тебя лампочками.       Маккензи на это ничего не ответил, только рассмеялся и чуть сбросил скорость.              Уже скоро – не без помощи быстрой езды Томаса – они были в аэропорту. Там они в каком-то смысле медитативно проходили всю необходимую регистрацию – потому что времени заняло немного, но через весь аэропорт они прошлись. Все это время Мэри не переставала издеваться над Томом, натянувшем на себя черные солнцезащитные очки. Маккензи с достоинством перенес все виды шуток от «солнце припекает, не подскажете, где оно?» до «ах! неужели это вы? Томас Маккензи! Оставьте автограф», и только на последней, интуитивно понимая, что где-то за поворотом их ждет съемочная группа, он с лозунгом «а ну иди сюда» сгреб особенно непоседливую Мэри в охапку и тискал до тех пор, пока она не потребовала пощады.       – Наигралась? – спрашивал он её, трепя по макушке. – М?       – Да! Все, все, – смеялась она.       – Теперь мир? – Том отпустил её.       – Ты что, боялся, что я буду шутить над тобой перед киношниками? – вдруг пришла к мысли Мэри, пытаясь убрать тот беспорядок, что устроил Томас. Маккензи стал помогать ей поправлять волосы – как мог, пусть и не слишком аккуратно, зато старательно.       – Нет, с чего бы, – он пожал плечами.       – Мне казалось, я зарекомендовала себя как само приличие, – Холли поймала его взгляд. – Не переживай, я лезть вообще не буду. Но пока мы же одни, – она улыбнулась и пошла вперед.       Расчет Томаса оказался верный – совсем через несколько шагов они наткнулись на высшие эшелоны команды, с которой будут работать примерно ближайший месяц.       – Ох, а вот и наша звезда! – встречал Томаса с распростертыми руками режиссер. – Мистер Везунчик.       – Всего лишь врожденный талант и благоволящие мне звезды, – с улыбкой шутил в ответ Маккензи.       – Ну, так и верю! Давай, пока ждем, самолет еще не подали. Ах, подождите. Простите мою грубость, мисс. Очень рад встрече, – Тони обратил внимание на Мэри.       – Взаимно, – Холли с достоинством и легкой ясностью в лице подала руку – как будто делала это каждый понедельник.       – Тогда прошу следовать за мной. Присядем, – Тони пригласил её жестом следовать за собой, и в лице, и в голосе демонстрируя заинтересованное удивление продемонстрированной Мэри манере.       Томас с жадной гордостью проследил эту картину. Черт возьми, он всегда это знал.       – Том, чего стоишь?       – Ах, иду, иду, – и он поспешил сорваться с места.       Далее, как в процессе ожидания, так и в начале полета следовала оживленная беседа мужчин о работе, о политике, о новостях искусства, и даже погоду не обошли стороной. Мэри была не единственной девушкой в кругу, но к остальным подойти не пожелала – пара из них были явно подружками кого-то из группы и вели себя соответствующе, а пара, очевидно, должна была работать наравне с остальными, но намеренно не вступала в разговор. Возможно, это даже были актрисы. Сама же Холли пару раз добавила несколько комментариев, когда мужчины обсуждали политику – что произвело еще бóльшее впечатление – но в остальном слушала.       И во время этого нахождения физически в самом центре обсуждения, но технически являясь всего лишь его наблюдателем, она неожиданно для себя обратила особое внимание на то, как вел себя Томас. Это был настоящий взрослый, серьезный человек. Он говорил с приятно спокойным темпом, ровным голосом, аккуратно шутил, красиво изгибая уголки губ, и смотрел чуть прохладным, но осознанным взглядом, когда говорил действительно неглупые вещи. От него исходила уверенность в сочетании с какой-то изысканностью, очарованием, причем таким, к которому он не прикладывал никакого усилия – это просто была часть его существа.       Этот мужчина был когда-то для нее картинкой в газете, смотрел с экрана телевизора. Это был тот человек, который когда-то с Джозефом пришел в её кабинет, и именно из-за всех этих искусственных, как ей тогда казалось, и выделанных манер она не воспринимала его всерьез. Но сейчас Мэри видела все это не как обертку, которая просто дорого продаётся, а как настоящего человека. Потрясающе красивого, потрясающе умного, потрясающе выдержанного. И сейчас этот человек не просто где-то есть, а сидит рядом и держит её за талию.       Как раньше она это не заметила? Ах, ну вы знаете эти лица влюбленных – они всегда такие... немножко смешные, глупые. Между собой они обычно играли и занимались чем-то несерьезным – даже если обсуждали Первую Мировую. А в той же Италии, в которой они суммарно провели вместе больше всего времени, их окружали сугубо друзья, в основном близкие, и расслабленная атмосфера – для Томаса точно, он же не работал в поездке. Хотя как-то написал сценарий. Но это, кажется, произошло еще около нового года?       А тут Холли увидела его с незнакомцами. Где он держал собственное лицо. А ведь он жил так. И её невероятно зацепило это. В этом образе – не конкретных словах, не конкретной внешности, нет, в чем-то между, в чем-то, что это все гармонизировало, может быть, это можно назвать поведением – она разглядела красоту, вызвавшую в ней всплеск, сравнимый с тем, как когда она первый раз увидела «Зонтики» Ренуара в Национальной галерее.              Сбить пафос этого очарования, это смешное чуть убыстренное отстукивание ритма девичьего сердца, смог лишь сам Томас. Когда самолет взлетел и прошло немного времени, Маккензи стал вести себя... хаотично.       Они сидели с Мэри рядом, на своих креслах. Холли читала. Маккензи курил. При этом общался с кем-то из команды, стоящим перед ним, облокотившись о соседнее кресло. Рядом с ним стоял блестящий стакан с виски. А второй рукой он держал ладонь Мэри.       Девушка категорически не могла понять эту усложненность окружающей среды, которую устроил Том, но особенно её беспокоила её же рука. Она была правая и была взята в плен. Попеременно Холли удавалось её вытянуть, но Маккензи каждый раз снова находил её и возвращал на место, которое ему хотелось. При этом ему же самому приходилось курить неведущей правой, и Мэри этому страшно удивлялась. Если бы не чужой разговор, то она бы попыталась об этом поговорить, но так не решалась.       Однако сам же этот чужой разговор смог помочь ей объяснить ситуацию хоть отчасти.       – Ам, Софи, – так звали стюардессу. – Принеси еще выпить, – попросил Томас проходящую мимо девушку.       – Хорошо, мистер Маккензи, – та состроила ему глазки и удалилась.       – Хорошо летится? – вдруг спросил, кажется, главный оператор. – У меня вот всегда в самолете начинает болеть голова. А вы в приподнятом настроении, – вставая, чтобы размять ноги, и подходя к Тому, отметил он. Все-таки, плюс частного самолета в дополнительном пространстве прослеживался.       – Ой, не подумайте, – отмахнулся с улыбкой Маккензи.       – Ну да, он тут при мне полпачки сигарет выкурил, – рассмеялся собеседник, до этого и все еще тут стоявший. – Как вы это переносите, мисс, я не знаю.       – Да ничего, я сама курю, – пролепетала Мэри, занятая тем, чтобы освободить свою руку. У нее чесалось ухо. И, если честно, это уже начинало её раздражать.       – Ничего такого в этом нет, – покачал головой Том.       – Ну, я так обычно веду себя, когда нервничаю.       – Мне кажется, все ведут себя так, когда нервничают. Значит, мой вывод был неверным? – спросил главный оператор.       – М-м... может быть, – улыбнулся Томас, делая очередную затяжку и бессознательно чуть крепче перехватывая в руке пальцы Мэри.       На этот раз она с глубоким, хоть и не излишне показанным удивлением посмотрела на этот жест. Том боится летать? Потому что по характеру того, как он хватает её руку, а теперь еще и дергает ногой – именно боится.       «Никогда бы не подумала...» – пронеслось рассеянное у неё в голове. В груди поднялось какое-то неоформленное сочувствие, и Мэри вернулась к книге. Это были недочитанные когда-то рассказы Томаса.              Через час пассажиры успокоились. Оставалось лететь еще столько же, а там еще ехать до отеля – можно было и поднакопить силы.       Маккензи уснул. Повернувшись к Мэри лицом и укутав это самое лицо по нос в свой же пиджак, он свернулся калачиком на кресле и тихо сопел. Холли почти не уследила за моментом, когда это произошло. Но картина её абсолютно очаровала – детская беспомощность и пролегшая под правым глазом складочка, отражающая взрослую озабоченность. Она поразглядывала его минуту и вернулась к чтению.       – Томас! А– Он что, спит? – раздалось удивленное восклицание от кого-то еще через почти полчаса. – Давно? – уже обращенное к Мэри.       – Ну, так, – просто ответила Холли и, когда увидела странное движение обращающегося, неожиданно для себя самой протянула вперед руку, как закрывая свернувшегося Маккензи. – Не надо. Не будите, – и уже потом добавила с улыбкой, убирая руку. – А то дымить сигаретами опять начнет. Так хоть дышать есть чем.       – Ну, и то верно. Летать нам недолго осталось, скоро его и так разбудят.       И визитер ушел. Как он сказал, так и произошло. Через минут десять прошла стюардесса, попросив пристегнуть ремни и прочее. Мэри разбудила Томаса нежным шепотом и аккуратным прикосновением к голове. Тот еле разлепил глаза и всю посадку, как сова, вертел головой, моргал и пытался прийти в себя. Зато уже больше не терроризировал окружающее пространство курением и собственной беспокойностью.       Только через много времени, где-то уже в более спокойной обстановке Холли не удержится от вопроса:       – Скажи, неужели ты боишься летать?       – М? – удивленно вскинет брови Томас, бесстрастно оставляя глаза полуприкрытыми, так маскируя расплох, в который его застал вопрос. – Из чего такой вывод?       – Из наблюдений по рейсу в Майорку.       – Ну... я немного нервничаю из-за перелетов, – скажет он об этом, как говорят о самой пустяковой вещи на свете.       – И как я не заметила это в тот раз, когда мы летели из Италии? – задастся вопросом Мэри.       – Кто знает, – непробиваемо скучливо ответит Том.              Но, уже возвращаясь к описываемому полету, наша команда уже спела приземлиться, быстро разобраться с багажом и направить свой путь к отелю. Дорога была вполне ординарная – в ней уже спала Холли на Маккензи, пока тот с очень сложным лицом что-то писал в блокноте.       Приехали в милый отель, располагающий всеми благами и находящийся на южном побережье. Томас и Мэри получили номер люкс и невероятно этим обрадованные бросились осматривать владения.       – Аха-ха, это все еще твоё везение, – хохотала Мэри, заходя в номер. – «Остался свободный люкс, если хотите – забирайте». Ну, ведь надо же?       – Если бы это было бесплатно, я бы разделял твой восторг, – улыбался уже вполне расслабленно и как обычно Том, впуская девушку внутрь.       – О, ну это того стоит. Я тебя об этом не просила, – Мэри сделала почти виноватое лицо, на секунду останавливаясь.       – Это моё решение, не переживай, иди внутрь.       – Пх, но все равно, «остался люкс». Вот же. А в древние времена слишком удачливых боялись. Им завидовали боги, – она остановилась у огромного дивана посередине гостиной и через плечо посмотрела на Томаса.       – Ну, я вроде не Поликрат, – хмыкнул он, подходя ближе.       – Ты выучил, как его зовут! Умница, – восхитилась Мэри. Она один или два раза упоминала этот миф, а Том запомнил имя. У нее самой ушло на это куда больше времени.       Маккензи лишь улыбнулся и втянул Холли в долгий поцелуй. Пару минут они просто стояли, наслаждаясь друг другом, пока Мэри не выскользнула из его объятий, чтобы осматривать номер. На стенах висели недурно выполненные репродукции известных картин, на тумбах стояли очаровательные вазы, на полу были расстелены ковры – в общем, люкс. И люксовая кровать. Холли с наслаждением плюхнулась на нее сразу же, как увидела.       – А какая мягкая! Прелесть, – радовалась Мэри. – Попробуешь? – обернулась она на Томаса, стоящего в двух шагах... и тут же осеклась.       – Ты уверена? – спросил он, имея ввиду немного другое, тем не менее, подходя ближе и садясь рядом.       – М, я не... – Мэри как-то мгновенно растерялась.       Они еще ни разу не ночевали вместе... и вроде как пока не планировали?       – Я не настаиваю. Кровать твоя – я лягу в гостиной, – улыбнулся Томас.       – Это... очень мило, – кивнула Мэри. Она не хотела испытывать вину по поводу того, что не имела потребности в этом. Даже если бы они просто спали рядом. Ей не было это нужно. Когда-нибудь потом она пожалеет, что истратила свои полгода не на максимум, а сейчас все еще можно поменять – да хоть завтра.       Вдруг у входной двери раздался шорох. Оба одновременно обернулись.       – Ваши чемоданы, – крикнул внутрь коридорный.       – Пойдёмте ужинать, – добавился еще один специально дурной голос.       Мэри и Том одновременно посмотрели друг на друга с изумлением – и прыснули. Похоже, один из актеров пригласил их к общему застолью. Томас быстро передал чаевые коридорному, Мэри мгновенно поправила прическу, и эти двое отправились в местный ресторан. Оба чувствовали какую-то рифму с их итальянской поездкой – и это их страшно веселило.       Вечер прошел приятно, за каким-то таким же разговором, но уже более техническим, о работе и о том, что они будут делать в ближайшие дни. Все обещало очень приятное и интересное путешествие. Мэри с каждым разом с бóльшим интересом посматривала на Томаса, находя в нем все больше граней, вместе составляющих нечто все более и более интересное, а тот, в свою очередь, все больше утверждался в мысли, что дела идут как надо – во всех отношениях.              Через пару дней уже начались серьезные съемки – до этого группа колесила по побережью, подыскивая необходимые локации. Это было так прекрасно, что Мэри даже жалела, что этот этап кончился.       Здесь, наверное, читателю будет интересно узнать, что же за сюжет написал Маккензи? Постараемся изложить в двух словах.       Главной героиней была простая девушка, имевшая какую-то неизвестную для зрителей трагедию дома – или что-то с семьей, или с собственной жизнью, или с любовью – на последние деньги она покупала билет в Пальма-де-Майорку, чтобы на пару недель забыть обо всем и сжечь, таким образом, мосты. Вторым действующим лицом был молодой актёр – красавец, звезда, прилетевший просто отдохнуть.       Девушка в своем отпуске просто наслаждалась жизнью – гуляла на закате по пирсу, читала книги на пляже, ходила по местным магазинам и ресторанам. Они с актером жили в одном отеле, и, увидев её несколько раз, он решил подойти познакомиться. Его заинтересовало то, что та никак не обращала на него внимание, в отличие от остальных девушек. И она довольно определенно ему отказала, оставив в глубоком недоумении. Остальная часть фильма была направлена скорее на созерцательность и диалоги, чем на цельный сюжет.       Девушка заводит крепкую дружбу с владелицей одного небольшого кафе вблизи отеля, и много сцен было посвящено просто тому, как они разговаривали о жизни. В других сценах актер пытается у этой владелицы кафе что-то узнать про девушку или с этой девушкой поговорить. Пару раз у них случаются короткие встречи. В другие моменты нам показывали бурный и яркий быт актера в сравнении со спокойным и иногда немного грустным настроением главной героини, гуляющей по городу, чтобы, например, купить продуктов. В концовке, которую изначально написал Томас, все заканчивалось тем, что девушка просто улетала домой, а актер оставался с осознанием, что она ему понравилась, может быть, чем-то зацепила, но ничего больше он сделать не мог.       По настоятельной просьбе Тони – а, можно быть, ультиматуму – концовка была переписана. Теперь, все заканчивалось поцелуем главной пары и их прогулкой по пляжу в лучах заката. Томас был не вполне доволен, но не жаловался – все-таки его сценарий берут в кино. Это была уже пятая попытка в его жизни оказаться экранизированным – именно так у него появились друзья режиссеры – но только первая удачная. Чтобы завести киномашину и, к примеру, оказать на Майорке, пришлось и самому финансово вложиться, помимо того что и Тони, загоревшийся идеей, тоже подкинул деньжат. Это маленькое воплощение мечты в жизнь должно было изрядно вытрясти его карманы, но ему было все равно – в этом вопросе он не рассчитывал на свою счастливую звезду, полностью полагаясь на себя.              Итак, первый день съемок не совсем ровно относительно сценария был посвящен одной из сцен в кафешке – а именно первому посещению главной героини этого места и знакомству с владелицей. Роль владелицы играла настоящая хозяйка того кафе, которое они арендовали на неделю, чтобы отснять все тематические сцены.       Томас пришел с Мэри почти вовремя – в первый день начинали щадяще после сиесты. Он сразу поспешил к Тони, утягивая Холли за собой.       – Добрый день, – вежливо поздоровался Маккензи.       – О, добрый, – они пожали руки. – Мы пока расставляемся, это недолго. Ну что, ты уже решил, как будешь меня терроризировать? – улыбнулся Тони. Больше всего его смущало то, что кто-то будет вмешиваться в его творческий процесс. Но ничего не поделать, держать слово нужно. Карточный долг – это святое.       – Ой, да мне пока скорее все равно, как ты захочешь поставить камеру, или кадр, или чем там режиссеры занимаются, – довольно спокойно ответил Томас, осматриваясь по сторонам. – Меня больше всего интересуют актеры. Это же я писал сценарий.       – Ах, ну если так, иди к Луизе. Её там гримируют где-то в подсобке вместе с Селией, – так звали владелицу кафе.       – Ага, понял, – Томас дернулся вперед, продолжая бездумно держать Мэри за руку, но та не пошла за ним.       На инстинктивном уровне ей казалось, что там, в импровизированной гримерке, будет что-то, что она не захочет видеть. Просто Маккензи будет многословно объяснять мотивацию персонажа в конкретной сцене, но... непонятно, не хотела ли она видеть, как это будут слушать актрисы, или с каким лицом будет говорить он. Может быть, даже что-то более неопределенное и высокое – в формате того, что он будет делиться глубиной персонажей, живущих в его голове, рассказывать принцип работы чего-то, что вышло из него, как когда-то, больше года назад, он рассказывал Мэри, в тишине ее кабинета.       Тем не менее, она решительно встала на месте.       – Том, я, наверное, тут погуляю пока, – мягко улыбнулась она.       – Да, хорошо, – кивнул он и ускользнул.       В целом съемочный день в тот раз прошел спокойно. Производство только налаживалось. Тони всю свою творческую энергию направил на оператора в попытках подобрать интересные ракурсы, а Томас носился с актрисами. Он хотел сразу же определить их в правильное русло, чтобы потом не повторять одно и то же. В целом же, конечно, не наседал и не требовал, чтобы девушки играли что-то четко определенное, что существует только в его голове. Но парочку раз Маккензи все же просил остановить процесс, устраивая паузу на объяснение того, что именно ему не понравилось, на тет-а-тет с актрисами, а затем отрывок переснимали.       Мэри поначалу слонялась по кафе, переговаривалась о чем-то с осветителями, а оператор даже дал ей посмотреть в камеру и подвигать её. Но это все быстро ей наскучило. Она удалилась в крайний свободный угол, достала книгу и продолжила читать. Когда начались непосредственно съемки, Холли снова оживилась, подойдя к Тому, чтобы постоять около него – а ему поставили стул прямо рядом с режиссерским, поэтому было на что посмотреть. Но двадцати минут наблюдений ей хватило, чтобы вновь ретироваться на стул к книге – то был какой-то смешной детектив, и его сюжет был куда интересней.       Стабильно её внимание приковывал только Томас в те моменты, когда он начинал принимать активное участие в процессе, идущем на площадке – что-то вещал, смеялся с Тони, останавливал съемку и так далее. Мэри впервые увидела его по-настоящему за работой – когда он серьезно отвечал за происходящее. Оказалось, что Маккензи в принципе не свойственно церемониться. Он не грубит, но и не рассыпается в изысканных фразах, если его не удовлетворяет качество. Очевидно, его можно было оклеймить перфекционистом с реалистичными ожиданиями. На условной площадке он не метался и был прохладен ко всем, так как сосредотачивался на работе. Холли наблюдала за этим с глубоким удивлением и пообещала себе с Маккензи больше никогда не работать. Она все никак не могла понять – это было с ним всегда и, когда они писали вместе, он сделал для нее исключение, или все так поменялось, и её тогда пронесло? Разбираться в этом на практике она точно не хотела.              Позже, когда почти все было снято на тот день, а Томас, очевидно, почувствовал собственную бесполезность в дальнейшем процессе, он устало вздохнул, встал со своего места и пошел к Мэри. Наверное, первый раз за сегодня.       – Ну как ты тут? – спросил он, садясь на корточки около её стула.       – М, – она подала неопределенный звук и пожала плечами.       – Что читаешь, – Маккензи потянул край её книги вверх, чтобы посмотреть на обложку. – Детектив?       – Мгм, – она вдруг крайне лукаво улыбнулась. – Хочешь посмотреть, как я читаю?       – А чем ты можешь удивить? – Том вскинул бровь вверх.       Мэри перелистнула несколько страниц и показала ему разворот – он весь был усыпан карандашными рисунками.       – Ничего себе, – восхитился Маккензи, беря в руки книгу с явным интересом разглядывая картинки. – Человечки, камеры... а это что, Тони? – спросил он, тыкая в один из набросков на полях.       – Да, он, – чуть ли не смеялась Холли. – А это... – она перевернула на страницу назад. – Ты.       – Я? – еще более восхищенно воскликнул Том, вглядываясь в очень быстрый и легкий набросок. – Ну ты даешь. Я не знал, что ты так хорошо рисуешь.       – А ты видел хоть, как я рисую?       – И это я тоже не видел, – ответил Томас, отдавая книгу обратно, и встал. – Я хочу, чтобы ты еще меня нарисовала.       – Нет, меня к этому подтолкнет только крайнее отчаяние. Я не люблю рисовать знакомых. Они получаются непохоже, а это всегда обидно.       – Ничего подобного. Да и если непохоже, где тут обидное. У тебя есть блокнот? А то в книгах рисовать круто, но как-то странно.       – Не-а. Ну, то есть, блокнот есть, но он для работы.       – Хочешь, я тебе куплю. И карандаш какой-нибудь дорогой, красивый. А не с барной стойки.       – Чего еще.       – Куплю, в общем, – Томас как-то воровато осмотрелся по сторонам, а потом вдруг нагнулся к ней. – Хочешь, сбежим отсюда?       – Да, – глаза Мэри мгновенно загорелись азартом.       – Тогда пошли, – Маккензи выпрямился и подал ей свою крепкую руку.       Холли быстро ее схватила, поднялась, взяла сумку, и они аккуратно выскользнули из кафе.       Мэри настояла на том, чтобы пойти на пляж, подальше от капиталистической цивилизации – потому что Томас рвался в город то за покупкой ей блокнота, то за фруктами, то еще за чем.       Когда они вышли к воде, был самый закат. Нежно-оранжевые лучи раскрашивали облака, берег, воду и кроны деревьев. Было тепло, пахло отдающим дневной жар морем. Просто идя по песку берега, они нашли ту часть пляжа, где нельзя было купаться и на которой было замечательно мало людей – только кто-то вдалеке по одному или по двое. Холли и Маккензи шли, держась за руки, и обсуждали сегодняшний день.       – Как тебе работалось? – спрашивала Мэри.       – Ну, ничего так. А что?       – Непривычно было тебя видеть... в деле. Не ругаешься на актрис?       – Ах, ты про то, что я их поправлял. Да что в этом такого? Наоборот, я счастлив, что у меня есть эта возможность. Если бы я не выиграл её в карты, я бы все равно притащился бы сюда и вербовал актеров так, как мне нужно. Просто более скрытно, – рассказывал Томас, подставляя лицо закатным лучам. Сейчас его волосы на просвет переливались еще более золотым оттенком.       – Тебе так нужно, чтобы все было по-твоему? – поинтересовалась Мэри, разглядывая его.       – Возможно. Просто я давно об этом мечтал.       – О кино?       – Мгм.       – А почему ты не захотел стать актером с твоими амбициями?       – Да как-то никогда об этом не думал. Мне пришла в голову идея кино только когда я уже начал писать. И, наверное, логично, что я стал думать о роли сценариста? – лукаво прищурился он.       – Наверное, – согласилась Мэри, отвернув голову, рассматривая птиц, прыгающих по кронам деревьев. Но вдруг снова посмотрела на него. – А разве ты не хотел быть актером в детстве?       – Эй! – рассмеялся он. – Ну... было такое, не скрою. А кто не хотел?       – И ты не вспомнил об этом при выборе профессии позже? – продолжала поражаться Холли.       – Так сложилась моя жизнь, не переживай, – Маккензи чмокнул её в лоб.       – Ну, это же так удивительно, – улыбнулась Мэри. Ей действительно стало интересно разобраться в том, кем был Томас Маккензи. Она поняла, что, кажется, ни капельки себе его не представляла.       – Знаешь, что действительно удивительно? То, что мы идем сейчас вместе по пляжу Майорки, со съемок фильма по моему сценарию, и я держу тебя за руку.       – Ой, – Мэри закатила глаза.       – Да, – довольно кивнул Том.       – Началось.       – Опять.       – Ну не надо этот свой романтизм включать.       – Почему?       – Не люблю.       – Почему! – рассмеялся Томас. – Все любят, а ты не любишь.       – Только не надо про всех. Тебя из крайности в крайность шатает.       – О-о, ну не злись, – он обогнал Мэри, останавливаясь перед ней и заключая в объятия. – Я просто... в каком-то смысле рад быть здесь с тобой. Я имею право тебе это сказать.       – Это можно сказать этими простыми словами и не изгаляться, – с легкой укоризной посмотрела на него Холли, кладя руки ему на плечи.       – Мисс холодная краса, одинокая коса, – что-то сплел из слов Том и стал щекотать Мэри.       Та рассмеялась и стала извиваться в его руках, продолжавших держать её. И даже несмотря на то, насколько бы Холли не была сейчас отвлечена, у нее из головы не выходило то, какими глазами на нее смотрел Маккензи – замершими в улыбке, а от того немного стеклянными. Добрыми, да, конечно. Но чуть стеклянными.       И было так хорошо в тот момент. Им обоим. Было легко, так спокойно.       Шуточная схватка закончилась примирительным поцелуем. Солнце село, начались сумерки, пока еще очень светлые. Они направились домой, по-прежнему держась за руки – Томас так забавно это делал. Как бы небрежно, как будто не обращал на это внимание, но все равно крепко.              Следующие дни проходили примерно в таком же формате. После завтрака все отправлялись на съемочную площадку. Там, пока готовилось оборудование, Томас готовил актеров, вкратце объясняя им их задачу. Постепенно девушки-актрисы начали относиться к мистеру Маккензи с небольшой робостью – они были не звездами первой величины, кто-то вообще не был актрисами, и уровень проработанности запроса, который предоставлял им Томас, был для них впечатляющим. Впечатляющим было и то, что этот запрос нельзя было проигнорировать – интерпретировать, использовать, обыграть, но никогда не пропустить мимо ушей. Тот на каком-то животном уровне считывал, когда его не слышали и именно делали как попало.       С актерами-мужчинами все было чуть сложнее. Актеры второстепенных ролей в целом не должны были делать ничего сложного, и с ними все шло гладко. А вот актер главной мужской роли – он пытался намеренно играть в самостоятельность. Он или спорил с Маккензи, или выдавал отсебятину. Причем такую, что даже Тони не нравилось. Но с ним война продлилась недолго. Уже через пару дней, когда тот понял, что просто не прогнет своё видение, стал идти на сотрудничество.       Мэри во время съемок обычно сидела где-то рядом, никак не показываясь в процессе – за это её любили киношники. Её умиротворенная скука была крайне уютна, и к ней всегда можно было подойти за приятным разговором в перерыве. Первые дни она читала, потом Том все же уговорил её рисовать на площадке – все такой же импровизированной – так что по итогу, вечерами, перед сном Холли показывала Томасу все свои наброски с комментариями. Когда она немножко попрактиковалась и осмелела, эти рисунки выходили даже на всеобщее обозрение и шли по рукам во время совместных ужинов в конце тяжелого трудового дня.       Свободного времени особо не выдавалось. Томас отчаянно хотел проводить все время на площадке, только под конец дня ускользая на полчаса-час раньше. Разве что Мэри могла иногда отойти в город за покупками, но все равно возвращалась к остальным на съемки. Их жизнь на Майорке во многом была похожа на их существование в Италии, только было больше людей, общая работа и еще меньше времени в тишине и безделии. Маккензи был этому только рад – он чувствовал себя как рыба в воде. А вот Холли не была уверена, что это все было ей по душе. Но успело пройти только около недели этого темпа, и она не начинала думать о смене тактики.              Как уже было упомянуто, ужинала киношная команда вместе. Это стало железной традицией, как в Спарте, со второго или третьего дня от прибытия. Нередко так происходило, что избранная компания оставалась сидеть дольше обычного, переходя от вина «для того, чтобы быстрее заснуть» к чему-то покрепче и поприятнее. Иногда в их числе был и Маккензи – примерно раз в несколько дней, то есть, суммарно раза два-три за все прошедшее время. Холли преимущественно игнорировала такой вид проведения досуга.       И вот одним таким же вечером, когда технически ужин был закончен и все перетекало в собрание полуночников, Мэри сидела рядом с Томасом и скучала. В разговоре она не участвовала просто потому, что было понятно, что это разговор, в котором не ждут её слова – влезать и не следовало. Пить в тот день она не хотела, поэтому, посидев еще немного, она шепнула на ухо Тому, что уходит в номер, и попрощалась со всеми, пожелав им хорошо отдохнуть и передать привет от нее первому петуху, которого они застанут. Уходя, она поняла, что забыла спросить, сколько еще планирует сидеть Томас, но решила не возвращаться.       В ту ночь ей не удавалось уснуть. Мэри пришла в номер, умылась, переоделась и села немножко поработать, чтобы дождаться, когда к ней придет сонливость. Но та все не шла, не шла – она решила лечь так. И все равно ничего не выходило. После двух часов ночи её стали посещать мысли о Томасе – где он был? Ну, то есть, понятно где – в ресторане. Видимо, остался полуночничать. Но ей казалось, что он еще ни разу не приходил позже полтретьего.       Провалявшись с этими мыслями еще с полчаса, она решила пойти проведать его. Все равно делать было нечего, а, может быть, там бы её угостили вином. Накинув на себя первое попавшееся под руку, но более-менее приличное, она спустилась вниз. Когда Холли вошла в ресторан, то сразу направилась к знакомому столику... но никого не нашла. Официанты подсказали, что компания направилась в люкс актера, исполнявшего главную мужскую роль. Что ж, теперь её ночной визит выглядел немного более странно, но Мэри все равно решила пройтись.       По странному стечению обстоятельств, Холли подошла к нужному номеру ровно в тот момент, когда кто-то из компании выходил оттуда в коридор – они поздоровались, перекинулись парой слов, тот ушел спать, а Мэри тихо проникла внутрь. Тут же ей в нос ударил специфический запах, а следом приступы истерического хохота из соседней комнаты. Ей нетрудно было догадаться, что шайка решила продолжить приятный вечер косяками с марихуаной. Но это как-то смутило девушку. Коротко скользнув взглядом по картине соседней комнаты, она не увидела ничего интересно – парни, сбившиеся в круг, курили, смеялись, наверное, о чем-то говорили. Ей не захотелось к ним присоединиться – она вновь почувствовала, что будет там совершенно лишней.       Холли вышла и направилась в свой номер. Как пришел Томас, она не услышала, видимо, уснула раньше. Утром она нашла его спящим на диване в довольно идиллической позе – но лежащим в верхней одежде. Ей хотелось думать, что он так устал, что решил пренебречь удобством.              После этого случая быт компании, снимающей кино на Майорке, приобрел новый оттенок. Как самый основной маркер – творческий костяк съёмочной группы стал более... расслабленным. Актеры оставались в тонусе, держа лицо перед камерой, а вот лица за камерой стали куда дружелюбнее.       Очевидно, кто-то из располагающих средствами и знаниями закупился травой, и таким образом она попала Тони и Томасу, а так же к нескольким другим людям. Тони, выкуривая косяк, мгновенно становился органичен в своем образе. Мысли текли чуть более вяло, настроение улучшалось и работа становилась удовольствием – даже камера начинала снимать лучше.       Томас сначала курил осторожно. Нельзя было отрицать, что на съемочной площадке он беспрестанно переживал за процесс. Поэтому траву ему посоветовали как хорошее средство от стресса. Он сам уже знал её эффект. В этот период Мэри в принципе не нравилась сама тенденция, но она не имела ни малейшего основания высказывать какие-то недовольства. Из общего образования она знала, как марихуана влияла на человека, знала, что та была практически безвредна, и так как в целом настороженный Томас делал это аккуратно, у Мэри не было настоящих причин для беспокойства. Не скажешь же ты ему в лицо – «из-за того, что вы все курите траву, я чувствую себя здесь лишней».       Но позже, когда Томас освоился, он стал использовать марихуану больше. Наверное, он понял, что та никак не влияет на качество работы Тони, а следовательно, следить за этим и ограничивать его нет смысла – а зачем тогда самому стесняться?       После раскуривания косяка Маккензи становился добродушным, чуть одутловатым и медлительным. Его лицо приобретало забавно расслабленное выражение лица, как будто его только что разбудили, а между ними с Тони не прекращалось глупое хихиканье, которое иногда приходилось останавливать кому-то из съемочной группы. И где-то в этот момент терпение Мэри лопнуло.       Она прекрасно отдавала себе отчет в том, что это курение было частью ритуала, атрибута творческого процесса, что оно наверняка действительно помогало Тому справляться со стрессом и что вообще это было им приятно. Но Холли не хотела это одобрять и решать своё недовольство самым простым способом – пробовать самой. Не хотела делать просто это действие, не хотела делать это и из-за давления окружающей обстановки. И самое главное: она понимала, что даже если бы она закурила бы вместе с остальными – она все равно была бы лишней на этом празднике жизни. Она была лишней изначально: на съемках, отсаживаясь в самый дальний угол с книжкой или карандашом, за столом, где просто смотрела на окружающих, и в жизни кино. Она была просто «плюс один». И она это знала, она с этим сюда и приехала. Но теперь она стала лишней даже для того, чьим «плюс один» она была. И вот это уже было безумием.       Томас просыпался, завтракал – в это время они еще могли поболтать, просто по-человечески – раскуривал косяк и уходил на съемочную площадку. Прямо оттуда они уходили ужинать, а, как мы знаем, ужин, правда, теперь на постоянной основе перетекал в ранний завтрак. Маккензи стал окончательно забывать о присутствии Холли на съемках, если только она сама не подходила к нему в перерывах – тогда-то он был сама прелесть. В один момент Мэри просто перестало хотеться ходить туда – она и перестала. И видеть своего молодого человека стала только по утрам. А через пару дней такой жизни, она решила вставать и ложиться тогда, когда ей было удобно – и в тот день она не увидела его вовсе. Тогда она все для себя решила.              Два часа ночи. Томас возвращается в номер раньше, чем почти всю неделю до этого. Он немного выпил, покурил, ему хорошо, он отлично себя контролирует, но от недостатка сна на неделе захотел спать, «когда только началась ночь», как выразились его товарищи.       Маккензи открыл дверь ключом, зашел в номер и увидел свет, исходящий из спальни.       – Мэри, ты еще не спишь? – удивился он и подошёл ближе, чтобы заглянуть в комнату. Там его встретила картина, которую он точно не ждал.       Холли замерла, вскинув на него голову, а затем выпрямилась, сконфуженно складывая руки и поджимая губы, стоя у раскрытого чемодана.       Томас обескуражено заморгал, странно улыбнулся и спросил:       – Дорогая, а... что это? Ты что-то потеряла?       – Нет, – Мэри посмотрела на полусобранный чемодан. – Я хотела поговорить с тобой об этом утром. Может быть, пока оставим... – с трудом говорила она. Так вышло, что она не успела продумать, что конкретно планирует сказать, да и его не ожидала увидеть здесь сейчас. Поэтому теперь начинала переживать, чтобы не вышло некрасивой сцены.       – Нет, объясни мне сейчас, пожалуйста, – взгляд Томаса всё больше прояснялся, когда тот сделал несколько шагов внутрь комнаты. Кажется, он трезвел.       – Понимаешь... – начала Холли, подбирая слова. – Я... Мне позвонили по работе и вызвали. Сказали, что без меня не справятся... – это была ложь от первого до последнего слова. И если бы она была отрепетированной, то Мэри бы тут и остановилась, но испуг заставил ее добавить лишних слов. – Да и у тебя кино тут без меня хорошо идет, зачем мне оставаться, если...       – Как зачем? – вскинулся Маккензи. Он не понимал ситуацию и не мог ее контролировать – он нервничал. – Ты мне нужна.       – Нет, – с совершенно растерянной улыбкой ответила Мэри, все время пряча взгляд. – Тебе отлично и без меня, а мне тут как раз не... В общем, мне нужно работать, Том. Ты при деле, и я должна...       – Я не могу это понять. Как– Как они тебя отпустили в отпуск, если не могут без тебя справиться? – возмущался он.       – Том, успокойся, пожалуйста, – Мэри чувствовала, что не смогла бы вынести и секунды истерики от Томаса сейчас, поэтому жестом заставила его замереть и посмотреть на неё. – Это произошло. Это факт. Я уже купила билеты обратно на завтрашний день.       – Что? – вскинулся Маккензи.       – Ч-ш.       – Почему ты мне не сказала? – продолжал восклицать он.       – Это произошло сегодня днем, если бы у меня была возможность с тобой поговорить, то я бы это обсудила, – продолжала говорить она серьезным и очень спокойным тоном. – Но ты был все время занят, а это моё решение, и я имею на него право, – сейчас она начинала крупно жалеть, что тогда соврала. Выходило нескладно, да и врать в таком вопросе, в котором как раз нужно было все по-взрослому обсудить...       – Почему все время занят? Когда хочешь, тогда и подходи, как будто я в куполе... Господи, – похоже уже и Томас понимал, что момент истерики подкатывал к горлу. Даже несмотря на то, что сам он этого не осознавал, где-то на подкорке его сознания начинали плясать неприятные воспоминания из прошлого.       – Ну, вообще, технически, так и было, – вдруг очень активно, но не в претензию сказала Мэри в сторону. – Так, это неважно, – она подняла уже две руки в успокаивающем жесте и медленно подходила к Тому, чтобы положить их ему на плечи. – Ты ни в чем не виноват. Ты имел на все право. Я действительно поторопилась. Я, в каком-то смысле, за это извиняюсь, но... Пожалуйста, давай поговорим об этом утром. Я сейчас плохо выразилась в нескольких местах, мне нужно объяснить свою позицию, тебе свою... В общем, время будет. Пожалуйста.       Томас несколько секунд смотрел на нее исподлобья. Но потом глубоко вздохнул.       – Ладно, хорошо, – он поднял руки в воздух. – Утром так утром. Я сам хочу спать. Спокойной ночи.       Последние слова он говорил уже ретируясь к выходу, а когда вышел – закрыл за собой дверь. Мэри вздохнула и прикусила губу.       – Черт, – она прижала руку ко лбу. Вышло ужасно, но могло быть хуже.       На следующий день за завтраком разговор начал Томас с каких-то сложных и абстрактных мыслей о том, как ситуацию с работой можно было бы исправить, но от этих слов Мэри кинуло в такой багровый стыд, что она поспешила его остановить. Холли извинилась за небольшую вчерашнюю ложь и высказала настоящую причину её отбытия – она чувствовала себя здесь не на своём месте.       – Я хочу, чтобы ты знал, что за это время ты не сделал ничего... плохого. Просто в этой атмосфере мне нечем заниматься, я чувствую себя одинокой, но я и не хочу, чтобы ты как-то менял этот монолитный мир вокруг себя. Просто он создан не для меня, я в него не впишусь точно так же, как ты не впишешься в мой. Это ни плохо, ни хорошо, я никакого зла против тебя не держу, и, надеюсь, ты против меня тоже, – тут был хмурый, но честный кивок. – Но так будет лучше. Если я уеду. Я, допустим, отдохнула, но дальше мне тут просто будет плохо. Все.       Томасу на такую доказательную базу сказать особо было нечего. Он, сидя с невероятно задумчивым и чуть ли не суровым лицом, согласился с позицией Мэри и разве что поспрашивал про разницы сред. Тут Холли не удержалась от того, чтобы не упомянуть марихуану, и даже сболтнула свое настоящее отношение к ней.       – Вы когда её выкурите выглядите глупо. И хихиканье ваше раздражает.       Но потом еще тысячу раз повторилась, что не имеет никакого права его ограничивать в этом и говорит, так, мысли вслух.       – Но ты бы не хотела, чтобы я при тебе курил? – все же спросил он.       – Скорее... нет, – все еще очень аккуратно ответила та.       По итогу разговора они, конечно, расстались на консенсусе. Томас только настоял на том, чтобы вернуть ей деньги за билет, как компенсацию.       Оба были сконфужены ситуацией. Мэри ругала себя за то, что не смогла провести всю авантюру увереннее и холоднее.       «Ведь надо было просто сказать «До новых встреч». А потом вести себя так, как будто ничего не произошло. А я с ним, как с маленьким, сама же во всем этом запуталась. Что я строю из себя заинтересованного в конструктивных отношениях,» – сетовала она.       Томас же был глубоко поражен. Еще никогда в его жизни девушки рядом с ним – ни его, ни его друзей – не говорили, что жизнь бомонда им не по душе, «не их среда» и «им нечем заняться». Вдумайтесь – уехать с Пальма-де-Майорки, потому что стало «скучно». И даже суть замешательства составляло как раз не просто то, что он никогда не встречал такого поведения у девушек, но он сам поступил бы точно так же. С одной стороны, эта рифма его очаровывала, с другой – становилось еще грустнее, что им пришлось разойтись, в каком-то смысле, по его вине – ведь это он не рассчитал этот момент, не подумал о ней и так далее. И после он винил себя в этой ситуации с такой же исступленной настойчивойстью, с какой и её – пусть Мэри об этом никогда и не узнала.              Инцидент вышел странный, что уж тут говорить, однако после него они все равно спокойно продолжили вести свои личные жизни. Решение Холли было однозначно верным, что бы она ни думала о его исполнении. Приехав домой, придя на работу, все встречали её полушутливыми восклицаниями «А где обещанный месяц отсутствия? Две недели с хвостиком – это почти норма». Но ей несмотря ни на что было невероятно легче не чувствовать себя в зависимости от кого-то, кому она, в общем-то, не была нужна. Она с особой охотой – а для этого отпуск и нужен – принялась за статью, хотя её по-настоящему надолго не оставляла. А если говорить о Норе – та вообще с восторгом встретила новость о раннем прибытии Мэри. И это, на самом деле, её искренне поддержало даже лучше простого и уверенного подтверждения её правоты от Энн.       Томас же первые дни действительно шатался как в воду опущенный. Из чистого неоправданного максимализма он сначала попытался вообще перестать курить траву, но, поняв, что так только больше кидается на людей, сделал поворот на сто восемьдесят градусов и стал курить сильно больше.       В этот короткий период его драматичной фазы он даже звонил Джозефу, плаксиво докладывая ситуацию. Не вполне понятно, что им тогда руководствовало, но, быть может, поговорить о своей девушке с её же братом, а по совместительству близким другом было самым желанным для Томаса. В тот раз на трагические восклицания Маккензи о том, как он не понимает всю ситуацию, как его кинули и разве он был в чем-то неправ, младший Холли, без особого энтузиазма выслушав эти односложные перипетии, коротко ответил:       – Ты просто кретин. Предпочитающий думать о себе немножко больше, чем об окружающих.       Томас на такое резюме быстро стушевался. С одной стороны, прямота Джо, которую он использовал редко, но метко, всегда была чем-то, что он любил в своем друге. С другой – кажется, в этот раз она задела за живое.       Но, даже не смотря на промежуток отрицания, продлившийся два или три дня, Томас так же, как и Мэри, быстро вернулся к работе. Съемки были для него чем-то сверхважным, да и в компании киношников ему откровенно понравилось, поэтому остаток месяца прошел для него даже продуктивно.       По утрам – вновь раз в несколько дней – Маккензи и Холли могли созваниваться, обсуждать прошедший день и прочие мелочи. В день же прибытия киношников в Лондон – даже несмотря на то, что те самовольно задержались на Майорке на неделю после съемок – Мэри встречала Томаса в аэропорту с цветами. Вышла забавная сцена:       Мэри стояла в том пространстве, где встречают гостей, с аккуратным букетиком красных цветов. Когда появилась вальяжная группа загоревших киноделов, она крикнула и стала махать Томасу – тот, узнав её, кинулся вперед. Но увидев протянутый к нему букет, стал играть комедию: удивленно остановился, вопросительно указал на себя пальцем, уточняя, ему ли цветы. Когда Мэри рассмеялась и кивнула, он как-то наигранно застеснялся и только потом уже подбежал окончательно, чтобы заключить её в объятия.       – Я так рад, что ты здесь, – твердил Маккензи без конца, когда подлез под ограждения и уже беспрепятственно прижимал к себе Холли. – Так рад, рад.       – Ха-ха! Я рада, что ты рад, – смеялась та в ответ.       – А ты разве не рада меня видеть? – остановился он, чтобы заглянуть ей в лицо.       – Ну, так, – она лукаво подняла глаза вверх и в сторону. – До тех пор пока ты меня не раздражаешь – вполне.       Тогда он не мог обижаться на такую шутки даже понарошку и просто снова обнял её, глупо смеясь на глупую шутку.       Самым удивительным было то, что их никто тогда не сфотографировал. Пожалуй, или им повезло, или загар Томаса в сочетании с его модными темными очками сделал его почти неузнаваемым. Во время самих съемок – в тот промежуток, что Холли на них присутствовала – она, даже если и попадала на пленку, то была всегда или так далеко от Маккензи, или в таком расфокусе, что и думать было нечего. А так, на самом деле, никому до сьемок этого фильма никакого дела не было, кроме его создателей.

~

      Дальнейший быт нашей пары не сильно отличался от того, что они имели в конце марта. Разъехавшись по домам в тот день, они продолжили так же без ажиотажа, но миролюбиво созваниваться, чтобы знать, что друг у друга происходит. У Мэри в то время было меньше проблем со статьей и отчетами и больше свободного времени, но вот Томас перешел в рабочие настройки. Ему все еще нужно было писать для издательства – он обещал себе серьезно этим заняться на Майорке, но еле написал страниц десять.       Теперь, чуть ли не впервые за год, он заперся дома и бесконечно писал, выписывая стопки текста, отбирая лучшее, что-то переписывая и вновь закапываясь в четырех стенах своей крохотной квартирки – он не писал в ней так долго. Ведь сначала съехал к Дженни, потом уехал в Европу, и даже в тот месяц перед Майоркой, что был тут, старался проводить время у друзей. Обычно, в такое время он не особенно контактировал с миром – но для Мэри делал исключения. Сами регулярные звонки были для него чем-то новым, но он также старался чаще с ней встречаться и куда-то водить.       Первое время между ними витала неловкость инцидента в отпуске. Однако Холли все переигрывала – она не вела себя так, как будто ничего не произошло, напротив, её действия и слова вполне вписывались в тот тон, ту границу, что она провела тогда. Но Мэри не была холодна или груба. Она все так же немножко странно кокетничала, как месяц назад – как кокетничают люди еще не вступившие в отношения, желающие привлечь, но находящиеся на некотором расстоянии. Все это заставляло Томаса чувствовать себя спокойнее – он не думал, что от него что-то требуют, а значит, можно было расслабиться.       На самом деле, тогда Мэри начинала замечать очень странные тенденции в своих собственных чувствах. За их небольшое путешествие, уже второе, где они могли в исключительных условиях побыть друг с другом немного подольше, она начала проявлять все бóльший интерес к Томасу. Ей казалось, что она увидела в нем что-то новое, что-то более сложное – и это не было чем-то безусловно привлекательным или вызывало азарт, просто в этом чем-то новом она рассмотрела проблески немного другого человека. Мэри поняла, что познакомиться с Томом ближе может быть... как минимум увлекательно.       Но именно это изменение своего взгляда её немножко испугало. Она металась между линией поведения, не предполагающей сближения, но предполагающей легкий вход в отношения, их течение и выход из них, и прямо противоположным подходом. Это заставляло её поддерживать некоторую дистанцию, не мешающую адекватному и позитивному развитию межличностных отношений, но оберегающую её возможность выбора – быть в этих отношениях или нет. Совершенно интуитивно и абсолютно алогично, ей показалось, что если бы она еще немного стала бы изучать, понимать Томаса, очаровываться им, то она бы влюбилась по-настоящему. Или хотя бы достаточно сильно. Никаких гарантий на это не было, но играть с таким человеком в это ей пока не хотелось.       Маккензи же ощущал себя куда проще. Он не вдавался в подробности, оттенки. Он определенно чувствовал, что это та женщина, о которой он всегда мечтал, но одновременно не чувствовал божественного откровения, чувства, что вот она – единственная. На встречах он вновь стал вести себя очаровательно глуповато, как когда-то в их первые встречи, заключающиеся в том, чтобы Мэри рассказала ему «сказку». И такой менее серьезный, но более привлекательно упрощенный формат, в свою очередь, успокаивал и её.              Однако данный темп вновь продлился недолго – на этот раз, чуть больше месяца. В самом середине июня, за несколько дней до дня рождения Томаса Маккензи, Мэри Холли уезжала в командировку в Берлин на несколько недель на научную конференцию. Мэри долго и до, и после смеялась, что тот год выдался у неё самым путешествующим и насыщенным за всю жизнь. А вот Том искренне расстроился, что та не попадет на празднование его дня рождения. В качестве примирительного сюжета, было решено, что за день до отлета Мэри они встретятся и проведут очень тихое празднование – на пару часов притворятся, что важное число уже наступило. Томас только очень просил встретиться у Мэри дома – у него было совсем не празднично, а идти куда-то в публичное место очень не хотелось. Так и договорились.       В вечер, числа шестнадцатого или семнадцатого июня, Маккензи пришел весь красивый, с цветами и тортом. Холли, также специально одевшая нарядное платье, впустила его, смеясь, что он пришел в гости и с подарками по случаю, по которому дарить это все должны ему.       – Ну, согласись, вся ситуация в целом довольно странная – почему бы не сделать её чуть страннее? – улыбался он.       – Ты прав, – согласилась Мэри и поцеловала его в щеку, запуская внутрь.       В тот день Холли испытывала почти необъяснимую – как это всегда бывает – нежность к Маккензи. Возможно, её так растрогало, что накануне тот ужасно погрустнел из-за её отлета, а может быть, её зацепило то, что сразу после этого Том стал хныкать и сетовать, что так хотел познакомить Мэри со своими друзьями, родителями и прочей родней. Есть вероятность, что и подготовка подарка, это таинство дара, про которое антропологи писали целые исследования, объясняя его эмоциональную и психологическую важность, заставило Холли с особой теплотой относиться к своему гостю. Она решила сегодня дать себе слабину, не отдаляться, не отгораживаться, а... поиграть. Поиграть в заботу, в любовь. Один раз – без этого вся авантюра была большим пшиком.       – Так, ну что, пришло время открывать карты? У кого-то в этой комнате, представим, что сегодня, даже сейчас, день рождения, – торжественно произнесла Мэри, когда бутылка шампанского была открыта, торт разрезан, цветы покоились в вазе, а оба участника торжества разлеглись на диване в её гостиной и проболтали с полчаса о пустяках. В комнате горел уютный свет, было тихо.       – Ах, у кого же? У кого же? – картинно приложил руку к губам Томас.       – У тебя, – улыбнулась Холли, не выдержав этот маленький перформанс.       – Не может быть! Так неожиданно, я прямо не думал, что так скоро!       Мэри окончательно не сдержалась и расхохоталась, а Томас пустился за ней.       – Так, ладно, – наконец, выдохнула она. Маккензи аккуратно кивнул, показывая, то он готов вернуться в празднично-торжественный тон. – Вот, – Холли перегнулась через спинку дивана и достала симпатичную подарочную коробку с пышным бантиком и протянула почти имениннику. – Я поздравляю тебя с днем рождения. Наш маленький мальчик наконец-то добрался до моего возраста.       – Я недолго пробуду твоим ровесником, – хмыкнул Томас и уже нежно добавил: – Спасибо большое, – он принял подарок в руки и потянулся, чтобы поцеловать Мэри. Но та не дала этому продолжаться слишком долго и вернула его в момент:       – Развернешь при мне?       – Если тебе хочется, – кивнул тот, поставил коробку себе на колени и открыл крышку. Холли с глубоким удовольствием увидела, как он с интересом закусил нижнюю губу. У него вообще была привычка закусывать или облизывать губы во время разговора – её не переставало удивлять, как за такое не штрафуют.       В свою очередь, Томас с глубоким удовольствием увидел внутри коробки папку, небольшой конверт из плотно замотанной крафтовой бумаги и маленькую коробочку.       – Коробка в коробке, м? – тут же ухмыльнулся он, вскидывая взгляд на Мэри и поймав то, что она неотрывно смотрела на него.       – Достань её первой, пожалуйста, – тут же переключилась она, подсаживаясь чуть ближе и опуская взгляд на подарок. – Хочу начать с... приличного.       – А что будет дальше? Мне нужно начинать краснеть? – удивился тот.       – Нет, краснеть буду только я, – улыбнулась она. – Доставай уже.       – Хорошо, мэм.       Он аккуратно достал маленькую коробочку. Та выглядела довольно дорого. Подняв крышку, Томас увидел... галстук. Глубокого синего оттенка, на шелковой подкладке.       – Ого, – удивленно разглядывал он вещицу.       – Я долго советовалась со всеми, что можно подарить, и самым популярным вариантом стал галстук. Не очень оригинально, но зато выбирала я сама, – прокомментировала Мэри.       – Он очень красивый. Спасибо, – Маккензи поцеловал ее в щеку. – Я надену его на день рождения. Пусть все завидуют.       – Да ну, – Холли польщено склонила голову. – Давай дальше, что ли...       – Что мне брать? – тот смешно растопырил руки, готовый в любой момент кинуться ими в коробку.       – Папку. Идем по градации.       – Градации чего? – недоуменно ухмыльнулся он, доставая названный предмет.       – Смотря, как ты захочешь это интерпретировать. Ты же писатель.       – Ох, ну слишком большая честь, – отшутился он, открывая папку. Внутри его ждали аккуратно вырезанные листы и книга. Не разобравшись в листах, он сразу стал крутить в руках книгу, чтобы увидеть название – и понял сразу все. – Это твои рисунки! – воскликнул он.       Это оказался тот самый детектив и еще несколько страниц из блокнота, на которых были все – Томас, Тони, актеры и актрисы, звуковики, операторы, пальмы, море и все-все.       – Не может быть, ты просто так отдаешь их мне? – изумился он. Маккензи действительно очень любил разглядывать эти рисунки на Майорке – ему виделось в этом что-то даже более замечательное, чем просто фотография. Это было видение другого человека.       – Да, – кивнула Холли. – Очень лениво, но я вижу, что тебе понравилось.       – Мне очень да, – Том сидел с открытым ртом, перебирая в пальцах листы. – Это вообще...       – Вытаскивай последнее, – Мэри потрепала его по плечу.       На дне коробки валялся маленький конверт, обмотанный веревочкой. Довольно ловко развязав узел, Маккензи развернул бумагу и ему на ладонь выпала маленькая фигурка. Небольшой кусочек дерева, прямоугольной формы, с ручками, ножками и зубастой рожицей, кажется, улыбающейся.       – Это что-то вроде дракончика, – шепнула Мэри, ожидая реакцию Тома, вглядываясь в его профиль – тот выглядел совершенно изумленным.       Действительно, после подсказки стало понятнее, кто это такой был. Томас отмер и спешно перевернул фигурку. И в этом процессе встретили его очередные поводы для изумления – на спине у дракона отчего-то красовалось солнце, а снизу фигурки были инициалы, причудливо сплетенные в одну закорючку, но вполне читаемые – М. Х.       Маккензи в немом удивлении перевел взгляд на Холли, всем лицом передавая вопрос: «Это сделала...?».       – Это я вырезала, да, – чуть прикусив губу, улыбалась все больше и больше Мэри.       Томас в шоке просто открыл рот и снова посмотрел на лежащую в ладони фигурку.       – Черт, у меня слов нет, – наконец, сказал он. – Я просто...       – Я рада, – лицо Мэри светилось самым искренним счастьем.       – Нет, это просто сумасшествие. Как... Почему я знал про музыку, но до недавнего времени не представлял, как ты рисуешь, а теперь... это. Что я еще не знаю? Давай сейчас на чистоту, – вещал Том, улыбаясь в небольшом шоке.       – Это все, – рассмеялась та. – Тем более резкой я занималась очень давно, а это было сделано на коленке.       – На коленке? Боже, не шути так, – Маккензи потянул её на себя, утягивая в объятие. – Спасибо большое.       Холли, хихикая, крепко обняла его, а потом чуть заерзала, высвобождаясь, и села перед ним так, чтобы видеть его лицо.       – С днем рождения. Мое удовольствие – тебя порадовать, – она с лукавинкой смотрела в его глаза.       Томас сейчас был чертовски доволен, глядя на нее с невероятной теплотой. И теперь Мэри захотелось сказать главное.       – Я люблю тебя, – еще тише добавила она и утянула его в поцелуй.       – М! А скажешь еще раз? – он вдруг его разорвал.       – О, не наглей, – та взяла его за подбородок, аккуратно кладя большой палец в ямочку, и вернула к начатому.       Маккензи эти слова действительно удивили. В день признания они не произнесли священное слово «люблю», а когда долго разговаривали после в основном употребляли выражение «это чувство». В Италии исполненных нежностей диалогов они не вели за отсутствием условий. А с тех пор они разве что использовали «любимая» как обращение – причем Мэри никогда так не говорила – или бросали усеченное «люблю тебя» в конце телефонного разговора, как говорят родне. За все эти уже четыре месяца – эта цифра начинала больно резать Холли – их миновали тожественные обмены этой фразой в интимной обстановке. Их самих это глубоко поражало, но когда они прикидывали, то понимали, что все их отношения сводятся к неделе в Италии, где у них не было ни времени, ни возможности, суммарно семи-восьми коротким встречам в Англии, где они больше успевали поделиться новостями, и недели на Майорке, где романтика хоть и была, но такая робкая и постоянно на чужих глазах. Что ж, похоже, Мэри, таким образом, захотела разнообразить их со скрипом идущий роман.       Тот вечер кончился вполне спокойно. Они допили бутылку, почти съели торт. Маккензи подробно рассказывал о том, каким планировал празднество. Потом они коротко обсудили командировку Холли. Еще до полуночи они разошлись на крайне ласковой ноте. Том невероятно гордый ехал домой, поставив дракончика на торпеду и любуясь им.       На следующее утро Томас подвез Мэри в аэропорт, и они расстались на почти четыре недели, которые впервые выдались настолько долгими.              Вопреки обыкновению во время командировки они созванивались очень редко и коротко – то один, то другая не могли дольше. Только на день рождения Томаса они ранним утром довольно долго и нежно проговорили друг с другом – но это было в самом начале.       Холли по итогу отведенного срока провела время с пользой, выполнила все дела, за которыми её послали, посетила конференцию, но успела сильно устать. Германия не была её страной, а общение через незнакомого переводчика очень часто её расстраивало – как правило, потому что тот не работал как надо.       В день приезда Томас не смог встретить её в аэропорту, но она и не расстраивалась – эту работу вызвалась делать Энн. Ей так было даже приятнее – можно было всласть обругать немцев, незнающих английского, и понаехавших «ученых», пока её везли домой, внимательно слушая и сочувственно кивая.       Томас в это время сидел запертый дома. Сразу после размашистого дня рождения и дня похмелья, он вернулся к работе. Новелла шла совсем туго, и он уже стал задыхаться в написанных буквах и скомканных листах. Пару раз он выползал на какие-то встречи с друзьями, в клубы – атмосфера там всегда разжижала его мозги и давала глупую легкость. Но в этот раз это все меньше и меньше работало.       Если разбираться внимательно, то какое-то облако морока начало накрывать его еще с Майорки. Там он беспрестанно переживал за процесс съемок. Приехав домой, он стал мучить не идущий сюжет для новеллы, которую, в общем-то, писать и не хотел, но должен был – срок, поставленный издательством, исходил к сентябрю. И только окончательно заперевшись в доме, уже не отвлекаемый встречами с Мэри и друзьями, которым он был очень нужен весь июнь, или даже по нуждам монтажа – иногда ему звонил с этим Тони, и тот срывался неизменно с места как по команде – только когда это все прекратилось Томас стал как-то киснуть, хмуреть и злеть у себя в квартирке. А главное, почему-то, в голову опять настойчиво и не менее подсознательно полезли неприятные воспоминания или, вернее, ощущения из прошлого. Ах, если бы он смог тогда понять, что они, наверняка, являлись основной причиной ухудшения его состояния.              И вот, в один из дней после приезда Мэри в Лондон, она сидела вечером дома. Перебирала что-то на журнальном столике в гостиной – какие-то бумаги. Холли с сосредоточенным лицом пыталась их упорядочить и перебирала разные комбинации.       И тут позвонил телефон. Мэри вскинула хорошенькую головку, тряхнув черными кудрями, и поспешила подойти. Она ждала звонок от Томаса. Почему-то ей хотелось, чтобы он позвонил ей первый после её прибытия. Но понимала, что если не дождется – позвонит сама.       И вот Мэри сняла трубку.       – Алло. Мэри Холли. Слушаю.       – Добрый вечер, – раздалось по ту сторону трубки. Это был тот самый голос, который она ждала.       – Том! – радостно воскликнула она. – А я думала о твоем звонке. Я почему-то ждала, что ты позвонишь первый.       – Ну, вот он, я, – ответил он. Но в голосе совершенно не слышалось улыбки. Это показалось странным.       – У тебя все хорошо? Голос какой-то уставший, – спросила та.       – Со мной все в порядке. А ты, как я понимаю, хорошо провела командировку? – ответил Томас. И теперь Мэри поняла – в его голосе слышалась не усталость. Это была странная ирония.       – М? – в замешательстве заморгала Холли. – Я тебя, кажется, не понимаю...       – А я тут купил недавно газету. Там была статья про вашу конференцию, – тоном, в котором извивалась желчь, рассказывал Маккензи. – И такая больша-ая фотография английской делегации, где тебя лапает какой-то паренек.       Что.       Вопрос тупо треснул в голове Мэри.       – П-подожди. Ты про Джима? Про стажера у нас в журнале?       – А какая разница, кто он.       – Так, – Мэри выдохнула в шоке. – Он меня не лапал, просто встал на фотографии рядом.       – А куда он руку засунул, уж не... – продолжал холодно чеканить Маккензи, но Холли его перебила.       – Да за моей спиной он ее держал, даже не касаясь меня, – воскликнула она. – Вопрос исчерпан? Господи, что с тобой?       – А откуда я знаю, что ты мне не врешь? – процедил он. – Мне не даешь, но остальным–       Но ни продолжения фразы, ни ответа не последовало. Мэри положила трубку.       И нервно сглотнула. Она не имела ни малейшего представления о том, что произошло. Ей было почти страшно.       Минуту она стояла, тупо глядя в стену, не двигаясь. Телефон зазвонил вновь. Холли бездумно подняла трубку – и тут же пожалела.       – Что такое? Почему ты отключилась? – требовательно восклицал голос по ту сторону проводов.       Мэри на инстинкте сбросила звонок так быстро, как смогла. Кажется, её затошнило.       Она страдальчески скривила лицо и пошла на кухню – там с небольшим трудом открыла бутылку вина и налила полбокала. Проходя по коридору обратно, она снова услышала звон телефон и легким движением сняла трубку, чтобы, даже не поднося к уху, бросить обратно. В тот вечер звонки её больше не беспокоили.       Мэри прошла в гостиную, выбрала пластинку с джазом, выкрутила звук погромче и постаралась привести мысли в порядок. Это было трудно сделать в одиночестве, ей не помог заглушить беспокойство даже шум телевизора, поэтому, допив бокал, она все же набрала Энн, чтобы пересказать всю ситуацию. Райт была в шоке, но Холли сразу попросила её не ругаться, а лишь ответить на вопрос – это же была неправдоподобная претензия?              Следующее утро началось с очередного звонка. Мэри с непреодолимой внутренней тревогой подошла к телефону и заставила себя снять трубку – на свой страх и риск. Но ведь нужно же было вести нормальную жизнь? По утрам ей иногда звонили по работе.       – Доброе утро, Ми, – чуть озабоченно, но вполне приветливо раздался голос Джозефа.       Мэри не удержалась от того, чтобы глубоко вздохнуть и обратить глаза к небу.       – Доброе, Дуду, – ответила она.       – Как утро? Что-то пасмурно, не находишь? – продолжал деловито брат, но, кажется, он звонил не за обсуждением погоды.       – Да, что-то тучки. Может, дождь будет, надо будет прогноз погоды послушать, – в тон ему отвечала Мэри, проглатывая тревогу. Она чувствовала, как сердцебиение, так предательски участившееся в момент, когда зазвенел телефон, выравнивалось.       – Да, правильно... – Джо помолчал. – Слушай, я вообще звонил спросить кое-что, – добавил он чуть ли не смущенным голосом.       – Да, конечно.       – Мне вчера звонил Томас, ам... И говорил что-то очень несвязное и... И странное про тебя. Ты что-нибудь про это...? – еле формулировал он.       – Я понимаю, о чем ты. Да, мне вчера звонил Маккензи и говорил что-то такое же. Кажется, он хотел обвинить меня в чем-то. Но я не имею ни малейшего предположения, чем это поведение мотивированно, – чуть холодно, быстро и четко ответила Мэри.       – Ну, я могу предположить, что это могло быть мотивировано алкоголем, – вздохнул Джо. Он понимал в этом лучше сестры и мог считать по голосу разные степени опьянения. Кто знает, может быть, Томас мог ему и сказать что-то об этом. – Он еще все время говорил про газету... тебе тоже?       – Да. Про тот выпуск от восемнадцатого числа.       – Ах, вот про что, а то я-то... – забормотал Джозеф. – Хотя я все равно не понимаю, чего он там увидел.       – Правда же? – вдруг так наивно вскинулась Мэри.       – Абсолютно.       – Гм, спасибо.       – Так, в общем, я вчера никуда лезть не стал... Ты скажи, мне с ним поговорить? – спросил Джо. Ответов сестры ему хватило, чтобы понять, что с Томасом случился очередной припадок желчи. По некоторому опыту старших классов, он знал, что его друга иногда могло заносить с девушками – никаких излишеств, но так, как следует поругаться, обычно, на нервах. Джозеф всегда в таких случаях выступал в роли гонца, доставляющего извинения. Это состояние Маккензи было детским, крайне истеричным и, в целом, странным – он никогда не мог его мотивировать, каждый раз были разные триггеры, претензии, исходы, сами ссоры – но с годами оно потихонечку проходило. Однако, как сделал вывод Джозеф, не прошло окончательно. Рассказывать эту всю эпопею сестре он пока не был готов – ему нужно было удостовериться.       Мэри же не знала, что ответить. Она отчаянно сомневалась именно в своей позиции. Ведь это же её идея – начать эти отношения как чистое, приятное допущение. Склонять брата трудиться над тем, чтобы их мирить, противоречит самой сути предприятия. Чтобы действовать в рамках своего же принципа, она должна сейчас вежливо отказаться и дождаться, когда Томас сам придет с повинной – или, если этого не произойдет, все закончится сейчас. Пройдет что-то около пяти месяцев, она повторит судьбу Дженни – это категорически логично.       А разговаривать, стараясь бережно сохранить отношения – совершенно другая тактика, руководствующаяся другими целями. И, наверное, самое страшное для неё было сидящее глубоко внутри чувство, что она была готова руководствоваться этими целями. Насколько противно бы ей ни было, ей почему-то хотелось, чтобы Томас извинился, чтобы в её голове он снова стал обычным, добрым и по-хорошему дурным.       – Мэри? – позвал её Джо, выдергивая из собственных мыслей.       – А, да, – отозвалась она, приходя в себя. – Да, поговори с ним. Я... больше не хочу с ним общаться, – девушка отвела взгляд в сторону и посмотрела куда-то в окно. Как иногда слова могут вывернуть наизнанку настоящие мысли и чувства – думала она.       – Хорошо. Будет сделано.       – Спасибо.       – Тогда жди от меня вестей.       – Конечно.       – Не обещаю, что сегодня или завтра, но скоро.       – Никакой срочности.       Ложь.       – Отлично. Давай, пока.       – До скорого.       Мэри аккуратно положила трубку. Она чувствовала, что окончательно запуталась – а сейчас это было совершенно, совершенно не вовремя.              – Добрый день.       Короткий поцелуй в щёчки.       – Привет.       Мэри и Энн дежурно встречались во время обеденного перерыва, чтобы поболтать. Хотя бы раз в месяц это было делать необходимо.       Они сели в кафе – не в том, где Холли и Маккензи говорили о Джейн. У них было свое кафе, даже не то, в которое заходили Лиззи и Мэри за кофе или перекусом. Это было небольшое заведение всего столиков на пять, с самыми вкусными зернами в округе (как считала Энн), но главное – все окна, а их насчитывалось три – наполовину были закрыты цветами. Освещение оставалось хорошим, зато атмосфера была великолепной.       Подруги, сделав заказ, принялись обсуждать все подряд.       – Ты представляешь, я вчера сломала каблук, когда шла в офис, – рассказывала Райт. У них с парнем была схожая работа, но в разных компаниях.       – Это твоя пагубная привычка носить шпильки. Я говорила, что однажды это закончится плохо, – смеялась Холли. – Ну что, ты разулась на улице и пошла босиком?       – Все верно.       – Бедняжка, – с искреннем сожалением покачала головой та.       – Да подожди, не об этом. Пока я шла, целых две старушки покачали на головой, прям как ты, и попытались всучить мне обувь!       – Свою?       Энн рассмеялась.       – Нет. Я не знаю какую, но, очевидно, у них была.       – Мне тоже стоит начать носить с собой в сумке запасные балетки. Вдруг кому поможет, – задумчиво подняла взгляд Мэри.       – Носи. Хорошее дело, – шутливо-серьезно кивнула Райт. – Но подожди, это еще не конец.       – Тебя захотели подвезти? Господи, у тебя что, прям у дома каблук сломался?       – Почти! (Я про подвезти). Когда я заходила в офис, (у нас же там ступеньки, а по ним подниматься в колготках ужасно) ко мне подошел какой-то новый молодой охранник и предложил донести до лифта!       – Энн… – в шоке произнесла Мэри, готовая тут же расхохотаться.       – Если бы не Айвен, я бы согласилась, – гордо ответила та.       – А бы и с Айвеном согласилась, – хихикая, покачала головой Холли.       – А, кстати, как там твой? Ничего лучше не стало? – вдруг вспомнила Райт.       – Нет, – тут же совершенно серьезно ответила Мэри. – Джо взялся разгребать. Но я просто не хочу с ним разговаривать. И не буду.       – Ми, ну так брось его, что ты вправду. Но ты же этого не делаешь от чего-то. Со мной можно честно, – с огромным сочувствием сказала Энн, очевидно, желая вывести подругу на честную эмоцию или хоть совет дать.       – Я не знаю, я запуталась, – Мэри как-то брезгливо дернула рукой. – Все начало выходить из-под моего контроля.       – Ой, нюня, – улыбнулась Райт. Она , в своб очередь, всегда говорила Холли, что её привычка контроля выйдет однажды боком. – А ты хоть расскажешь, что начало выходить?       – М-м, – по-детски насупившись, Мэри отрицательно покачала головой.       – Личное – не публичное до такой степени?       – Я обязательно расскажу, но пока не хочу каркать.       – Твоё право.       – А как бы ты поступила на моём месте? – она вдруг вскинула на подругу ясный взгляд.       – Ну… – Энн почесала голову. – Я понимаю, почему просто так избавляться от такого парня тебе не хочется, да и ты говоришь, что он вроде тебе начал нравиться. Я бы, наверно, сходила к нему, поговорила бы, как смогла. Если бы он продолжил проявлять признаки неадекватности – до свидания, но если нет… М, – она пожала плечами. – Если ты готова его простить, то воспользуйся шансом. Наши христианские братья тебя бы очень одобрили. Тем паче ты говорила, что это все было скорее противно, чем оскорбительно.       – Сло-ожно, – вздохнула Мэри.       – Мда, я гляжу, творится чертовщина, – улыбнулась Райт.       – Чертовщина определенно творится, – Холли тоже улыбнулась, но закрыла лицо руками и замотала головой, как бы сбрасывая с себя все.              Через пару дней Джо перезвонил Мэри на работу. Был обед и судя по тому, как младший Холли говорил, он тоже был где-то, болтая по телефону между какими-то делами.       – Систр, он что-то совсем с ума сошел, – резюмировал Джозеф в первом же предложении. Его голос был свежий, бодрый и энергичный.       – Не пугай меня, пожалуйста, – тут же нахмурилась Мэри.       – Я имел в виду, что он на контакт не идет. Он сейчас знаешь, по духу ответов похож на Робинзона, который еще не нашел Пятницу. Я ничего не понял и даже не понял, договорились ли мы.       – Супер, – с раздражением выдохнула та и схватилась за переносицу.       – Смотри, я хотел тебе кое-что рассказать. Это... объяснит ситуацию отчасти.       – Ну, удиви меня.       – Значит, в старших классах... – и Джо, наконец, поведал ей ту «особенность» Томаса, о который мы говорили выше. Он вполне удостоверился, что это был именно тот случай. – Как-то так, – сказал он уже в самом конце.       – Да, господи... – так же раздраженно ответила та. Это только подтвердило её во мнении, что Маккензи явно был не тем человеком, с которым нужно было строить отношения.       – Ми, я ему еще перезвоню, а если буду рядом в ближайшие дни, то вообще зайду, – пообещал Джо. – Это лечится хорошим вправлением мозгов – я хватку подрастерял, но справлюсь.       – Джо, а может, не надо..? – Мэри прикусила губу. – Тебя заставлять еще за этим припадочным бегать...       – Не-не, мне совершенно не сложно, мне тоже есть ему что сказать. Всё будет, тебе только остаётся ждать доставку.       – Но, Джо, мне так неловко...       – Все в порядке! Не переживай, кот, – тот ласкового её обозвал, и раздался шум по ту сторону телефона. Кажется, его позвали куда–то. – Все, я побежал, до созвона.       – Спасибо, пока.       «Черт, ведь надо же так. У него пмс. У него просто гребанный пмс, а он в таком возрасте не может его контролировать. Чертово мужское племя, которое к чертям не хочет даже пытаться себя сдерживать. Потому что им все можно,» – взвинчиваясь с каждой секундой осознания ситуации, думала Мэри. Она с откровенной злобой дернула нижний ящик, чтобы достать и кинуть на стол пачку сигарет и спички. Раскурив первую сигарету, она поняла, что у нее нет даже пепельницы – но ей было настолько не до того, что она была готова скидывать окурки в форточку.              По итогу, Джозеф все же смог поговорить с Томасом. Мэри он доложил только то, что «мозги были вправлены» и Маккензи «приносит извинения». Старшая Холли искренне поблагодарила брата и попросила передать, что хочет слышать эти слова от Томаса. Все было устроено.       С этого момента началась странная череда звонков от Маккензи – примерно по одному в день, каждый раз в разное время.       Сначала это были холодные фразы, исполненные претензией, как будто его заставляли:       – Ну что. Теперь ты готова поговорить? Начнем с обсуждения твоей командировки?       Это даже не слушали, тут же кладя трубку.       – Я надеюсь, что хоть теперь-то ты... – такие слова звучали на следующий день. Но ответом и на них послужили телефонные гудки.       Постепенно характер фраз менялся. Но еще ни разу Томас не успевал произнести больше одного предложения.       – Звоню из чистого любопытства...       – Не бросай трубку.       – Мэри? Ты поговоришь со мной?       – Пожалуйста, послушай...       – Мэри, я был неправ...       – Давай поговорим...       И даже когда Мэри были готовы принести любые извинения, обращались к ней самым трогательным тоном и умоляли не сбрасывать – та с холодной отточенностью в движении запястья прерывала звонок. Один раз даже цветы, которые Маккензи отправил к ней на работу с запиской, Холли выбросила в мусорку. Ей почти физически больно это сделать, но прочитав сопливую записку – в правдивость слов которой она теперь не верила, мало ли, погода поменяется, и все пойдёт по кругу – поняла, что видеть их просто не сможет.       Теперь момент отрицания наступил у нее. Где-то внутри она разделилась на две части: одна, совершенно рационально, утверждала, что Томас показал себя, как человек, по поводу которого не стоит строить радужных иллюзий. Он просто– Нет, она просто не хочет даже рассматривать его рядом с собой на долгосрочной перспективе. И даже если прощать его, снова играть в романтику и так далее – ей будет противно. Если Мэри сохранит голову холодной и будет держать в голове эту убитую перспективу, она не получит даже намек на радость от этих «отношений» (последние дни её стало тошнить от этого слова). Все еще: уйти самой сейчас – это предусмотренный ею заранее поворот, отчасти планируемый.       Другая часть в ней тупо и уже значительно менее аргументировано настаивала на «всем том хорошем, что было». Как обычно это бывает, второй точке зрения, более эмоциональной, достаточно было просто быть, чтобы составлять серьезную конкуренцию разумной первой.       Рациональная часть понимала, что если повестись на поводу эмоций – это играть по-крупному, ставить все, что есть. А значит, отказываться от первоначального плана. Шансов, что получится сохранить себя и свои чувства в безопасности, если начать мириться, прощая его из-за того, что тот бывал таким «хоро-ошим», практически не было. И Мэри совершенно не была уверена в том, что влюбилась – или сможет влюбиться – в него настолько, чтобы игра стоила свеч.              Переломным моментом этой эпопеи стал один дождливый августовский вечер. Вновь дом Мэри. Вновь она занимается своими делами – теперь пила чай, ела бисквит и смотрела телевизор. Эту идиллию нарушил звонок в дверь. Холли очень удивилась, потому что никого не ждала, но оттряхнула руки и пошла открывать.       На пороге она увидела среднего роста молодого человека, который смотрел на нее с насмешливым прищуром огромных, почти оленьих глаз. На его худом, остром лице красовалась изысканная улыбка пухлых губ. Мэри чуть не разинула рот от такого гостя. Она сама не знала, что больше её поразило: что она совершенно его не знала или что такой человек, излучающий абсолютную уверенность и снисхождение к окружающим, вообще появился у неё на пороге.       – Здравствуйте, – мягко поздоровался он. Его голос оказался не таким, как Мэри думалось. Ей думалось, что он должен заговорить низко, томно. Как те загадочные принцы из дамских романов. Нет, он говорил вполне ясно, немного в нос, с легким северным акцентом.       – Добрый вечер, – поспешила ответить Холли, прочищая горло и приходя в деловой тонус. – Позвольте узнать, зачем вы здесь?       – Я хотел передать вам это, – мужчина достал из-за пазухи плотно набитый, толстый конверт формата альбомного листа и протянул ей.       – Что это? – Мэри оглядела вещь и не увидела на ней ни единой маркировки. – Вы уверены, что не ошиблись адресом?       – Уверен. Это от вашего друга.       – Вас попросили передать? – коротко спросила Холли, раскрывая оберточную бумагу. Внутри оказалась рукопись. Рукопись, с очень знакомым почерком. С наклоном влево. Это было написано Томасом.       – Скажем так, это было скорее моё решение, – мягко улыбнулся мужчина. Пока Мэри оставалась стоять, с круглыми глазами глядя на бумаги, он попрощался и развернулся, спускаясь по крыльцу. – Хорошего вечера.       – Подождите, – вскинулась Холли, но гость успел отойти на приличное расстояние. – Как вас зовут?       – Я назовусь Обеспокоенным вашим с Томасом благополучием, – бросил мужчина через плечо, хитро улыбнувшись, и продолжил свой путь, поднимая ворот пальто.       Мэри оставалось только еще раз удивиться, закрыть дверь и вернуться в дом. Она медленно прошла в гостиную и опустилась диван. Не особенно задумываясь о происходящем, не в силах долго размышлять об этом, Холли стала раскладывать у себя на коленях листы, в поисках первого и тут же бросилась читать, бездумно собирая буквы в слова, забывая удивиться, что так легко читает чужой почерк.              Дословно передать прочитанное Мэри нам не позволяет авторское право (этот текст был позднее опубликован). Но если спросить её, то мы получим следующее представление о данной работе: это были две как бы истории, перетекающие одна из другой, как будто две главы чего-то одного и того же, но не имеющие ни общих имен, ни общих декораций – только главного героя.       Истории практически не было ни в одной из частей. В первой, кажется, герой пытался достучаться до своей возлюбленной, которая постоянно отклоняла звонки и встречи, а во второй герой выступал в конфронтации с окружающим миром, этаким отшельником, у которого была только его любовь. И то, и то звучало излишне претенциозно и невнятно, но нетипично для литературного жанра решающим стало не то, про что, а то, как.       Непонятным для Холли образом, оба отрывка были окутаны стойкой атмосферой чего-то, что она даже не могла охарактеризовать – это как когда очень часто, у нас после прочтения книги или просмотра фильма остается в голове размытый образ тех ощущений, что мы испытали в процессе, вперемешку с тем посылом, что действительно был заложен в произведении. Текст был сосредоточен на размышлениях лирического героя, его живых, хаотичных, лихорадочных мыслях, заставляющих читателя невольно втягиваться в чувственный слой событийности через призму его ярких эмоций, постепенно чувствовать то же. В первой зарисовке герой был до боли в висках зол, разбрасываясь самыми колкими фразами, на которые был способен, утверждая, что его девушка вела себя как ребенок, а они оба теряли время, которое было так трудно получить, но все равно в итоге выходя бессильным, слабым человеком, неспособным получить то, что действительно хотел. Второй кусок был куда более мягким. У Мэри этот сюжет вызывал острое сочувствие детской глупости героизма, которым были пропитаны рассуждения и действия, в конце ведущие к неопределённости. На самом деле всё, каждая буква вызывала в ней сочувствие.       Ни разу не произнеся в голове и намека на эту мысль, она чувствовала всей грудной клеткой Томаса в этих буквах. Его всего, всё его мысли, чувства и что-то третье: и его глупость – или так она это называла – и его страх, и его потребность в ком-то, и его бесконечную красоту мысли, этот самый талант, если вообще, черт возьми, он был.       Конечно, если начинать разбираться, и увидеть в любовных интересах лирического героя саму Мэри, это превращалось в поклеп чистой воды, но ей стало так все равно. Дочитав, она сидела над листами, приложив руку к лицу, абсолютно захлестнутая собственными эмоциями. Холли должна была с этим что-то сделать.       Не раздумывая, чтобы не потерять решимость, она оделась и выбежала на улицу, продолжая сжимать в руке листы, и побежала искать кэб. Дождь кончился, и бледное, все еще по-летнему светлое небо выглядывало из-за облаков.              Уже через двадцать минут она стояла у порога двери Томаса Маккензи. Секунду Мэри смотрела на звонок, осознавая, насколько она дура. Сейчас она позвонит и сделает выбор. И обратного пути не будет – она его простит, она в него влюбится и ей придется сполна прочувствовать все pro и contra этого решения. Но мелодичный перезвон колокольчика прозвучал все равно. Значит, так надо.       За довольно тонкой дверью послышался какой-то шум – что–то упало? В итоге раздалось еле различимое и недовольное «открыто».       Холли с замиранием сердца нажала на ручку, та действительно поддалась. Из-за двери показался узкий темный коридор. Мэри сделала пару робких шагов вперед, и тут выбежал оживленный и нахмурившийся Томас. Их взгляды встретились.       Холли замерла, вскинув на того большие робкие глаза. На лице Маккензи сначала отразилось непонимание, потом шок, он чуть приоткрыл рот, как рыба, хватая им воздух, и ринулся вперед, протягивая руки.       – Мэри! – сдавленно воскликнул он, заключая её в объятия.       Пару минут они просто стояли, вжавшись друг в друга, бездумно радуясь первой встрече за долгое время. Когда Томас отмер, он стал приговаривать:       – Я так рад тебе, рад, – и осыпать её голову поцелуями. Но позже он все же заметил сверток с бумагами, что та прижимала к груди. – Что это? – спросил он, аккуратно берясь за него, чтобы посмотреть.       Мэри позволила ему забрать бумаги.       – Ах, это... Это моя рукопись? Черт, так вот, что он... – стал обрывочно восклицать Том. – Я–я... я не хотел, это нужно сжечь, это было написано, когда я был не в себе...       – Нет, – прервала его Мэри. – Они прекрасны. Если чуть отредактировать из этого выйдет новелла, которая нужна тебе по контракту, – она смущенно улыбнулась.       – Боже, – выдохнул Томас, снова от бессилия обнимая её. – Прости меня, прости.       – Давай поговорим об этом.       – Да, конечно.       Маккензи пригласил свою гостью в гостиную, где посадил на огромный кожаный диван. По двум стенам стояли книжные шкафы до самого потолка. В углу забился крохотный телевизор. В целом было довольно захламлено и тесно – Холли поняла, почему он никогда не приглашал её к себе.       – Я был совершенно не прав тогда, – серьезно сказал Том, садясь в кресло напротив.       – В тот раз... – начала Мэри, тихо опустив глаза в пол. – Ты обвинил меня в измене. И что-то сказал про...       – Нет, – остановил её Маккензи, протягивая вперед раскрытую ладонь. – Нет, не надо вспоминать это, пожалуйста. Я не уверен, могу ли в принципе оправдаться, но... – он попытался подобрать слова. Он говорил медленно, с паузами. – Просто как оно было. Этот год выдался для меня... довольно сложным. Меня все время дергали в разные места, что я даже, как ты знаешь, решил сбежать в Европу. Не сказать, что я там отдохнул, потому что в моменте просто отупел и смог выдавить из себя только тот странный сценарий, но встретил тебя. Это было замечательно, но писательство при сжатых сроках все равно действовало на нервы, да и это кино, в которое я ввязался – одна сплошная нервотрепка. В общем, в моменте это все сошлось в точку, я стал мнительным и...       – Это сомнительное оправдание.       Игра слов вышла неосознанно.       – Я знаю, я и не пытаюсь, – так же быстро, как его перебили, согласился он. – Просто... это все, что я могу сказать о... том, что было. Ты же сама помнишь, что из этого состояния я вышел не мгновенно и долго еще меня так шатало. Но когда я очнулся, я понял, какой идиотизм совершил, и...       – Ты обвинил меня в измене, – повторила Мэри холодно. – Ты хоть понимаешь, как это выглядело?       – Я представляю...       – Я отдаю себе отчет в том, что меня не было дома, и кто знает, чем я занималась, – перебила его Холли. – Но это не значит, что раз ты дома, то это делает тебя безгрешным. Я оставила тебя на Майорке, отчетливо зная, что оставляю тебя в номерах с алкоголем и наркотиками, а там ходить до женщин нет нужды, мне вспомнить Дженни? – говорила она, все убыстряясь и убыстряясь и на этом вопросе резко остановившись. В горле застрял ком, Мэри продолжала неотрывно смотреть на Томаса. – Ты... Ведь я ничего про тебя не знаю. Я не знаю, честно, не знаю и не верю тебе, но уточнять не хочу. Пусть. Пусть это будет на твоей совести. А ты имел совесть даже теоретически...       – Прости. Я понимаю. Это ужасно.       – Это мерзко, – у Мэри внутри все клокотало, нос характерно пощипывало, и она встала, чтобы подойти к окну. – Ты обращался со мной как со своей собственностью. Если в тебе остался хоть намек на такое мнение, то нам следует закончить это все сейчас же. Я никогда не буду чьим-то придатком и терпеть подобные выволочки, как маленькому ребенку...       – Боже, милая, – одним движением слетел с кресла Томас и подошел к ней, беря ее руку и прижимая к губам. – Никогда, никогда... Когда я представил, что ты никогда не захочешь меня увидеть вновь, я... Нет, нет.       Где-то тут Маккензи и Холли действительно помирились. Мэри сдалась под такими особенно нахмуренно-стыдливыми взглядами Томаса – почему-то именно тогда он не выглядел как ребенок. А тому действительно это примирение было необходимо как воздух – он думал о нем постоянно, он заболевал от своей же глупости и доходил уже то той стадии, когда начал бы винил себя настолько во всем, что не предпринимал бы никакие шаги для поправления ситуации – ведь зачем? Не сработает. И Мэри, каким-то образом, если не поняла все это, так почувствовала.       Они проговорили в тот день еще долго, действительно честно и так откровенно, стыдливо раздето, делясь самым странным – своими объяснениями собственных мыслей и реакций. Рукопись почему-то не трогали – но это было и не нужно.       Идти домой было поздно, Маккензи тогда постелил Холли у себя, а сам пошел спать на диван. А утром они внезапно для себя, но почти в равной степени, чувствовали, как им приятно завтракать дома, за одним столом – пока одна читала газету, а другой писал что-то на листе бумаги. Было тихо и, впервые за долго, спокойно.       

~

      Эта ссора, эта разлука и это воссоединение действительно сделали то, чего так долго опасалась Мэри – они начали сближаться.       Теперь, парадоксальным образом, она стала чувствовать себя рядом с Томасом спокойнее, чуть ли не уютнее, после того, как они провели настоящую «головомойку» – попытку обсудить их отношения для того, чтобы в будущем те работали. Холли окончательно пошла на поводу у своей эмоциональной линии рассуждений и постепенно, с каждой неделей становилась все нежнее с Маккензи, очаровываясь им и, кажется, влюбляясь. И не так влюбляясь, когда чувство сначала коротко усиливается, потом очень крепкое, а потом все меньше и неопределеннее, а так влюбляясь, что с каждым месяцем чувство неуклонно росло. Мэри решила, что делать было уже нечего – началась игра по-крупному, и, конечно, вначале все было хорошо. И на том пока можно было сказать спасибо.       Томас, на самом деле, не отставал. Впервые за очень долгое время он почувствовал, что без кого-то ему было не по себе, пусто, тревожно находиться в ссоре до такой степени, что даже после примирения вся эта тревога не рассеилась как по щелчку, а долго и нервно прислушивалась – все ли теперь точно хорошо? Ему было почти все равно, когда они поругались с Дженни в начале его европейской поездки – наоборот, даже стало легче, когда та уехала. И много раз до того, с другими его спутницами происходило что-то похожее. А вот конфликт с Мэри – первый, когда они не общались – привел его пусть и не в слишком сильное, не такое из-за которого сворачивают горы, но в беспокойство. Из-за этого он стал с большим трепетом думать о ней, чуть серьезнее относиться.       Именно в тот момент они стали вести себя как влюбленные. Холли зацвела ровно по классическим параметрам народных поверий – почти все девушки на работе интуитивно делали ей комплементы, а некоторые спрашивали про появившиеся отношения, если не знали о них до этого – имен, конечно, никто не называл. А когда эти двое встречались, то непременно неотрывно смотрели друг на друга и глупо хихикали – просто от того, как им было хорошо рядом.              Первое же их публичное появление в газете произошло в начале октября, на день рождения Мэри – до этого им все удавалось мешаться в толпе, приходить в частные заведения и прочими способами избегать новостей.       В то раннее воскресное утро Маккензи забежал к Холли, чтобы первым лично поздравить её. Он тогда выглядел так смешно, проникая в коридор одетый в глупую рубашку в тонкую полоску и простые джинсы – обычно же он всегда был одет с иголочки, куда бы ни шел, но в тот день торопился. Мэри встретила его чуть ли не с криками восторга. После сцены радостной встречи Томас презентовал имениннице её подарок – протянул две коробки, одну побольше, другую поменьше. В первой лежало роскошное гранатовое колье на золоте, а во второй, комплектом к нему, такой же браслет. Камни переливались глубокими багряно-красными искрами, оттененные дорогим блеском золота. Съемки фильма определенно съели значительную часть запасов Маккензи, но его финансовые дела должны были вскорости поправиться с выходом книги.       – Я выбирал в магазине между сапфирами и гранатами. Но вспомнил, что ты любишь красное, – с улыбкой человека, наслаждающегося восторгом другого, прокомментировал Томас, галантно держа для Мэри коробку с браслетом, пока та рассматривала колье. Они все еще стояли в коридоре, спеша неизвестно для чего.       Холли онемела, когда увидела эту роскошь. Оба ювелирных изделия были продуктом тонкой работы и бесконечного изыска дизайнера. Ей было страшно представить, сколько это стоило.       – Боже, не надо было..! Это же так... Я не могу! – лепетала она.       – Даже не смей! Не хочу ничего слышать, верх грубости – сейчас отказываться, – смеялся Томас.       Мэри, продолжая показывать полное изумление на лице, просто молча протянула к нему руки, чтобы он обнял её.       – Но это еще не все, – хитро произнес Маккензи.       – Еще нет? – приложила руку к груди Холли, как бы это ни было неудобно находясь в объятиях.       – Сегодня вечером нам придется сбежать с ужина – я повезу тебя в театр, – влюблено улыбался Томас, глядя на свою девушку.       – Театр! – по-детски счастливо воскликнула Мэри.       – В Королевский, на «Тщетную предосторожность», только в начале года была премьера, – дополнял деталями новость Маккензи, заставляя Холли чуть не хлопать в ладоши.       – Да быть не может! Я читала про неё в газетах! Спасибо! Спасибо, – и она еще крепче вжалась в него.       После этого они удалились выпить утренний чай, а Томас помог ей надеть свои подарки.       Днем они расстались – Маккензи побежал по делам, а Холли пошла устраивать торжественный поздний завтрак со своими подругами. Они весело по-девичьи болтали небольшим приятным кругом бывших одногруппниц или одноклассниц (хотя, такой была только Энн), а где-то коллег, и съели тогда очень много пирожных.       Днем Мэри поехала к родителям – они жили не в центре Лондона, в пригороде, в собственном доме. Там планировалось провести вечеринку по случаю со всей родней – бабушками, дедушками, тетями, дядями, племянниками, двоюродными сестрами (братьев, почему-то, так и не было). И туда же должен был приехать Томас.       Как приличный молодой человек он немного опоздал. Холли же приехала даже заранее и уже встретила всех гостей к тому моменту. Маккензи, попав в дом, оказался на незнакомой территории в кругу незнакомых людей, с глубоким интересом его разглядывавших. Но ему на помощь пришел Джозеф – он за ручку повел его сразу к Мэри. Та в тот момент разговаривала с родителями, так что мгновенно произошло и представление её главной обновки за прошедший год. Родители знали Томаса еще со школьных годов Джо – тот бесконечно про него рассказывал, да и приводил один раз, правда, тогда Мэри уже съехала. Они рассматривали Маккензи с удовлетворением, не обременные лишними деталями – дочь не особо распространялись – и, как минимум, мама Холли осталась точно довольна манерами Томаса и его поведением.       После этого Маккензи уже знакомили со всеми – кто-то подходил сам, к кому его подводили. Особый восторг он снискал у детей – по дому резвилась банда из трех обормотов пяти, семи и одиннадцати лет: два мальчика и одна девочка. Все они после короткого разговора уже висли на Томасе, который с глубоким удовольствием в лице, стал их как-то вертеть, переставлять туда-сюда, поднимать и всячески развлекать. Улицезрев это, Мэри искренне поразилась, потому что успела отойти на два шага, а её авторитет среди любимых племянников и племянницы был украден. Впрочем, она решила, что мимо её красивого мальчика трудно было пройти даже детям, что было так естественно. Но в чем-то её позиция осталась нетронутой – родительский кот, гордый и ленноватый представитель породы британцев, на руки к Томасу не пошел. Тот долго сидел перед ним на корточках и кис-кискал, но кот лишь окинул его презрительным взглядом и проигнорировал.       В общем, посидев немного за ужином и хорошо проведя время, Мэри и Томас сбежали в театр. Именинница перед отправлением переоделась в вечернее черное платье, на фоне которого особенно драматично смотрелось колье с браслетом – она даже нашла гранатовые серьги по случаю – и они отправились. (Маккензи же как обычно смог подобрать такой костюм, чтобы и с детьми на полу валяться можно было, и в театр не стыдно. Как он это делал – не понимал никто.)       И уже как раз в театре, сидя в выкупленной ложе недвусмысленно близко и свободно переговариваясь о балете, они были пойманы на прицел репортеров. На выходе, в холле, их кто-то сфотографировал, а на утро снимок появился в местной газете.       Уже через пару недель, когда по поводу публикации первой за год книги Маккензи вновь решили поднять из небытия и оттряхнуть от пыли, самым частым вопросом было обсуждение этого снимка в частности и его личной жизни в общем. Холли же стали донимать расспросами и восторженными комментариями на работе мгновенно. А вот Джо потом еще долго возмущался, что те протянули с этой новостью так долго и не отдали ему – вот он-то точно лучше бы и написал, и сфотографировал.              В целом же в тот период времени наша пара стала, что логично, чаще встречаться. Теперь работа воспринималась как помеха совместному времяпрепровождению. На выходные, пока была хорошая погода, они любили ездить на природу, чтобы представить, что есть только они, а все остальное где-то далеко и вообще неправда.       Особенно полюбилось им сидеть дома и играть в домашний быт. Молча сидеть за кухонным столом и заниматься своими делами. Молча сидеть на диване и смотреть телевизор в обнимку и чувствовать, как находит дрёма. Но чаще, конечно, они не могли удержаться от обсуждений чего угодно, как будто это была их особая игра или причудливый вид спорта.       

~

      И вот, однажды в первых числах сентября. Уютная гостиная в доме Холли. Зачем-то включен телевизор, но звук у него выкручен на минимум. Мэри сидит на полу, на ковре, задрав голову на Томаса, вокруг нее разбросаны пластинки – она только что показывала всю свою коллекцию. Она крутит в руках конверт от альбома Рэя Чарльза, который сейчас крутится на проигрывателе. Маккензи сидит в кресле, пододвинутом вплотную к шкафу, и точно так же вертит в руках книгу – кажется, это сборник переведенного на английский Гёте.       – Нет, стихи это очень сложно. Там свой ритм и так далее, а идея рифмы меня вообще пугает, – говорил он.       – Да что ты говоришь об этом, как о мистическом искусстве, – удивлялась Мэри. – Как будто не твоя работа составлять из слов предложения.       – Это вообще не такие близкостоящие вещи.       – А ты писал когда-нибудь стихи? – наконец, спросила она, опуская взгляд к пластинкам. Ей хотелось что-нибудь поставить, чтобы понравилось Тому.       – М-м, ну-у, – тот перешёл на скрип и откинулся на спинку кресла. – Даже не знаю, как тебе ответить на это вопрос...       – В смысле? – Холли вскинула на него недоумевающий взгляд. – Ну хоть «да»-»нет».       – Я не могу сказать, что хоть когда-то написал стихотворение. Это все были наброски.       – Но наброски, порой, сильно лучше полноценных работ, так как оставляют читателя со своим собственным концом и началом, послевкусием, – пофилософствовала та, перебирая конверты.       – Только не когда это стихи, – хмыкнул Маккензи.       – Не верю, – Мэри посмотрела на него внимательно и воскликнула: – Покажи мне что-нибудь.       – Я не знаю, где они сейчас, – Томас мотнул головой.       – Врешь, – недоверчиво нахмурилась та.       – Нет, я серьёзно, – Маккензи развел руки в стороны. – Я не могу сказать точно, что они лежат в той коробке, в которой я оставил их в родительском доме. Может быть, они сгорели, – он невинно поднял взгляд к потолку.       – Ты серьёзно сжёг свои стихи? – в шоке открыла рот Холли.       – Нет, – все так же невинно пожал плечами тот. – Но очень хотел. У меня, знаешь, есть проклятая коробка, в которой лежат рукописи всего, что мне не нравится до боли, – говорил он, вырисовывая узоры на подлокотнике.       – Ну ладно, я хоть это понимаю, – фыркнула она и сгребла все пластинку в кучу. – Все, надоело, – и она встала.       – За что ты так с ними, – расстроился за беспорядок в конвертах Томас, хотя сам бы сделал так же. Он нагнулся к ним и взял самую верхнюю пластинку. – Бадди Холли. Твой звездный однофамилец. Глупый, не? – он повернул к ней лицевую сторону, на которой певец широко улыбался, щеголяя в своих очках.       – Он чудесный! – обиженно воскликнула Мэри, которая отходила выключать телевизор. – И вообще, не трогай, – она забрала у него пластинку. – Это его последний альбом. Мне из Америки привозили, – та любовно провела по конверту ребром ладони, смахивая пыль.       – Будет еще, чего беспокоиться.       – Не будет, – тихо покивала головой Холли.       – А что так?       – Умер, – грустно вздохнула Мэри и поставила пластинку на полку. – А он мне так нравился.       – Как? Ему ж лет пятнадцать на фотке, не?       – Нет. Он меня младше, конечно, но не сильно. Там какая-то трагедия была.       – Оу, это грустно, сочувствую, – Томас поймал руку Мэри, пока та стояла у шкафа.       – Это скорее его родне сочувствовать надо, – Холли сжала его ладонь и высвободилась, чтобы сбросить с пластинки Чарльза иглу. Она переключилась на бытовой лад. – Не хочешь пить?       – Хочу, – кивнул Маккензи, снова откидываясь на спинку кресла и сползая вниз. – Хочу вина, что я принес.       – Это, которое ты приносил... – как-то опешила Мэри, пытаясь вспомнить.       – Тогда с шампанским, которое мы не выпили. Ну, то есть, шампанское-то мы выпили, а вино осталось.       – Господи, это ж когда было. Вообще, я думала про чай, но если ты настаиваешь, – хмыкнула та, удаляясь на кухню.       – Настаиваю, – кивнул Томас и помолчал. – Ты принесешь бутылку сюда или мне на кухню идти? – крикнул он.       – Принесу!       – Хорошо.       Через минуту в гостиной погас основной свет – светили только пара торшеров. В проходе появилась Мэри, так ловко выключившая освещение, с бутылкой и двумя бокалами.       – Для вас, – она подала бутылку со штопором Томасу и села на диван, расставляя бокалы на журнальном столике.       Вскоре пробка вылетела и Маккензи со столь же галантным:       – Для дамы.       Разлил по полбокала каждому и сел рядом.       – Ваше здоровье, – улыбнулась Мэри, поднимая бокал.       – И за ваше, – Томас чокнулся с ней. Спустя минутную паузу он добавил: – Свеч не хватает.       – Для тебя недостаточно романтическая атмосфера?       – Ну, не знаю, свечи бы просто хорошо сюда вписались, – он пожал плечом. – Хотя, после двух бокалов вина, атмосфера станет романтической автоматически.       – Выпив два таких полных бокала, ты выпьешь больше полбутылки! – рассмеялась Мэри. – Конечно, она станет!       – О, ну это же я купил вино. Значит, имею право.       – Ой, непьянеющий ты черт, – хмыкнула та.       – Весь твой, – улыбнулся он, уже подливая себе еще. – Я включу телевизор?       – Если тебе так больше нравится, – ответила она, немного запоздав – тот уже щелкал каналы в поисках какого-нибудь фильма.       Вскоре тот нашел то, что его удовлетворило, и вернулся к Мэри, чтобы сесть вплотную, обнимая её одной рукой.       Они просидели так с полчаса и успели выпить бутылку – Мэри вполне активно в этом участвовала. Когда фильм кончился и пошли титры, Томас закряхтел и потянулся.       – Все хорошо, тыковка? – спросил он.       – Тыковка? – удивилась Мэри, садясь ровно рядом с ним. Она тоже потянулась, убрала волосы с шеи, сбросив их на одно плечо, и внимательно посмотрела на него.       Щеки и, главное, губы Томаса чуть покраснели от вина. Его большие голубые глаза с нежностью смотрели на неё, а во всем лице отражалась какая-то лукавинка. Холли почти привыкла, что Маккензи ангельски красив – во всяком случае, на её вкус – но порой, в некоторых ситуациях, её поражало это как в первый раз. И это был тот самый случай. Сердце на мгновение сжалось и застучало быстрее – и отнюдь не от простых бабочек в животе.       – Тебе не нравится? – чуть приподняв тонкие брови, безбожно красиво ухмыльнулся он и запустил руку ей в волосы, чтобы перебрать пальцами длинные черные кудри и отпустить. Ее пробрало до мурашек.       – Нет. Вот это как раз было хорошо, – с немного пьяной улыбкой ответила Холли. – А как бы ты хотел, чтобы я тебя называла? – и, облокотившись на спинку дивана, зависла над ним. Пальцы покалывало от смутной потребности, поэтому, чтобы сбить это, она положила свободную руку ему на грудь и стала играть с пуговицей рубашки.       – Не знаю, как тебе хочется, – он пожал плечами, не обращая внимания на действия девушки. – Но я бы не отказался от «моя любовь».       – М, я понимаю, – низким голосом ответила та, изящно улыбаясь. – В твоих книгах персонажи постоянно так друг к другу обращаются. Я могла и раньше догадаться.       – А-а, черт, – засмеялся Томас – так ровно, красиво. – Надо запретить тебе их читать.       – Ты что, я так только лучше тебя понимаю, – возразила Мэри. Она отпустила пуговицу и одним пальцем повернула голову Маккензи на себя, чтобы шепотом добавить. – Я уже два раза перечитала последнюю.       – Даже так? – Томас вдруг разглядел выражение её глаз – потемневших, ставших почти черными, смотрящими на него с таким желанием. Вдруг все слова стали бессмысленными.       – Я в любви со швейцарским рассказом, – поделилась Мэри, обхватывая рукой его скулу.       – Спасибо, – улыбнулся он, медленно следя за её действиями. – Я люблю тебя.       – Я тоже тебя люблю.       – С тобой так хорошо, – вдруг сказал Томас.       Но Мэри ничего не ответила – вместо этого она поспешила утянуть его в поцелуй.       Теплые красные губы затанцевали рядом друг с другом. Холли мягко прикусила нижнюю губу Маккензи – тот в ответ пососал её губу. Пока Мэри обхватывала ладонями его голову, Томас одну руку положил ей на затылок, а другую на бедро. Пару минут они сидели так, не в силах остановиться, пока один горячий язык не раздвинул губы и не вторгся в чужое личное пространство. Маккензи пораженно замычал – он не ожидал от Холли такой инициативы. Но та окончательно свела его с ума, когда от переизбытка эмоций, в этот раз бьющих с особой силой, сводящих с ума и давящих на грудь, она приподнялась и оседлала его, только после этого давая короткую передышку и рассоединяя припухшие губы.       – С каких пор ты так потрясающе целуешься? – почему-то именно эту из всех мыслей, что лопались в его голове фейерверком, выбрал Томас.       – Я всегда так умела, – ухмыльнулась Мэри, увлекая его в новый поцелуй, пока второй рукой расстегивала пуговицы на чужой рубашке.       Теперь они наперебой бросились возиться с пуговицами – в целом, у Холли получалось лучше. Она первая спустилась по чужой скуле к шее, которую так давно и болезненно хотела зацеловать все это время. Но Маккензи отвлек её, наконец, сняв с её плеч рубашку и приникнув к ним губами, уходя руками ей за спину, заставляя её выпрямиться и откинуть голову назад, открывая шею. Она отчаянно зарылась пальцами в его золотые волосы и сжала...       Та ночь стала первая, которую они провели вместе – сумбурно, но, возможно, не столь спонтанно, как это могло показаться.              На следующее утро Мэри проснулась с будильником. В кровати она была одна, но постельное белье хранило стойкий запах другого человека. Поначалу это её смутило, но в любом случае она решила, что первым делом нужно умыться и одеться.       Когда Холли сошла по лестнице на первый этаж, распуская и расчесывая темные волосы, она вдруг почувствовала стойкий запах... кофе. Но откуда? У нее в доме даже не было турки или чего угодно, в чем можно было бы кофе сварить.       Мэри поспешила на кухню и нашла там идиллическую картину: Томас сидел на стуле, читал газету, курил, а рядом с ним стояли кофейник и маленькая чашечка, из которой доносился дивный аромат. Наконец, Маккензи заметил, что за ним наблюдают, и поспешил отложить газету.       – Ты проснулась! Доброе утро, тыковка, – Томас подошел к ней и нежно поцеловал сначала в одну щеку. – Как ты спала? – затем в другую. – Что-нибудь снилось? – и в губы.       Сладкий утренний поцелуй с привкусом черного кофе и сигарет.       – Нет, – рассеянно ответила Мэри, очевидно на последний вопрос, когда их губы разъединились. – А... Когда встал ты? Откуда взялось кофе?       – Я сходил в соседнюю кофейню. Она через пару домов, – улыбнулся Маккензи, глядя на то, как Холли подошла к кофейнику и с опаской оглядела его. – Мне разрешили унести с собой так много.       – А там что? – Мэри кивнула в сторону кухонного гарнитура, где явно кто-то поорудовал.       – Яичница, – Томас подошел к плите и показал ей сковородку. – Я свою часть без тебя съел, прости, не смог дождаться. Тебе положить?       – А... – удивленно распахнула глаза Мэри. – Да, пожалуйста, – она улыбнулась и присела на стул. Боже, и куда она попала? – И ты действительно пьешь кофе по утрам?       – А ты действительно не пьешь? Попробуй у меня, он с молоком – вкусно.       – Ну ладно.       И Мэри с лукавой улыбкой отпивала глоток кофе, пока Томас, что-то ей рассказывая о том, как он просыпался и пытался найтись в ванной, подавал ей на тарелке яичницу.       Это было одно из тех идиллических пробуждений, которые, конечно, не стали правилом, но стали случаться все чаще в их жизнях.       

~

      В конечном итоге, после некоторой череды неопределенности, перебежек, слишком ранних или поздних визитов, Томас поселился у Мэри. Этот разговор произошел как-то тихо, поздней ночью, без лишних вопросов – так, как будто это было самое правильное и однозначное решение. Теперь гостиная с изысканным велюровым диваном и журнальным столиком стала кабинетом Маккензи. Пока Холли работала в своем отдельном в доме, тот раскладывался через весь диван или кресла так, как будто был рожден, чтобы так и лежать, и писал что-то очередное. Хотя его стилем, конечно, было лунатить – писать то на кухне, то в спальне, то на подоконнике, то еще где-нибудь, не поднимая головы от листа.       Большую часть времени той одновременно безмятежной и бурной осени Томаса вновь дергал бомонд и далекие голоса популярности. В сентябре последнюю шлифовку проходил фильм, поэтому Томас днями и ночами сидел в монтажерной, или бегал по согласованиям с кинотеатрами, или писал вспомогательные материалы для рекламной кампании – хотя не обязан был делать ничего из этого. Общей коллегией было принято решение, что в жуткую мокрую осень Лондона пустить в прокат летнюю сказку Пальма-де-Майорки будет рентабельным решением. В начале октября была активная подготовка в газетах к выпуску фильма, а в конце – уже премьера. Они появились с Мэри вдвоём настолько степенно и с таким достоинством, что все вокруг диву давались. Причиной, конечно, было то, что Томас нервничал до легкого тремора, а его спутница пыталась всячески его успокоить.       Сам фильм вышел действительно славный – Холли пришла в откровенный восторг при просмотре. Она помнила половину съемок, но никогда не представляла, что в итоге все будет выглядеть и звучать так самобытно и цельно, как будто не было целой группы людей вокруг и одного прыгающего вокруг всего энтузиаста, пытающегося правильно прочитать актером строчки, чтобы те запомнили интонацию. Для ушей же Маккензи стал музыкой смех от прописанных в сценарии шуток, и пусть он сам был готов придирчиво ругаться на все подряд в фильме – реакция публики была явно положительной. Да, это был не шедевр, но людям понравилось. Боже, он чувствовал себя девятнадцатилетним мальчишкой, который нес свой первый рассказ в студенческий журнал.       На вечеринке после премьеры, где все почести, конечно, свалились на Тони, Томас все же отхватил свой кусочек славы от людей, похоже, знающих одно таинство кино – режиссер может быть бесконечно талантливым, но фильм будет работать, только если есть хороший сценарий. А на обратном пути Маккензи наслаждался восторгом Холли – та была настолько поражена умением своего парня делать и то, и другое, и сценарии писать, и за монтажным столом сидеть (хоть и всего чуть-чуть), что не могла остановиться рассказывать, как ей все понравилось.       Так, может быть, после хорошего показа Томас вернулся бы домой, живя мыслями в тех словах, что сказали ему другие люди. В других обстоятельствах, может быть, вернулся бы и не один – с красивой женщиной, что спокойно бы сказала ему: «да, вышло клёво». Но этого не произошло. Вместо этого он ехал в такси вместе с девушкой, что обсуждала именно фильм так, как будто это было произведение, перевернувшее всю её жизнь. Мэри не нахваливала конкретно Томаса, в лоб показывая, что просто хочет угодить ему, она рассуждала о кино, как о целом явлении, уходя в интерпретации, а потом возвращаясь к техническим особенностям. Они весь тот вечер смеялись и болтали о том, что было бы с персонажами «если бы».              Сразу после вышла книга Маккензи. В её оглавлении находилась новелла, сшитая из написанных в ссоре отрывков, и пара рассказов – о Швейцарии, рассказывающая о местных старичках и их жизни, и об Италии, сосредоточенная на маленькой полудетективной истории на местных раскопках. Эта была средней толщины книжка в темно-зеленом переплёте, пахнущая просто потрясающе сразу из издательства. Мэри красиво поставила свой экземпляр на каминную полку, а Томас – так как в тот момент еще не переехал к ней окончательно, хотя оставалось всего чуть-чуть до того – бросил свой куда-то в дальнюю правую кучу на полу в кабинете. Хоть книга ему и нравилась, он он не любил хранить свои произведения в особо аккуратном виде (в отличие от Мэри, которая даже выпросила постер фильма, на котором было пропечатано его имя в роли сценариста, и повесила в рамку в коридоре).       После этого, как упоминалось, началась новая волна интервью Маккензи, пара его появлений в телевизоре и бесчисленное количество встреч и вечеринок, которые длились до конца года. Разница теперь заключалась в том, что он возвращался домой – в настоящий дом. Мэри себе не изменяла – если Томас приходил слишком поздно, она не встречала его ночью с горячим ужином и не ждала хоть лишние полчаса, а иногда, даже не пускала в спальню. Но это всегда было неважно, ведь на следующий день, даже если они не пересеклись утром, когда у них был свободный вечер, они проводили его вместе.       И это ощущение того, что в одном доме живут двое, пускай и с разными жизнями, но такие счастливые хотя бы изредка сидеть вдвоем на кухне, было почти пьянящим для Томаса. Это было опьянение уютом.       Говоря о Холли, Мэри с Норой к середине осени закончили собственное исследование, разобрав накопленный материал. Все было оформлено в цельный текст, отнесено в издательство Томаса, а там уже по старой дружбе отделано в толстую книгу с цветными иллюстрациями и приятной шершавой обложкой цвета жженого сахара. Научный тандем в то время тоже отхватил несколько статей в газетах и приглашений на научные встречи, чем девушки также были безмерно горды. В общем, дела шли хорошо.              Постепенно наши влюбленные привыкали друг к другу и в бытовом формате, пускай и не сразу. Привычка Томаса разбрасывать свои вещи еще долго поражала Мэри, пока она не попыталась привести её к компромиссу – Маккензи стал разбрасывать свои вещи на определенных территориях дома. Он же ввел свои распорядки в общий режим – типа характера питания (в доме появилось куда больше молочных продуктов), времени приема пищи или постоянно работающего телевизора. При Мэри постоянно работал проигрыватель в гостиной – теперь телевизор. Однако пережив первый кризис столкновения двух бытовых миров, они легко продолжили сосуществовать не в столь большом для них двоих таунхаузе – то один, то другая постоянно отсутствовали по делам, поэтому ни поругаться, ни надышаться друг другом они не успевали.       

~

      Но постепенно, как будто скрываясь от людских глаз, 1960 год подошел к концу. Близилось Рождество.       Этот праздник был разделен Холл и Маккензи на две части внутри одного дня. Сначала оба ехали к родителям Томаса. Там атмосфера была степенная, вполне теплая и далеко не такая шумная, как у Холли.       Начали первый ранний ужин семейным кругом – Томас, его старший брат Николас, который приехал на рождество в Лондон из Франции со своей молодой женой француженкой – их браку было около года, вроде – отец мальчиков, их мачеха и сводная сестра лет десяти. (Родители были в разводе – мать жила, кажется, где-то в Америке.) Эта была не первая встреча Мэри с родителем Маккензи и его женой – их как-то представляли друг другу на каком-то мероприятии – но первое появлении на территории их дома и первая встреча с братом и сестрой. Николас отнесся к ней с дружелюбной приветливостью – куда добрее, чем, Мэри думала, сможет родной брат Тома – а с малышкой сестрой Холли быстро нашла общий язык, почти такой же, что и её парень с её племянниками. Эми – так звали иностранную гостью – также была приветлива, но по-английски говорила с трудом, хоть и понимала неплохо. Здесь Мэри продемонстрировала свои скудные знания французского из школы, и они даже поговорили.       Томас никогда особенно не распространялся об отношениях внутри семьи. Было вполне понятно, что братья любили свою младшую сестру, та их тоже. С отцом отношения были совершенно любовные, а вот с мачехой так определенно было сказать трудно. Она появилась в семье сравнительно недавно, кажется, года три или четыре назад, парни смеялись с ней столько же, сколько с остальными, но как будто не как с близкой родственницей. Между ними существовала тонкая, практически невидимая граница, которую провели Том и Ник и не давали подойти ближе. Любой прохожий не смог бы уловить её никаким образом, но Мэри считывала её вполне четко – это было то, за чем она обожала наблюдать в отношениях Томаса с незнакомцами. Очевидно, поэтому увидела и здесь.       Поэтому же и вела себя в соответствии с этим водоразделом, где-то проявляя больше интереса, где-то меньше, что-то пропуская, как не её дело, но ведя себя очень приветливо – отец Маккензи был от неё без ума, не забывая восхищаться тем, как Томасу хватило везения отыскать такую девушку. Сам же Том, пусть и не сразу, но понял, что Мэри вела себя продуманно – что, на самом деле, было неправдой. Мэри рассказали о всей семье в минимальных подробностях чуть ли не накануне (о сестре она точно узнала только за пару дней), поэтому двигалась на инстинкте.       В определенное время Холли встала из-за стола, поблагодарив за прием, и побежала к своей родне – Рождество они традиционно праздновали у тети, сестры мамы, у которой был самый большой дом. А в этом году еще и удачно расположенный – всего в получасе от родителей Маккензи. Томас пробыл со своей семьей вплоть до полуночи, а затем откланялся и поехал к Мэри.              Попав в среду обитания Холли, он сразу был обласкан как свой. Первыми на него бросились дети, почему-то не спавшие, когда он вошел в просторную гостиную – с несколькими диванами, креслами, фортепиано, импровизированным баром и столом, на котором уже громоздились пустые тарелки. Подхватив на руки самую непоседливую семилетнюю девочку, он прошел внутрь и вдруг понял, что музыка, раздававшаяся между болтавней людей, шла от фортепиано, за которым играла незнакомая ему девушка, а рядом с ней тихо пела Мэри. Когда он подошел еще ближе, то разобрал, что это был открывок из «Only Sixteen» – так забавно, но вполне мелодично исполняемый. Томас притаился около фортепиано и внимательно слушал пение с девочкой на руках, которая внимательно только его разглядывала. Однако план его не сработал – он был замечен Джозефом, который начал громко приветствовать его. Тогда Мэри и обернулась, прекратив петь, и бросилась обнимать своего долгожданного гостя.       – Подарки вскрыли без меня, – пошутил он, спуская ребёнка с рук, и целуя Мэри в щеку.       – Уже давненько. Но не переживай, тебе никто не оставил ничего под ёлкой, – рассмеялся Джо, хлопая друга по плечу.       – Неправда! – возразила Мэри.       – Мими, очень ждала своего гостя, – встала из-за фортепиано девушка и присоединилась к общему разговору. – Все на часы смотрела.       – Тыкву, которая после полуночи превратится в принца, – хихикнул Джозеф.       – Мими? – удивился Томас. – Это вот ты – Мими? – он тыкнул в Мэри, продолжая обнимать её одной рукой.       – Меня так только дома называют, – она пожала плечами.       – Нет-нет, я помню, что тебя так и Нора называла. Тогда, в Италии. Да и Джек, разве нет?       – Нет, они говорили просто «Ми», – улыбнулась Мэри. – Это сокращение от «Минни». А «Мими» придумал, кажется, Роб, да? – она обратилась к той девушке, что стояла рядом. Та кивнула. – Вот. Это самый старший из малышей. Когда ему было года три он, очевидно, хотел назвать меня «Минни», но вышла у него «Мими». Многим понравилось, вот меня так и величают.       – Ой, величают её, – заулыбался Томас.       – Да, – довольно кивнула та. – Так, у меня для тебя подарок вообще, пошли, – и потянула его за руку.       – До свидания, древесные эльфы! Мы будем ждать новой встречи, – помахал им на прощание Джозеф.       – А что он имел в виду? – спросил Томас.       – То, что я тащу тебя в ёлку, – ответила Мэри.       Маккензи даже этого не понял, но когда его затащили в соседнюю от общего празднования комнату, что-то в голове щёлкнуло. В углу пустоватой комнаты стояла одинокая и достаточно большая ёлка.       Вообще, она находилась там, чтобы было проще сбросить подарки незамеченным, а пусто было, потому что мебель перетащили в ту комнату, из которой они пришли. Но это было что-то внутри традиций семьи, Томаса же просто повели за эту ёлки, в самый угол и усадили на пол.       – Что, прямо так? – спросил он, расчищая мишуру на полу.       – Да, – уверенно, по-детски категорично ответила Мэри. – Это наше с Джо секретное место с самого детства. Почему-то никогда до нас не догадывался о такой опции. А после мы не пускали, – она озорно улыбнулась, во все зубы и прищурившись.       – Ну, вы даёте, – ухмыльнулся Маккензи. – Кстати, можно я буду звать тебя Мими? Мне так понравилось.       – Нет, – нахмурилась Холли. – Не надо, это что-то из другой жизни. «Полли» и то лучше.       – А тебя так кто-то называет?       – Нет... Но я когда была маленькая, лет пяти, меня начали называть «Минни» – я очень ругалась. Говорила, что Полли и то лучше, а мне отвечали, что это странное сокращения для Мэри.       – Нет, вполне обычное.       – Вот, и я также говорила. Но теперь-то я уже привыкла к «Минни».       – А я могу называть «Полли»?       Мэри вскинула вверх брови, продолжая задумчиво смотреть перед собой, и пожала плечами.       – Хорошо, – ответила она.       – Спасибо, – довольно улыбнулся Томас и чмокнул её. – А можно называть тебя Мими с ударением на второй слог? Хотя бы иногда.       – Как по-французски?       – Да, – весело кивнул он.       – Ну ладно, – хмыкнула Мэри. – Но хватит об этом. Подарок. Я первая, – она залезла рукой под ёлку и достала коробочку. – С Рождеством.       – Спасибо, тыковка, – Томас снова её поцеловал, принимая подарок. Ему это не надоедало.       Подняв крышку коробки, он увидел дорогую перьевую ручку, блеснувшую в свете гирлянды золотым блеском, выполненную из темного дерева.       – Вау, как красиво, – воскликнул Маккензи.       – Если верить консультанту, то это эбеновое дерево, вот, – деловито добавила Холли. – Ну и позолота, естественно.       – Не нужно было тратиться, солнце, – вскинул брови Томас. – Ты же знаешь, что я пишу ручками как попало. У меня в столе целый ящик сломанных перьев!       – Там внутри коробки сменные перья, – показала Мэри, залезая внутрь подарка. – Я знаю твои привычки, но, может, для особенно красивых мыслей понадобиться эта. Или знаешь, какой контракт подписывать. А ты хоп, такой достаешь, – она изобразил элегантный жест.       – Конечно, достану, – заулыбался он, целуя ее в щеку. – Теперь только эту.       – Да ну, – та польщено улыбнулась.       – Ну что, теперь моя очередь с подарком? – спросил Томас, отставляя коробку в сторону. Он полез рукой в карман пиджака и достал тонкий конверт. – Держи.       – Ого, оригинальная упаковка, – хихикнула Мэри, принимая его в руки.       Когда она отогнула верхний край, то достала фотографию дома. Это было симпатичное строение, рядом зеленело дерево. Пальцами Холли почувствовала, что фото было два – на втором был вид сзади: чей-то двор, гриль, шезлонги, даже чья-то собака. Было мило, но... к чему это? На стену вешать?       – Ам, – начала Мэри. – Очень милые фотографии, но...       – Не уловила? – улыбнулся Томас. – Я купил этот дом.       – Не может быть! Поздравляю, – воскликнула Холли.       – Нет, я не договорил, – Маккензи поднял палец и хитро-хитро посмотрел на нее. – Я купил дом нам.       У Мэри наступил немой шок. Она уставилась на Томаса широко раскрытыми глазами, чувствуя, как по спине поползли мурашки.       – Мои финансовые дела поправились после двух релизов, и еще поправятся, так что я приобрел дом пару недель назад. Пока идет первый ремонт – всяких дырок и прочих глупостей. А после нового года ты можешь выбирать обои, паркет, мебель и прочее, – деловито рассказывал Маккензи. – Но только про меня не забывай.       – Не может быть, – выдохнула Холли и кинулась ему на шею.       Это было что-то за гранью фантастики. Это был не просто дом и возможность выбрать цвет стен, нет.       – Может быть, – рассмеялся Томас и погладил её по спине. – Я обещаю, что нам там будет хорошо.       – Правда? – посмотрела на него Мэри. Она хотела прочитать в его глазах все-все мысли. Но тот смотрел просто по-доброму.       – Ребята, – вдруг выдернул их голос сверху. – Не хочу отвлекать, то, Мими, тебя ищет мама, – Джо косо поглядывал на них из-за ёлки.       – Иду! – воскликнула она, подскакивая и вылезая из угла, уже потом помогая встать Тому.       – Кстати, на вас хотела посмотреть Патти, – добавил Джо.       – Привет, – та как раз выглянула из дверного проёма. – Привет, Томас, – она пожала руку Маккензи.       – Очень приятно. Джо рассказывал про вас, – улыбнулся тот.       – И зачем ты хотела посмотреть на нас, – смеялась Мэри.       – Чтобы увидеть эти румяные щеки, – Патти потрепала Мэри по одной из них. – Вижу, обмен подарками вышел удачный.       – Да, смотрите, что мне подарили, – Томас начал показывать перо.       – А ты знаешь толк, систр, – Джо взял в ручку и покрутил в пальцах.       – Красивая, – выдохнула Патти.       – Ну, я бы восприняла это как комплимент, если бы сама не консультировалась с тобой, – пожала плечом Мэри, обращаясь к брату.       – Я просто рассказывал тебе о том, на что стоит обратить внимание. А вот этот лоск, уже твоих рук дело.       – Моих и консультанта, – улыбнулась она. – Ладно, я побежала к маме.       И Мэри выскочила в холл, искать её.       В тот момент она чувствовала себя самой счастливой на свете. Может быть самой счастливой за весь прошедший год. Она также не строила иллюзий по поводу будущего года, но ей определенно теперь страшно хотелось, чтобы он поскорее начался, а особенно, чтобы обещание Томаса сбылось – чтобы им было хорошо вместе, в том доме.