1961. Обновки

      Сигаретный дым.       Около восьми утра. Морозно-голубое небо, казалось, было готово треснуть корочкой льда от своей резкой яркости. Белой лампочкой светило солнце. Голые ветки смиренно ждали весны, ну а пока просто от времени до времени покачивались.       Люди уже мелькали на тротуаре, а за ними уже наблюдал человек. Сидя на подоконнике, он рассеянно следил за прохожими, медленно прикидывая в голове, сколько сейчас градусов на улице.       Томас только поднялся, продолжая ощущать сонную негу во всем теле, и теперь неспешно курил, скрестив руки на груди. Он прекрасно знал, что за ним также наблюдают – два пристальных ореховых глаза. Вдавив окурок в пепельницу, Том наконец-то обратил своё лицо с легкой улыбкой в сторону кровати.       Взор, обращенный на него, был острый, сосредоточенный, почти жадный. Компанию ему составляли утренний хаос черных, как смоль, кудрей, разбросанных по подушке, брови, выражающие тонкое напряжение, и пухлые красные губы, выглядывающие из-за руки, свободно откинутой на постели. Все лицо было пронизано совершенно ясной, почти резкой, как небо сегодня, мыслью – ото сна оставалась лишь легкая складка на нижнем веке. Грудь высоко поднималась от дыхания.       Мэри по-прежнему лежала в той позе, в которой, спящей, её оставил Томас, когда вставал. Маккензи до сих пор иногда поражали взгляды, на которые была способна Холли – исполненные такой неизъяснимой силы, порой трепета, порой восхищения, смешанного с чем-то хищным. Но никогда его отчего-то не пугающие.       – Доброе утро? Ты уже проснулась, я и не заметил, – наконец, мягко произнес он, покидая подоконник и в пару легких шагов подходя к ней.       Далее утреннее приветствие, поцелуй и послевкусие горечи от расставания с постелью.

~

      То было самое начало 1961 года. Все еще в доме Мэри, все еще прекрасное.       Все ритуалы перехода – как их непреклонно по-антропологически называла Ми – а то есть, Рождество и Новый год, прошли вполне хорошо.       Первым же делом после Рождества, Томас повел Мэри смотреть на новый дом. Рабочие копошились тут и там, что-то подкрашивая и постукивая молотками, строительный мусор был раскидан по углам, однако Холли была в восторге. Её удовлетворяло и расположение, и количество комнат, и размер заднего двора, да, в общем, все, что только было в доме, ей казалось сказочно прекрасным. К счастью, первый этап ремонта был несерьезным: оторвать старые обои, заменить какую-то технику и так далее – про дырки тогда Маккензи погорячился.       Уже через пару недель наша парочка сидела над каталогами с мебелью, красками и так далее, планируя, что только можно. Томас хоть и действительно прохладно отнесся к обустройству ванных, гостевых комнат или кухни со столовой, в обсуждении гостиной, заднего двора и спальни выступал как активный участник организации пространства – вопреки тому карт-бланшу, что тот якобы выдал Ми при дарении.       Казалось бы, здесь, когда встретились два человека, которые любят брать всё дело в свои руки, потому что им так просто комфортнее – должны были происходить множественные ссоры. Но, по-хорошему, их не было. Мэри – так как именно она из них двоих была самая гибкая – или просто соглашалась, или выставляла своё «ну если ты настаиваешь на этом, то я имею право на то», и лишь изредка происходил конфликт интересов. Ну как же без этого. В основном она лишь сетовала на то, что Томас не мог сразу сформулировать все свои предпочтения, чем усложнял ей задачу и увеличивал сложности.       Здесь стоит сказать пару слов и о Маккензи с его блистательной идеей не просто съехаться, а поселиться в новый дом, где и сделать ремонт – так сказать, сразу обжить гнездо. На самом деле, потребность в собственном углу давно преследовала его. Большим вопросом в принципе было то, что собственного дома с его-то авторскими он не имел. А Мэри то ли придала всему этому смысл, то ли ему лично уверенности, то ли еще что, но Томас твердо решил, что пришло самое время. Поступок был совершенно обдуманный, хоть со стороны реализация казалась импульсивной: он просто пришел в агентство, забрал каталоги, а на следующий день пришел, чтобы сказать: «Дайте этот».       Холли, в действительности, придала всему этому немножко большее значение, чем оно имело для того же Маккензи. Ей искренне не верилось, что все происходит взаправду. Для нее было порядочным сокровищем, что её любовь практически ежедневно разгуливает у неё по дому – а тут эта любовь самостоятельно и ответственно предлагает вместе жить в новом доме, который они еще и по своему удобству сделают. К своему удивлению, Мэри даже не успела ни разу задуматься за последние месяцы 1960 года, что её парень поселился у неё как приживальщик и стоило бы насторожиться. Но звезды складывались так хорошо, что еще до того, как проблема обеспокоила Холли, она самоустранилась.       В целом же, особенно ближе к февралю, Мэри стала замечать, что её отношение к Томасу как-то изменилось. Большую часть времени она думала, что вот оно – она его полюбила. С концами, глупо, сильно – окончательно. Холли в себе это чувство знала, понимала, и почти сразу определила. Но иногда ей казалось, что она чуть-чуть сходит с ума.       Понимаете, качественно чувство было действительно то самое, знакомое. Но по степени разительно отличалось. Порой оно было настолько сильным, что делало из мыслей несвязную кашу, которую в пору было бы передумывать шестнадцатилетним девочкам, а не девушке, приближающейся к своим тридцати и уже обладающей любимым человеком во всех смыслах.

~

      Ночь. Спальня.       Свет торшера. Шорох страниц. Шум воды из-за стенки.       Мэри сидит на кровати под одеялом и читает перед сном.       Что же до воды – это Томас. Но вот он уже выходит.       – Ох, наконец-то, – выдохнул он, когда, дойдя до кровати, упал на неё, зарываясь носом в свежие подушки, наслаждаясь этим контактом разгоряченной кожи и холодной постели. Было видно это мгновение, как все его тело оседает, расслабляется и распластывается по кровати.       Холли проследила все его действия каким-то внезапно прохладным взглядом – казалось, похолодевшим от какого-то внутреннего испуга.       Маккензи насладился холодной простыней и заворочался. Наконец, он лег на спину, закинув одну руку за голову, скрестив лодыжки и всем телом вытянувшись на кровати. Мэри, чуть поджав губы, скользнула по нему взглядом – от голых круглых, таких правильных плеч с как выточенными ключицами, по груди, чуть выступающим ребрам, до линии живота, уходящей в дорожку волос – и, слава богу, тут начинались домашние штаны.       – Так устал за день? – бесцветным тоном спросила она, переворачивая на страницу назад. Ну, ведь нельзя же дать увидеть, что Мэри только что так в открытую пялилась? Да и пару абзацев она, кажется, пропустила.       – Ну так, – отозвался он, вторую руку кладя девушке на ногу. Та вонзилась в это взглядом. – Но разлечься на кровати приятно.       – Это хорошо.       Сейчас с Холли вновь творилась такая странная вещь, которая стала её преследовать с недавнего времени. Вот, есть утверждение, что влюбленные считают друг друга самыми прекрасными, самыми красивыми и так далее. Так вот, Мэри все чаще находила, что Томас больше похож на чертово произведение искусства. При этом с холодной рассудочностью, подтверждающей её вменяемость, она легко могла перечислить все «условные» недостатки и диспропорции тела Маккензи (но это был большой секрет от него). И все равно её сердце порой замирало от этой достойной скульптуры или картины красоты.       Её поражали даже какие-то совсем странные детали – например, то, как двигались мышцы. Ми была готова молиться даже на выступающие тут и там кости – все-таки, Томас был суховат – в её глазах они составляли такую гармоничную безмолвную опору, уже чем-то действительно напоминавшую холодный мрамор, всему его существу, секундным движениям или эмоциям. Все это вызывало в ней какое-то странное отчаяние и, на самом деле, много чего еще.       – А ты не будешь снимать? – спросил Маккензи, пальцем прикасаясь к кольцу Холли. Была у неё такая вещичка – золотое, с голубым камушком, кажется, спафиром. Она носила его каждый день на безымянном пальце правой руки. Том очень любил это кольцо – как будто для него оно делало руки Мэри еще нежнее и мягче.       – М? – она соскочила с линии своих мыслей. – Буду, – коротко заключила Ми, но не поспешила сделать это.       Холли украдкой продолжала поглядывать на Маккензи. Прямо сейчас её сердце еле разгоняло загустевшую кровь гулкими, болезненными ударами, пока она не могла решить – чего жаждет больше? Запечатлеть Томаса в вечности, запихнуть в самый помпезный музей, заменить им и Мона Лизу, и Аполлона Бельведерского сразу или спрятать это сокровище где-то в глубине собственного сердца и зацеловывать до синяков.       В данный момент, было вероятнее второе: пальцы тянуло просто провести по его плечам, губы хотели оставить несколько легких поцелуев на его коже. Казалось, вéрхом её желаний сейчас было просто иметь Томаса, абсолютно спокойного и даже бездвижного, в своем распоряжении хоть на полчасика, пока она могла бы им налюбоваться.       Ну, ведь не причудливый ли ход мысли? Мэри считала, что даже сумасшедший.       – Ты не хочешь одеться? Холодно в доме, – вразрез самой себе спокойно спросила она.       – Я из душа, мне тепло. Потом, разве что, – беспечно хмыкнул он, откидывая голову назад с закрытыми глазами и возвращая вторую руку на место, где-то около ноги Холли.       Мэри вдруг плаксиво выдвинула нижнюю губу – ей не хотелось плакать, она не была расстроена, но эмоций было так много, все они казались такие странными. Самое особенное, что она выделяла во всем этом, была упорная стабильность силы чувства, как в первый раз, при такой абсурдности мыслей, хотя она понимала, что уж они-то точно были третьестепенными в ситуации. Жалким желанием человеческой психики облечь ощущения в логически поддающуюся форму.       Томас вдруг почувствовал, как его руку взяли и прижали к мягким горячим губам. Он открыл глаза и повернул голову, чтобы увидеть, как Мэри с нахмуренными бровками и сосредоточенным взглядом смотрела куда-то вперед себя. На секунду она замерла в этой позе, а потом кинулась покрывать короткими поцелуями всю тыльную сторону ладони, запястье и ниже, сколько могла. С закрытыми глазами, исступленно.       – Малыш, – мягко и чуть обеспокоенно произнес Том, чтобы сесть выше, другой рукой обхватить щечку Мэри и поднять её лицо.       Ему открылся взгляд с вызовом, не умеющий сдержать себя.       – Что такое... – спокойно начал он.       Но вместо ответа его собственное лицо обхватили сразу двумя руками и стали покрывать такими же поцелуями – короткими, вдумчивыми, как будто восхищенными, но оттого не менее страстными. Когда Мэри не помня себя спустилась по скуле на шею, он вдруг оторвалась и заглянула ему в лицо.       Маккензи смотрел своими большими глазами – долго, внимательно, кажется, что-то прикидывая. Холли вдруг болезненно поняла, что вообще не должна была этого делать, но не удержалась и нежно провела большим пальцем по нижнему веку одного из глаз – так аккуратно, как будто это действительно было произведение искусства.       Затем указательным пальцем другой руки скользнула по носу – от самой переносицы до кончика. Прошлась по скуле, очертила челюсть и подбородок. Как будто хотела его увидеть через эти касания и все хорошенько запомнить. А потом снова заглянула в глаза уже куда более неуверенным взглядом, но столь же твердо нухмурившись. Тот смотрел с интересом, с еле уловим восхищением.       Однако Мэри, очевидно, от врожденного малодушия не выдержала и кинулась обнимать его.       – Я люблю тебя, люблю, – прошептала она, крепко-крепко прижимая его к груди, чтобы прогнать эту тяжесть в самой её серединке.       – Я тоже тебя люблю, – совершенно серьезно ответил он, обхватывая Ми руками и погружая теперь и своё нахмурившееся лицо в черные разметавшиеся кудри.

~

      – Ну как ты, моя хорошая, живешь, рассказывай, – деловито-ласково начала Мэри, усаживая подругу на диван в собственной гостиной.       Девичий выходной день – важная профилактика. Маккензи в доме нет, но он тут и не нужен.       – А ты точно попала с постановкой вопроса, – довольно щелкнула пальцами Энн. – Мы с Айвеном тоже теперь будем парочкой при ремонте.       – Да ладно! – Холли хлопнула в ладоши. – Обои будете переклеивать?       – Переезжать!       – Вау, – Мэри откинулась в кресле с широченной улыбкой.       – Не в такие хоромы, как ты... – начала Энн.       – Не попрекай меня куском, я сама за него боюсь, – перебила Холли.       – Да вообще в мыслях не было, – отмахнулась та. – Короче, мы нашли таунхауз на спальню больше. И расположение неплохое. Мне ближе к офису, Айвену чуть дальше, но он добровольно согласился на это, – ехидно хихикнула Райт.       – О, ну это во благо, – внушительно кивнула Мэри и принялась разливать по чашкам заварившийся чай. Вообще, Энн больше любила кофе, но Ми, хоть в доме он и появился, просто не умела его готовить. Так что вместо этого был чай.       – Спасибо, – быстро поблагодарила подругу Райт и взяла чашку в руки. – А у вас где дом будет? Я забыла.       – Внизу Эбби-роуд. Не на ней самой, но там много жилых улочек в ответвлениях, вот, где-то там, южнее. Я сама не запомнила еще.       – Будет время.       – А ты сказала, на одну спальню больше будет домик. В этом есть, м, какой-то намек? – Ми каверзно улыбнулась, ссылаясь на прибавление.       – Не знаю, – вдруг без улыбки покачала головой Энн. – Совсем не знаю. Я даже не знаю, собирается ли Айвен делать мне предложение.       – Ну, совместный ремонт это почти одно и то же, – пожала плечами Мэри, подливая себе молоко.       – Да что тут похожего.       – Знаешь, у моей двоюродной сестры была в подростковом возрасте – ну я была несильно младше – такая история. Её молодой, сильно молодой человек–       – А сколько лет?       – Наверное, семнадцать или восемнадцать. Вот, он хотел как-то подчеркнуть силу своих чувств и принес ей кольцо.       – Жениться? – удивленно нахмурилась Энн.       – Что ты! Просто колечко. «Будешь носить ты, буду носить я». Отношения! – Мэри подняла палец, подчеркивая высоту чувств. С иронией, кончено. – Это я к чему, к тому, что ремонт это хотя бы полезнее – во-первых, (только бумаги на дом грамотно оформляйте), – как бы в скобках заметила она. – А во-вторых, ремонт – это тоже само по себе выражение чувств у мужчин. Я надеюсь.       – Ах, ты надеешься на Тома, понятно.       – Нет, я надеюсь, что он об этом и не подумает, – нервно улыбнулась та.       – Ты не хочешь замуж? – удивилась Энн.       – За него? Нет.       – Почему?       – Потому что все слишком хорошо.       – М? – Райт отразила на своем лице полное непонимание.       – Вот если после того, как будет плохо, все останется хорошо – тогда я первая буду готова хоть сама делать ему предложение, – со стеклянными глазами как-то неестественно быстро говорила Холли, делая глоток. Скорее всего, её саму беспокоила эта тема.       – Я понимаю, о чем ты, но ты как-то без любви о нем говоришь, что ли. Ты ему не веришь или не доверяешь?       – Честно?       – Хотелось бы.       – Я себе не доверяю. Меня иногда охватывают такие всплески обожания. Обожания, доходящего до восхищения, которое потом еще доходит до жадности.       – Ты имеешь в виду, что хочешь его? – уточнила Энн. – Это ж нормально, вы только...       – Нет! – перебила её Мэри. – Я не о сексе. Секс – это про действия, а мой мозг требует чего-то нереалистичного, созерцательного. Как будто и прикасаться к нему нет нужды. Я этого просто не понимаю, но это все настолько ярко, что это ну явно какая-то гормональная история. Ну, типа, окситоцина, которого с непривычки слишком много.       – Это же прекрасно, – улыбнулась Райт. – Наслаждайся.       – Я бы наслаждалась этим беспрекословно, если бы уровень эмоций был чуть поменьше и после таких высот по протоколу жизни не наступали бы равносильные падения, – Холли, нахмурившись, поерзала. – Я же понимаю, что за этими всплесками я человека не вижу. Да и нельзя так любить людей – а я его, кажется, действительно люблю – полностью отдаваясь себе в этом чувстве. Это чувство, созданное для того, чтобы забыть кто ты и что ты. А я, видите ли, смакую, – она поболтала напиток в чашке.       – Ну, так разве ты сама не говоришь, что любишь его? Что тут рассуждать. Дальше это все просто пройдет и останетесь только вы вдвоем. Видящие друг друга, если тебе это так надо.       – Я не знаю, я запуталась. Но неправа совсем.       – По-моему, ты как раз права.       – Да? – Мэри метнула на нее недоверчивый взгляд.       – Да, – твердо кивнула Энн. – А он-то тебя любит?       Холли, раздумывая, прикусила губу.       – Наверное, – она пожала плечами. – Он купил дом, он дает мне в нем распоряжаться, он обращает на меня внимание, когда мы дома, он... Он, в общем, неплох.       – Но, если любит, не так, как ты? – попыталась психологически прочитать неуверенную интонацию подруги Райт.       – Не знаю.       – Окак. Ми, да ты действительно на себя засмотрелась.       – Эй! Дамочка, держите субординацию, – Мэри заплыла румянцем, очевидно, стыда.       – Ну не обижайся, – расхохоталась Энн. – На самом деле, все хорошо. Многие мужчины любят делами, и это гораздо важнее слов и взглядов.       – Ну вот тогда сама первая не переживай об Айване, – взглянула в сторону Ми.       – Ну чего, мне прям обязательно беременеть, чтоб он себя от дивана оторвал и за кольцом пошел? Это как-то драматично, я не хочу с пузом в свадебном платье стоять, – выпятила нижнюю губку Райт. – Я верю, что он меня любит и так далее, но неужели только внешние обстоятельства бросят его в эту формальность.       – Вас поженят раньше, чем у тебя появится пузо, – улыбнулась Холли.       – Эх, ладно, не хочу об этом. Я не для того тебе о ремонте рассказывала.       – Жаль.       – Ничего подобного. Скажи, ты можешь дать мне каталоги, которые вы сами использовали? У вас же не сплошь будет в доме мебель, расшитая золотыми нитями, и малахитовые вазы?       – Энн! – расхохоталась Мэри, но встала, чтобы достать каталоги. – У нас самое дорогое в доме будет, мне кажется, паркет! Что ты издеваешься.       – У вас хоромы на пять спален. Я буду издеваться, – по-доброму подстегнула её Райт.       – Так, в общем, держи. Вот по этим мы заказали все, что хотели. Там еще на полке осталось несколько, но они нам нужны будут.       – Ой, ничего, мне этого прям достаточно. Спасибо большое, подружка.       Девушки коротко обнялись и дальше потек беспечный разговор уже о предметах мебели, лучших дизайнах пространства, цветах стен и тому подобное.

~

      По забавному стечению обстоятельств, через пару дней в доме Холли произошел ну совершенно конфетный разговор, который помог Мэри немного справиться с тем почти что сомнением, что заронила в ней Райт. Любит ли её Томас? И в какой степени? Допрашивать его напрямую был не её стиль, поэтому за ним была выставлена слежка – но он сам же первый сдался ей с головой.       Итак, вечер, гостиная. Мэри, подобрав ноги, сидит на диване с краю – на подлокотнике обложкой вверх лежит книга, которую она должна читать, в руках книга, которую она хочет перечитать. Ми крайне увлечена и тихо улыбается. И в эту картину врывается Томас.       Он плюхнулся на диван рядом, полуложась, опираясь о локти и оставляя голову где-то почти на уровне плеча Мери.       – Что читаешь?       – «Трое в лодке...» – даже не посмотрев на гостя, но продолжая улыбаться страницам, ответила Холли.       – О, как раз. У меня есть предложение.       – Какое? – девушка, наконец, отложила книгу и перевела взгляд на Томаса. У него светились глаза, хоть лицо было абсолютно спокойным. Сердце Мэри вновь ёкнуло, но она себя сдержала – сейчас будет разговор. К счастью или к сожалению, её любование было почти несовместимо к какими-либо активными действиями.       – А давай заведем собаку?       – Чего это? – фыркнула Холли.       – Ну, пожалуйста, – наклонил голову Маккензи и обхватил ладонями её руку ниже локтя. – Такую большую и добрую.       – А почему ты меня-то спрашиваешь? Как будто я пойду за неё платить, – с небольшим недоумением улыбнулась Мэри.       – Ну как, – секундная пауза осмысления. – Это будет странно, если я просто куплю животное и поставлю тебя перед фактом. Мы же теперь вместе живем тем более.       – Так, ладно, – довольно отозвалась Ми. Действительно, в первый момент её искренне удивила постановка вопроса. Даже скорее тронула, вот она ей и не поверила. – А какую ты хочешь? Просто мы уже ремонт почти закончили, тут можно было бы об этом подумать заранее, да и мне не понятно, ты говоришь об этом как о проекте или уже имеешь что-то...       – Просто мысли вслух, – спокойно вклинился Томас, прерывая поток слишком рациональных мыслей своей подруги. – Это же так здорово. У нас будет щеночек, будет за нами ходить, фыркать. Ну, красота же!       – А ты знаешь, сколько за ним ухаживать? – любовно глядя на него, заметила та.       – Ч-ч-чш, – он приложил палец к губам. – Мы уже обсуждали прислугу.       – А, ну вообще да, – Холли от этой мысли даже приоткрыла рот, задумчиво поднимая глаза к потолку.       – Вот. Именно что «да».       – Так, а ты какую породу хочешь?       – Я с детства об овчарке мечтал. Они такие хорошие. Но вообще, главное, чтобы не мелкая – я таких не понимаю.       – Ну не-ет, какая овчарка? – запротестовала Мэри. – Немецкую небось?       – Почему сразу немецкую? – почти удивленно спросил Томас. – Как будто ей одной писана вся порода.       – Потому что ей одной.       – Нет, – недовольно покачал головой Том. – Есть австралийская, есть анатолийская, староанглийская– Ну, ладно, – он понял, что понимания здесь не найдет. – А ты бы какую породу хотела?       – Ну, из тех, что побольше... Колли, наверное. Может быть, даже бордер-колли. У них морды более человеческие.       Когда Мэри, не получив ответа, быстро посмотрела на Томаса, она встретила ироничный взгляд, выражающий что-то типа «серьезно?».       – Что такое?       – Колли – это шотландская овчарка.       – Что? – рассмеялась Мэри. – Чт– Откуда ты это знаешь!       – Я в детстве хотел собаку. У меня были четыре книги про породы и одна с картинками – я знаю, о чем говорю, – Том ткнул себя в грудь под веселый хохот Ми.       – Ужас! Никогда бы ни подумала, – наконец воскликнула она, выдыхая.       – Овчарки – это пастушьи, их действительно много.       – Поставил на место ученого, – улыбнулась Холли. – Нет, а почему ты тогда сам себе не завел собаку, как от родителей съехал?       – Денег не было. А потом времени. А вообще всегда – места.       – Сложно. Но хорошо, возвращаемся: какие тебе овчарки нравятся?       – Я согласен на колли, если ты её хочешь. Потому что мне всегда нравились лохматые такие, – он руками изобразил насколько лохматые. – Правда, с более квадратными мордами. Типа бобтейлов. Но и аусси мне нравились.       – А это кто?       – Типа бордеров по размеру, только уши не стоят, глаза голубые и они трехцветные... не, не представляешь? – спросил он, не видя в лице напротив отклика.       – Нет. Но они тоже пастушьи?       – Да и такие же умные.       – Я бы посмотрела на них.       – Сходим тогда к заводчикам, а? У моего друга есть знакомый. Он у него такого добермана брал, – Томас с глубоким уважением вспомнил того добермана.       – Давай, – улыбнулась Ми. Потискать песиков – ну это точно того стоило.       – То есть ты согласна? Заведем? – Томас наконец сел ровно, выжидающе глядя на неё.       – Ну, допустим согласна, – та, высоко вскинув брови и задрав голову, снисходительно посмотрела на него.       – Ура, – он чмокнул её в губы. – Пойду позвоню, спрошу про заводчика, – и Томас быстро вскочил с дивана.       Мэри захихикала. «Щеночек, будет за нами ходить, фыркать», божечки, какая прелесть. И это «у нас будет». Нет, в этом определенно было что-то. В частности, что-то очень любовное.       Холли в тот вечер осталась крайне довольной. Она увидела в этом для себя какую-то очередную гарантию.

~

             Однако это все были дела домашние. Что же до работы? Мэри Холли к началу марта месяца могла похвастать небольшим повышением – ей подняли зарплату. В основном она продолжала работать в журнале – он сам по себе требовал постоянных исследований для написания новых статей, благо в год необходимо было выдать не слишком много. Помимо этого она продолжала радоваться, что их книга с Норой хорошо продавалась и, в основном, получала положительные рецензии в научном сообществе. В феврале они с Вудс даже ездили выступать на конференцию, которую проводили где-то тут же в Англии. Впрочем, в это время в голове Холли начали мелькать мысли о дальнейших крупных исследованиях, связанных с археологией... Но пока она их не трогала.       Томас же, отпраздновав начало года, развязался с предыдущим контрактом, который длился все последние года три, и новый заключать не стал. В его душе было какое-то предчувствие, что скоро в уравнении его жизни появится новая переменная, и её стоит подождать. Маккензи не знал, будет ли это что-то извне, а может быть, связано с Мэри – они вполне живут вместе, происходит всякое, и есть вероятность, кто знает... пусть это немного пугающе, но кхм… – однако пока его мысли были заняты ремонтом, и сначала он хотел разобраться с ним. Из издательства он ушел с приветливой и молчаливой улыбкой, но сам знал, что точно сядет за новую книгу где-то через лишний месяцок безделья. И потом принесет текст отдельно, вне новых договоров. А там-то точно будет виднее. Пока что он выбирал из своих заметок, одновременно работая над двумя сюжетами, чтобы посмотреть, какому дать жизнь первее – одна была история одной семейки в рамках дома (в проекте – по рассказу на обитатели и свести все в одну концовку), другая – детектив в стилизации под Эдгара По (у Мэри было так много томов его сочинений, и Томас, начитавшись, загорелся идеей).       Что же до его предыдущей новеллы – она продавалась хорошо, а главное, что он снова купался в лучах любви общественности. До начала зимы его активно приглашали на различные интервью, после небольшого перерыва около Рождества, стали приглашать на собрания в тот самый бомонд. Всю вторую половину 1960 года он и носа туда не совал по разным причинам, поэтому получал огромное удовольствие, как в первый раз, от посещения данных мест. С новой силой крепких нервов и молодого ума он ходил туда, чтобы смеяться со сверстниками, где действительно имел много друзей и часто сам приводил новеньких, или тонко издеваться над старшими – так, что они почти ничего не понимали, а товарищи, как будто они были в школе, еле сдерживали смех. Томас разбавлял собой обстановку претенциозности, во всяком случае, вокруг него собирались люди, лишенные этой самой претенциозности. Ему, как любому творческому человеку, было важно крутиться в среде единомышленников.       Мэри никогда не была против, во всяком случае, никогда не говорила это вслух. Даже так: её глубоко поражало, когда Томас стал приносить домой пригласительные на них двоих и передавал слова друзей и знакомых о том, что те очень хотят увидеть Холли. Ми поначалу отказывалась наотрез вопреки всем просьбам Тома, помня опыт Майорки, ну и из собственного принципа (она была несколько раз с Джо на таких встречах, как мы помним, и все еще считала самыми интересными людьми там пианистов). Но уже через месяца полтора гнев сменился на колебание, а колебание на милость. Один раз она согласилась на собрание, которое было названо Томасом «идеальным для нее». Это был дом близкого друга Маккензи, музыканта. Конечно, на вечере была куча выпивки, травы и людей. Но на удивление Холли ей действительно понравилось – никто не дебоширил, было по-настоящему весело с такими ребятами, все много и хорошо шутили, играли отменные пластинки и даже Томас, которые «с удовольствием выкурил отменный косячок», вовсе её не расстроил своей одутловатостью. После этого она стала чаще выходить с Маккензи в свет. Правда, не всегда все было так по-домашнему уютно – иногда это были и более светские мероприятия со своими особенностями проведения, настроения и взглядов публики.

~

             Вечер субботы. Вновь творческое собрание, только на этот раз это не тесная прокуренная гостиная с обоями в цветочек – это большое свободное пространство с белыми стенами, шампанским в прозрачных бокалах и тонкий запах лилий в воздухе. Небольшая встреча, всего человек, может, меньше двадцати.       И Томас стоит, окруженный своими друзьями, хотя в основном, случайными людьми, улыбается и что-то рассказывает.       Мэри находится в стороне, сидит на диванчике около компании дам, но абсолютно их не слушает. Со вскинутыми и чуть сведенными бровями она то ли с грустью, то ли с тревогой смотрит на Тома. Она прекрасно, кажется, куда лучше чем он, видит, как его обожают обступившие его люди. Среди них есть и женщины, которые оглядывают его и холодными, и безучастными взглядами, но как будто бы даже в их глазах есть просто осознание того, кто перед ними находится. Тот, про которого газеты пишут, что его юное дарование обещает много успехов и если он продолжит практиковаться, то из него вполне выйдет «что-то стоящее» (ведь нужно же как-то сохранить лицо критикам). И тот, кто сейчас так смеется – Ми знала, что кто-то не назовет его привлекательным, но отрицать, что он сейчас безумно красиво улыбался, было невозможно.       И у него такое невозмутимо довольное лицо. Прекрасное, счастливое лицо.       И все так легко, так свободно с ним заговаривают. А Маккензи как будто все равно с кем говорить, кому улыбаться. Он так легко и безнаказанно расточал себя. Холли отчаянно не могла проследить какой-то грани в его проведении, его реакциях. То ли он был всем рад одинаково, так, как будто ему было немножко безразлично, кто конкретно перед ним, словно это было небольшое представление, то ли он серьёзно так сильно любил их всех в этот момент, словно, больше, чем её, словно забывая о ней.       И по какому-то божественному проведению именно в этот момент Томас поймал её взгляд и подмигнул, чтобы тут же вернуться к людям.       «Снова, – подумала Мэри. – Как остальным.»       Холли полагала, что уже сходит с ума, но она была упорно убеждена, что в такие моменты Маккензи становился как пластиковым – не таким подвижным в глубине реакций, менее понятным для неё. Когда Том утром ходил по дому, одевался и ворчал, что кофе кончилось и нужно было покупать новое – это было понятно для неё абсолютно. Ми считывала его эмоции и мысли по лицу, и уж тем более из слов. Когда они лежали на кровати по утрам или ночам, она обожала его счастливый и спокойный взгляд и понимала его настолько, что даже улавливала секунды, когда в глазах мелькал близкий сон.       А сейчас – это был тот же Томас, почти те же улыбки, но она просто не могла его раскусить.       В то же время, когда Маккензи начинал умничать перед другими, пытаясь поставить себя в новом обществе (как это было в первые дни съемок фильма на Майорке) – Холли любила и понимала это. Она поступила бы так же: говорить не с таким пылом, всей фигурой выражая небольшую дистанцию, просто потому, что это незнакомые люди, чуть серьезности.       Но здесь – Том даже на неё смотрит, как на остальных. Как будто стеклянными глазами.       Это безусловно была его черта – этот неживой, стеклянный взгляд, как защита – но когда Мэри видела его в сочетании с улыбкой, со смехом – еще хуже – обращенным на неё и не могла считать, что за ним стоит, она пугалась. Пугалась, что когда-то, когда в более тихих обстоятельствах он обращался на неё – ведь такое тоже было – он выглядел точно так же непонятно для нее. Вдруг за этим крылось то, что она для Маккензи просто очередная? А неизвестность – самое ужасное, что только может быть для человека.       Все это заставляло её мучиться ситуацией. Лихорадочные мысли уже были готовы упрекать Томаса в том, что он раздает себя окружающим, относясь к ним так по-особенному – а то, что те это схватывали, было очень видно по их лицам. Ведь чувствовать себя особенным рядом с человеком – это такое сокровище, которого достойны только самые близкие и ценные. И даже они не всегда удостаиваются этой чести. А он имел совесть раскидывать это на людей, которых ты видел, порой, первый и последний раз в жизни. Возможно, Мэри даже мучилась тем, что дамы вокруг него – с которыми он если и флиртовал, то совершенно прилично, без перегибов – находились на её месте. Впрочем, эта мысль противоречила ей самой, но она еле могла с собой справиться.       Но даже несмотря на то, что подобные сцены каждый раз вызывали в ней непреодолимую тревогу – она всегда принимала как непреложный факт, что никак не может изменить то, что эти сцены будут происходить. И никогда и словом не обмолвливалась об этом Томасу.

~

      Тем временем подкралось начало апреля, когда ремонт подошел к концу. В тот же день, как Томас принимал от рабочих пахнущий свежей отделкой и дубовым паркетом дом, Мэри бежала с работы, чтобы они вдвоем потом облазали все комнаты, посидели на всех стульях и во всех креслах, насмеялись и лишь за отсутствием постельного белья и еды, вернулись к Холли глубокой ночью.       После этого начался процесс перевоза вещей – Ми под это дело даже взяла отгул с работы. Часть вещей была упакована заранее, но теперь нужно было убрать все остальное. Томас же бегал на свою старую квартиру и тоже собирал там вещи – в основном книги, в новой гостиной теперь была огромная библиотека, которую они с Мэри на раз-два заполнят. Затем был заказан грузовичок, который перетащил все коробки и уже после, на протяжении пары недель все вещи постепенно расставлялись по местам. Хотя, конечно, все их вещи были расставлены в одни выходные и полтора дня, а вот книги – Мэри не давала Томасу даже подойти к ним, сама подготовила концепцию того, как они должны стоять, расставила и еще сверх того составила небольшой каталог. Маккензи долго над ней смеялся, но в глубине души – безмерно восхитился.       Итак, тут, наверное, стоит провести небольшую опись, на этот раз, дома Маккензи.       Представим вы идете по улице и вдруг видите небольшой забор на нижнюю треть состоящий из кирпичной кладки, а выше – из прутьев, покрашенных в белый (в одном участке по нему даже въется какая-то лоза). Если войти в калитку, то перед нами предстанет синий двухэтажный домик, который, впрочем, легко видно и с улицы, но в любом же случае мы захотим попасть внутрь. Закрыв за собой входную дверь (ведь мы же приличные гости), мы увидим небольшой коридорчик. Если чуть пройти вперед, то налево будет кухня и дальше гостевая ванная, направо – столовая и гостевая спальня (отданная прислуге). Прямо – гостиная.       Гостиная в дома не слишком большая, во всю ширину дома, но короткая, светлая из-за белых стен с выходом на задний двор. Справа от входа стоит очень похожий на тот, что когда-то теперь уже был у Мэри, набор кресел и диван – все зеленые, очень мягкие – рядом камин с отделкой из темного почти черного дерева по бокам и телевизором. Слева – известная нам библиотека из такого же темного дерева.       На втором этаже находится спальня Томаса и Мэри, совмещенная с ванной, следом кабинет Холли, кабинет Маккензи и две гостевых комнаты (она из них пока была почти совсем пустой, без кровати, потому что Том подумывал устроить там что-то интересненькое).       На заднем дворе рос один вяз, была поставлена беседка, пару кустиков, клумба, и пока что это было все.       Какой-то такой, вот, дом. Энн была вполне права, называя это хоромами и подкалывая подругу, хоть она тут и была ни при чем.

~

      Один из вечеров, в первые дни после переезда. Томас тихо включил телевизор в одной половине гостиной и читал, Мэри тихо включила проигрыватель с джазом в другой половине гостиной и разбирала книги. Сначала она доставала их из коробки, распределяла на кучки на полу, а потом ставила на полки. Как раз в этом процессе Маккензи успел утянуть одну из книг – что-то из библиотеки Холли. Его привлекла обложка – это было дорогое издание «Хризантемы и меч» (антропологическая литература, не подумайте). Он предлагал свою помощь Холли до этого, но ему отказали достаточно доходчиво, чтобы он ретировался к дивану.       – Уф, устала, – наконец сказала Ми, потирая лоб и снимая иглу с пластинки. Все время нагибаться и разгибаться было то еще удовольствие.       – Эй! Зачем выключила? – возмутился Том.       – У тебя телевизор работает, – та ткнула в мелькающие картинки и приблизилась к дивану. – Подвинься, – Холли жестом показала, чтобы Маккензи скинул ноги и дал ей уместиться. Теперь она забралась с ногами, но подобрав их под себя.       – Мне нравилось то, что сейчас играло, – пожал плечом Томас и похлопал себя по коленям, показывая, что Мэри может вытянуть ноги. Та поспешила воспользоваться предложением.       – Потом снова включу. А что это у тебя? – она забрала у него книгу. – Ах, ты Рут решил почитать.       – Она мне попалась.       – Интересно?       – Ну да, про японцев здорово. Только как-то логика её мысли меня порой смущает, но про японцев – здорово, – уверенно повторил он.       – Пф, – фыркнула Мэри. – Я рада. Но я больше люблю «Взросление на Самоа»... А вообще я вспомнила, что хотела дать тебе почитать про методологию исторического исследования.       – А ты уверена, что мой мозг это выдержит? – показал чуть утрированную обеспокоенность Томас.       – Ты справишься, мой умник, – рассмеялась та. – Но это действительно клёво. Меня на первых курсах это очень забавляло. Как можно с одним фактом работать кардинально по-разному, и что вообще факты субъективны, как много делает интерпретация, а про модернизацию и прочие вещи я вообще молчу, – увлеченно говорила она, крутя в руках книжку. – Моё вот это детское «история – это психология, это человеческие жизни» ни в какое сравнение не идет.       – Ты все-таки романтик, – с широкой и тихой улыбкой вдруг сказал Томас. Он слушал её, откинув голову на спинку дивана и гладя её ноги.       – Пх, ну что ты обзываешься! – постаралась пнуть его Мэри.       Маккензи спокойно покачал головой.       – Если бы ты знала, как я счастлив понимать это, – все с таким же выражением лица проговорил он. – Мне так повезло. Но, наверное, именно поэтому ты и согласилась на меня? – уже с хитринкой в глазах добавил он, чуть отворачивая голову. – Я вполне удовлетворяю твою тягу к романтическому концепту.       – Ага, расскажи мне, – со скептической улыбкой ответила она.       – Нет, ну действительно. Ты занимаешься просто потрясающим – мне кажется, куда более творческим, чем я – ты находишь интерес, можно сказать, поэзию в своей жизни, работе. Обычной, настоящей, не придуманной. Это очень редко. А я действую, как бы это парадоксально не было, более традиционно – создаю поэтическую, красивую, несуществующую жизнь, – он сделал какой-то элегантный жест рукой. – Это куда проще и более незамысловато.       – Ой, как ты красиво расписываешь, – с издевкой протянула Холли и села, чтобы приблизить своё лицо к его.       – Это же тебе и понравилось во мне? – Маккензи заглянул ей в глаза.       – Нет, не это, – Мэри замотала головой.       – А что? – удивился он.       – Ты, – коротко ответила она и обняла его одной рукой за плечи. – Сам по себе. И вот тут все как раз просто.       Это была абсолютная правда. Холли еще к своим двадцати сформулировала, за что люди любят друг друга, во что влюбляются и за что ненавидят. Это была какая-то сердцевина человека, что-то находящееся в нем и гармонизирующее все его части и всё, к чему он прикасался, под единый почерк (и почерк в том числе). Ведь есть же любители рассказать о других людях по походке или, действительно, почерку. Так вот, они рассуждают именно об этой сердцевине, которая выражается во всех достоинствах и недостатках – то есть для самой сердцевины это, конечно, не были достоинства и недостатки, а лишь её сущность. Мэри долго не знала, как назвать это гармонизирующее, но наткнувшись на Платона с его Эйдосами, поняла, что это именно Эйдосы и были. И именно это заставляло её сходить с ума от Томаса в радостном смехе, заплывающем глупым румянцем, приходить домой и любоваться им, а когда-то, очевидно, склонило её много раз согласиться на его настойчивые предложения. И вовсе не красота, деньги или манеры.       Эх, если бы Холли умела сказать свои чувства понятнее. Но, к сожалению, лучше чем то, как было сказано, она не могла сформулировать – разве что дать сочинения Платона. Но Томас уже украл книжку про японцев, и она ему вполне нравилась.       Маккензи же с явным изумлением посмотрел на неё секунду, но тут же отмер:       – Ах, как я с тобой не согласен – это безумно загадочно, – рассмеялся он.       Вскорости Мэри вернулась к разбору книг, джаз снова был включен, а «Хризантема и меч» раскрыта на той странице, на которой её оставил Томас.       

~

      Другой день. Очень-очень важный. Астон Мартин цвета гринвуд паркуется в гараже нового дома на Хилл-роуд. Маккензи спешит выйти из автомобиля и подойти к задней двери, чтобы открыть её и выпустить Холли. Все его лицо выражает деловую сосредоточенность.       – Ну как наш малыш? – Томас засунул голову в машину, когда Мэри вышла.       – Хорошо, – ответила она, а он аккуратно вытащил переноску с очаровательным и взволнованным щенком.       – Ну, когда рядом с ним такая мама грех бояться, – Маккензи передал ей переноску и чмокнул в щеку. Закрыв машину, он забрал у Холли щенка и широкими решительными шагами направился в дом.       Мэри шла впереди процессии, сразу направляясь в гостиную, где в уголке были постелены полотенца, уже поставлены миски с едой и водой и даже какой-то причудливый веер – «чтобы создать защищённое место», как утверждала Холли, умудренная опытом с кошками. Томас, опустившись на пол (рядом с ним сразу устроилась Ми), аккуратно пристроил переноски и открыл дверцу.       Оба принялись с ужасным нетерпением ждать, когда маленький смешной колобок выползет из своего домика. Тот высунул сначала черный влажный нос, а потом оглядел комнату ярко-голубыми глазами.       Мэри и Томас сошлись на породе аусси. Через несколько дней как произошел описанный нами диалог, они отправились прежде к заводчику аусси, потом к колли. И Холли сдалась под натиском голубых глаз – как своего парня, так и шенячьх – и они сошлись на первой породе. Однако, разногласия настигли их в выборе щенка. По итогу визитов Томас настаивал на одном – мальчике, бойком, кусачем, который первый пошел к нему на руки – а Мэри на другом – девочке, самой тихой из помета, но вполне игручей, которая первая ей приглянулась. В ходе долгих, но убедительных упрашиваний, используя аргументы от собственного чутья, того, что щенок спокойно пошел к обоим на руки, и до амбициозных планов по дрессировке, Ми уговорила Тома свою фаворитку. Она знала, что с девочками бывает сложнее, но в эту кроху она влюбилась. Самой же Холли было поставлено уравновешивающие условие – Маккензи сам в праве выбрать ей кличку.              В это время, Мэри мягко что-то наговаривала щеночку, чтобы тот не боялся. Томас, чтобы убыстрить процесс в какой-то момент взял кусочек корма из миски и протянул собаке. Та среагировала на это позитивно и схватила кусочек с пальцев, делая шаг и уже целиком выходя в комнату.       – Добро пожаловать, – хмыкнул Маккензи.       Пока эти двое следили за первыми шагами щенка в новом доме и исподтишка гладили его потрясающий мех в белые, черные и коричневые пятна, Холли спросила:       – Ну, как назовешь?       И улыбнулась ему так головокружительно счастливо.       – Я думаю между Корнелией и Джозефиной.       – Томас!       – Чш, не кричи, ты её напугаешь, – он тут же кинулся двумя руками к вздрогнувшему комочку, но, когда понял, что все хорошо, убрал руки.       – Ну, я не думала, что такую яму себе рою! Какая Джозефина, Корнелия? – в ужасе, но тише затараторила Ми.       – А как еще собаку называть? – засмеялся Том. – То есть, а в противном случае, ты бы как мальчика назвала?       – Бакст или как-то по-итальянски.       – Живописное имечко.       – Боже, у тебя совсем никаких других вариантов нет? Посмотри в это невинное лицо, – она со скорбью на лице коротко прикоснулась пальчиком к носику щенка. – Зачем так ломать жизнь собаке?       – Я еще думал об имени Элеонор.       – О! – вдруг воскликнула Ми. – Пожалуйста, давай это. Я стану назвать её Норой и не буду выглядеть дурой на прогулках.       – Пх, как же ты все время на два шага вперед смотришь, – рассмеялся Томас утыкаясь головой ей в плечо. Щенок с интересом посмотрел на него. – Собака-то у неё для дрессировки, имя-то для прогулок. Смотри, с подругой со своей не перепутай.       – Я не могу по-другому, – покачала головой Ми, а Том чмокнул её в щеку. – Так ты оставишь её Норой?       – Хорошо, пусть будет Элеонор. Хотя Джозефина мне больше нравится. Представляешь – «Джози, Джози, иди сюда!». Красиво же?       – Вот видишь, как она тебя сейчас демонстративно проигнорировала, – Мэри указала пальцем на, теперь, Элеонор, которая жевала полотенце.       – Ладно, ладно, – рассмеялся Томас.       И они принялись заниматься акклиматизацией щенка.       

~

      Безусловно, дом на Холл-роуд потихоньку и успешно обживался. Но хочется добавить пару слов и про то, как уживались семьи с новыми членами, а даже вернее эти новенькие с семьями. По нашему скромному разумению родне Холли было уделено бóльшее количество слов, чем родне Маккензи, поэтому мы поспешим уравновесить эту несправедливость.              Один преинтересный случай, относящийся как семье Маккензи, так, даже скорее, и к самому Томасу, произошел однажды на очередной вечеринке. Это было куда более домашнее мероприятие, в чьих-то гостях. Вместе с Томасом пришли не только Мэри, но его брат Николас, заглянувший в Англию с женой       Надо сказать, что Холли с очень большой любовью отнеслась к Нику, что было абсолютно взаимно. Старший брат был характера совсем нежного – не бойкий, добродушный, спокойный, тихий, он часто улыбался такой кроткой улыбкой и казался чуть ли не еще более вежливым и умным. В целом они с Томас были почти как негатив друг друга – потому что у Николаса даже волосы были темно-русые, а глаза, как у Мэри, ореховые – объединяли их только способность к специфическому дистанцированию и глубокое взаимопонимание. Холли, конечно, дивилась на них страшно, но полюбила их дуэт, скорее всего, именно из-за такой слаженности, чем-то напомнившей ей её с Джо. Николас, в свою очередь, тоже с теплотой относился к Мэри – хотелось думать, что это не просто вежливость, хоть и вновь Ми не могла сказать точно.       И вот, вечер. Томас сидит с ней на диване, Мэри сидит рядом с ним на подлокотнике, они с кем-то что-то обсуждают. И вдруг слышат радостное восклицание:       – Эй, фортепиано! Можно?       – Конечно, Ник, что за вопросы, – поступает ответ, очевидно, хозяина дома.       – Только, пожалуйста, не Шопена, – смеётся кто-то.       – Не обругивай при мне классиков.       Фыркнул последней репликой Николас и с удовольствием ребенка плюхнулся на стул перед инструментом. Мгновенно, по холлу разнеслись звуки Литл Ричарда, и публика, подтягиваясь к маэстро, подала парочку восторженных восклицаний, рассыпавшись коротким залпом аплодисментов.       – А Ник умеет играть на фортепиано? – в восхищении, с радостной улыбкой на губах, и неотрывно вглядываясь в счастливого пианиста, спросила Мэри, обращаясь к Томасу.       Она опиралась о его плечо одной рукой, как бы зависая над ним, пока он с расслабленной скукой в лице сидел на диване. Теперь их оставили собеседники, чтобы послушать музыку, а они остались сидеть так.       – Да, – невозможно обыденно и спокойно ответил Том, тряхнув в сторону брата своим бокалом. – Это было неудержимое желание нашей матери.       – М? – резко наклонив голову в сторону своего молодого человека, рассеянно подала голос она.       – Она отдала Нику в музыкальную школу совсем маленьким, – внезапно, но все еще крайне невозмутимо, пустился в подробности Том. – Я помню, как он постоянно приходил домой в слезах.       Мэри почему-то напряглась. Томас имел такую странную привычку – он никогда не давал действительно разглядеть, что чувствовал по поводу каких-то личных для него тем, но иногда мог так внезапно раскидываться деталями. Холли была глубоко убеждена, что ему доставляло садистское удовольствие ставить собеседника в тупик этой откровенностью. Однако, при этом признавала, что и не понимала этот механизм вовсе.       – Учителя говорили, что ему не хватает таланта, – продолжал, как ни в чем не бывало, Маккензи. В его голосе слышались какие-то еле уловимые нотки жесткости. – А потом до возраста дорос я. И мать дрожащими от нетерпения руками спихнула и меня на эту каторгу, приговаривая: «вот у него-то точно получится, посмотрите на него, у него идеальный слух».       Мэри вскинула брови и часто заморгала. Помогало, что они не смотрели друг другу в глаза.       В её голове заметались самые разные мысли от чисто оторванных «Чадо, на котором сошлись чаяния матери, не первенец? Как занимательно» до с придыханием «И неужели он тоже умеет играть».       Холли, если быть краткими, определенно имела помешательство на музыке. Но такое, которое сама называла пристыженным. Она не была тихим слушателем, ей всегда было до убийства интересно, как музыка играется. Однако Мэри никогда не хватало или сил, или усидчивости, или таланта научиться играть самой. Определённые попытки были, но она бросила их, решив, что правильнее будет занять одну сторону – сторону слушателя – а не бултыхаться между необходимым и невозможным. Впрочем, это не убило в ней преклонения, как перед божествами, перед людьми, способными владеть музыкальными инструментами.       – И учителя действительно меня хвалили. Я «оправдал все надежды», как говорится, – тем временем не оставлял свою историю Томас, мутными глазами вглядываясь в Николаса. – Но как же я мог быть паинькой? У нас дома стоял огромный такой, красивый рояль, чуть ли не концертный, мы на нем должны были заниматься дома. Так я приходил после занятий и начинал на весь дом играть что-то такое, знаешь, как в кабаках играют. Самое пошлое, что мог изобразить. Бил по клавишам изо всех сил. И Ника всегда смеялся. А мать мгновенно начинала кричать, что я расстрою инструмент, оттаскивать меня от клавиш, обижалась. Ужас, в общем, я был, а не ребенок.       На последней фразе он заерзал, ухмыльнулся и сам чокнулся с Мэри, которая держала свой бокал во второй руке, покоившейся на ноге.       На Холли этот маленький эпизод произвел глубокое впечатление. В основном, грустное. Ей, безусловно, хотелось пожалеть своего любимого человека, которого она уже сама где-то глубоко внутри себя определила как своего мальчика. Но не могла. Это было пошло, Томас этого явно не просил, а скорее всего, оттолкнул бы её с такой же внезапной грубостью, с какой внезапной словоохотливостью сейчас все рассказал – это было понятно Мэри без слов. Она просто промолчала.       – Впрочем, ненавижу этот инструмент, – уже тише и жестче добавил Томас, делая глоток.       И тут у Холли что-то порвалось в груди. Да с такой силой, что она, вовсе себя не контролируя, как возьми да ляпни:       – А меня когда-то двоюродная сестра учила паре песен.       А голос был такой беспечный.       – Сыграешь?       Светский, такой обычной вопрос. Он посмотрел на неё своими холодными голубыми глазами.       – Только если ты тоже, – криво ухмыльнулась Мэри.       В общем-то, это был неплохой способ отмахнуться. И в любой другой ситуации, эта маленькая фраза была бы неплоха, и даже, остроумна, если задуматься, но только не после того, как Томас сказал, что ненавидит этот инструмент.       – А давай, – вдруг ответил он и начал вставать.       У Ми что-то внутри скрутилось от испуга – куда это он? К Нику! Боже, да что это такое, она сто лет не видела клавиши, а если она сейчас– Боже, Томас.       Тот в это время договорился с братом, тот освободил место, ретируясь к своей жене, и Маккензи позвал Холли.       – Пожалуйста, пожалуйста! Ну, надо же разнообразить репертуар, господа, – улыбался он, жестами подзывая Мэри. Люди вокруг с радостью кивали на эту идею.       Та, опустошив бокал, подошла, села и, потратив секунду, чтобы «узнать октаву» начала играть «Hallelujah, I Love Her So» – очень просто, чисто аккордами, но живенько. Публика и ей радостно похлопала.       Мэри играла и сама удивлялась, как это все вспомнила, как вообще подошла, как решилась на публику и так далее, но, тем не менее, доиграла до половины и оборвала – испугалась, что дальше запутается.       – Все-все-все, – сквозь уже действительно довольную улыбку она качала головой на уговоры нескольких близ стоящих слушателей, которые сумели дернуть за какую-то потаённую струну в её душе.       – Молодец! – Томас чмокнул в щеку Ми, когда она подошла к нему.       – От человека с идеальным слухом это звучит как издевательство, – фыркнула она, все еще удивляясь, насколько её задевает (или восхищает?), что у Томаса идеальный слух. Ведь можно представить, всё это время она и понятия не имела.       – Ну-ну. Теперь моя очередь, верно?       И Маккензи устремился к инструменту. Как только его пальцы легли на клавиши, он изобразил какую-то смешную последовательность нот. Холли это показалось какой-то магией – причем черной. Так быстро, небрежно – но мелодично.       – Что же сыграть, – пробормотал Томас. Он не хотел браться за песни, сердце требовало импровизации. – Ник! Что играть?       – Кантри! – широко и даже тут ласково улыбнулся тот.       – Кантри, – смакуя эту идею, тоже улыбнулся Том, но совсем по-другому – как будто даже хищно.       Полилась музыка. На фортепиано Томас изображал классические для кантри гитарные соло, а потом пошло что-то похожее на Хэнка Уильямса. Он обращался с инструментом легко, не напрягаясь ни на мгновение и даже, кажется, не промахиваясь ни по одной клавише – Холли смотрела на это как завороженная.       Мы уже упоминали, что для Мэри музыка была культом, а люди, способные её играть, – божествами. Было что-то особенное в музыке. Музыка – это же всегда секунда, когда ты её слышишь. Потому что секунда до – это воспоминание, секунда вперед – там уже может музыки и не быть. Это что-то еле уловимое, что нельзя потрогать слушателю, разве что можно увидеть. И при этой иллюзорности самого явления – это всегда физическое действие. Чтобы сделать красивый звук нужно приложить простое человеческое усилие – короткое, как правило, являющееся не менее выразительным, почти как танец. Литература не менее изыскана и красива, но куда более материальна, стабильна и не так эффектна в своих физических действиях.       Мы упоминали и сложное восхищение Ми, которое иногда вспыхивало в ней к Томасу. И в этот момент, когда она стояла сбоку от него, видя этот блистательно улыбающийся профиль, охваченный каким-то вдохновением, эти руки с бесподобно красивыми пальцами, вытворяющие что-то нереальное не только с технической точки зрения, но и с точки зрения её драгоценного искусства музыки – в этот момент Ми почувствовала собственное бессилие. Бессилие перед тем, что она чувствовала к этому человеку.       Она как будто впервые в жизни видела Томаса – сейчас смешно раскачивающегося на стуле и сгорбившегося. Она жадно вцепилась в него глазами и пыталась запомнить каждую черточку, чтобы отпечатать это у себя в сознании навсегда. Как Ми обожала его в тот момент. И была готова поклясться, что, пожалуй, в этот момент сделала бы для него всё – хоть сама же себя и остановила от таких слов, ведь всегда считала их пустыми. Наверное – вдруг мелькнуло в голове Мэри – именно от такой любви люди решаются на безумства.       Постепенно её взгляд от пораженного и острого менялся, становился все мягче, в какой-то момент почти испуганным, тихо отчаянным, и в конечном итоге таким грустным и одновременно восхищенным. Объяснить это трудно, но она поникла всей фигурой, как будто склоняясь перед этой красотой, которую хотела иметь при себе больше всего на свете. В груди быстро и сильно билось сердце.       Наигравшись в прямом и переносном смысле Томас сделал красивый выход и закончил.       – Все! – воскликнул он слушателям, раскинув руки, и те еще раз ему поаплодировали.       Когда Маккензи посмотрел на Холли, он почти вздрогнул, и если бы Мэри мгновенно не моргнула, скидывая с себя морок и тихо улыбаясь, не начала бы хлопать с остальными, он бы так и остался сидеть на стуле.       Когда Томас отошел от инструмента, уже совершенно не беспокоясь о его дальнейшей судьбе, он первым делом пошел к Мэри, игнорируя, хоть и улыбаясь на все комплименты его игре.       – Понравилось? – спросил он её с довольно непроницаемым лицом и обхватывая рукой за плечи. – Вот за такое бы мне надавали бы по пальцам в музыкальной школе.       – Это было... – и Ми остановилась. Она вдруг поняла, что нет слов, чтобы описать, чем это было для нее. – Мне понравилось.       Холли улыбнулась, а Маккензи потом еще весь вечер пытался вглядеться в её лицо и разгадать эти по-особенному блестящие глаза.

~

      Другой случай был уже в конце мая в доме отца Маккензи.       Вновь приезжал Николас, но один, без жены – в этом году он зачастил. К примеру, в прошлом году Ник приезжал только на Рождество. Однако это были не его личные решения, но рабочие обстоятельства. Все в семье это понимали, но каждый раз старались устраивать небольшие посиделки по поводу общего сбора.       Итак, в числах двадцатых приезжал Ник – договорились в ближайшее воскресение провести дома у папы ужин и поболтать. По техническому стечению обстоятельств в те выходные в доме не была мачехи братьев – она уезжала к родне вместе с дочкой.       Когда Томас пришел передавать Мэри приглашение в формате совершенно будничного мероприятия и обмолвился, что не будет Грейс (так звали мачеху), Ми вдруг задумалась и сказала:       – А можно я приготовлю ужин?       Том не увидел в этом ничего такого (хотя был приятно польщен такой заинтересованностью) и дал Холли номер отца, чтобы те договорились о деталях. Он думал, что это просто будет диалог о том, у кого какие предпочтения в еде – ужин на четыре персоны не большая проблема. Но вместо этого был проведен настоящий сговор.       В назначенный день Мэри приехала к отцу мальчиков Питеру чуть ли не в обед. Еще заранее они обсудили меню, мистер Маккензи обещал найти старые рецепты – у Холли была идея приготовить что-то аутентичное для их семейства – и они вместе приступили к готовке. Тут историческая справка: мать оставила семейство Маккензи, когда Нику было где-то шестнадцать лет (разница между браться почти четыре года), и с тех пор в доме готовил Питер. Так что к ужину, в который хозяйка вечера решила вспомнить классику, он собирался тряхнуть стариной и сделать свой фирменный бисквит, который обожали мальчики в своё время.       Мэри же из кулинарной книги, как заранее было условлено, намеревалась сделать Ростбиф. Так как кухня и рецепт были Питера, он также активно участвовал в готовке основного блюда. В целом, кулинарная пара осталась крайне довольна друг другом, а Питер весь остаток вечера провел с крайне довольным и даже отчего-то чуть гордым лицом.              – Я пришел! – крикнул Томас, когда попал в дом отца. Он немного опоздал. Ну что ж – пробки.       – О, – высунул голову в коридор Николас. – Иди сюда, я уже соскучился. Мэри усадила меня тут, – они сели в столовой напротив друг друга. – И на кухню не пускает. Папа с ней же.       – Чего это там у них? – слегка нахмурился Том.       – Ну, пахнет у них вкусно, – с тоской заметил Ник.       – Угу. Привет, кстати.       – Доброго вечера.       Братья пожали руки.       Как раз через минуту из кухни сразу в столовую вышел отец, оттряхивая руки, и несколько торжественно объявил, что Мэри сейчас принесет еду. На вопрос, почему он ей не поможет донести тарелки, Питер ответил, что его уволили от этого занятия и ничего он с этим сделать не смог.       – Похоже на Минни, – покивал головой Николас, глядя на Томаса.       – Я тут не причем.       И где-то тут Холли появилась на пороге столовой с первой тарелкой. С хитрой улыбкой, в белом платьишке – на удивление простом, достаточно уютном. Томас вдруг поймал себя на том, как прекрасно она выглядела.       – Ура! – весело воскликнул Ник, и за ним кинулись остальные радостные бултыхания.       Сначала был марш блюд – несколько тарелок, которые по очереди заносила Ми, для выдержки эффекта. Потом все принялись за еду. В целом, разговор шел о Николасе и его жизни, а остальные же делились новостями, если это как-то подходило к случаю. Много комплиментов получила Мэри своей стряпне, но больше всего её обрадовал бессознательно брошенный комментарий Ника – «как в детстве». А вот уже сознательно парни стали повторять это, когда папа принес в столовую бисквит. Мэри весь процесс готовки поглядывала на него и умирала от нетерпения попробовать – и она должна была признать, что он был шикарен.       Ужин вышел действительно теплым, а Холли только на это и рассчитывала. Она видела, как хорошо радуется Томас, постоянно смеясь и подкалывая брата. Ни тени переживаний на лице, ну чистая детская радость.       На самом деле, если бы кто-то стал расспрашивать Мэри, зачем она это все устроила, то Ми бы точно не дала внятного ответа. Просто каждый раз попадая в дом старшего Маккензи, она чувствовала какую-то грусть или неловкость – хоть и никак не могла определить, не была ли она надуманной – и, очевидно, для неё как для ребенка, у которого в доме всегда все было хорошо, спокойно и максимально защищено, это было нестерпимо. Так как вмешиваться в чужой быт Холли считала преступлением, наверное, из-за того же самого, она никак и не планировала что-то чинить, да и к тому же реалистично понимала, что это невозможно. Но представившийся случай, похоже, дал её воображению немного разыграться. Хотя какой грех может быть в ужине по старинному рецепту?       После ужина все перетекли в гостиную. Поначалу как-то отсел папа в своё кресло от смеющейся молодежи. Но вот вдруг Ник достал фотоальбом и стали рассматривать старые фотографии. Пока речь шла в основном о Николасе, Том участвовал активно и даже байки какие рассказывал, вызывая бурный восторг слушателей – Ник никогда особенно не обижался, чтобы про него кто не рассказывал. А как перешили к маленькому Томасу, тот послушал-послушал, покивал, и что-то отошел к отцу. Они перекинулись парой слов, и Том сел рядом с ним на поставку для ног, что шла в комплекте с креслом, и стал молча смотреть Мэри с Ником.       У него что-то было на душе. Кажется, это называется спокойствие? Нет, спокойствие не может быть «чем-то». Возможно, ему что-то вспоминалось. Смех в гостиной, довольный отец, они с Ником устраивающие смех и шум – хоть Том сейчас и отошел, но в этом состоял весь вечер. И эту идиллию определенно привнесла Мэри. Она была тем единственным отличием этого вечера, от тех, что бывали за последние годы – не просто чье-то присутствие или отсутствие.       Томас улыбнулся. Он был рад осознавать, что задумка его Тыковки сработала – он предчувствовал, что она как раз чего-то такого и хотела.       – А правда, Ми хороша? – спросил он папу.       – Да, она прелестна, – кивнул Питер. – Все еще не понимаю, где ты такую нашел? – он добродушно рассмеялся, листая газету. Совсем как Ник смеется.       Том тоже хмыкнул. На диване, на который он продолжал смотреть, совсем тихонечко сидели Николас и Мэри – они почти сразу стихли, как Томас отошел. Ник держал на коленях альбом, показывал пальцем на фотографии и негромко что-то говорил. Ми с восхищением разглядывала ряды картинок и иногда с исключительным участием что-то уточняла. Томас считал, что это было забавно – обычно чужие детские альбомы смотрят, чтобы посмеяться, и только для тех, кто находится на фотографиях внутри, это что-то важное. А Мэри с головой погружалась во все, что ей показывали и рассказывали, словно собиралась и из этого какое-то исследование сделать.       Вдруг на языке бессознательно всплыл привкус бисквита. И Том понял, что же это за воспоминания в нем были. Да, простого абстрактного вечера, как было раньше – но тогда раньше, когда все было хорошо. Боже, когда это было? Наверное, в другой жизни, из которой, он полагал, никогда не получит и весточки, кроме фотографий и рассказов от тёти.       Его внезапно так поразила эта мысль и предположение, что это могла сплести своими руками одна только Ми, что он нахмурился. Томас поджал губы, обдумывая то огромное впечатление, что сам же на себя произвел своими мыслями, чувствуя какую-то тяжесть в груди, и вдруг произнес:       – Папа. Я обязательно женюсь на этой девушке.       Питер с интересом посмотрел на профиль сына, все еще обращенный в центр комнаты. Что ж, голос у него был убедительный.       – Это правильно, Том, – кивнул он. Насколько могла со стороны показаться хорошей Ми, настолько она и показалась. Чего еще желать сыну? Этот хоть советуется, в отличие от старшего. Но мистер Маккензи не придумал, что еще можно добавить, и вернулся к газете.       

~

      В общем, как-то так неспешно и размеренно шла первая половина 1961 года – со своими радостями.       В начале мая Томас возил Мэри в отпуск на пару недель – отдыхали где-то у моря. Время они провели хорошо и даже гладко, только Маккензи ворчал, что Холли часто тянула его в город в музеи и что-то такое. Тем не менее, каждый вечер они звонили к себе домой спрашивать про щеночка Элю (как её стал сокращать Том) – они наконец-то разобрались с прислугой и теперь было кому звонить.       Уже в середине июня отмечали день рожденья Томаса. Незакрытый гештальт прошлого года был закрыт, правда, теперь уже и представлять Мэри никому не нужно было, кроме любимых тётушек Тома (тот, кстати, с большим облегчением нашел, что те Ми приняли и одобрили).       Что же до дома – он тоже обживался. Холли уже успела за эти несколько месяцев чуть не потерять новый диван и пару книжек, которые отчаянно хотела съесть Эля, и несколько столкновений происходило с Маккензи по поводу того же самого разбрасывания вещей – при всей аккуратности своего внешнего вида и любви к контролю процесса он был по-мальчишески равнодушен к порядку. Ми слишком глубоко пустила в сердце в первые дни вылизанную чистоту нового дома, чтобы мириться с тем, что тот захочет разбрасывать по удобной гостиной стопки бумаг его черновиков, игнорируя кабинет. Она могла бы все убрать сама или сказать приятной леди средних лет, что ходила к ним, прибираться, но тут судила по себе – если бы кто-то стал убирать её вещи, живым бы он не ушел. Томас, впрочем, не казался таким категоричным.       Не сказать, что у них доходило до ссор. Томас был не из крикливых, особенно дома, особенно если никакой проблемы не видел. А Мэри всегда старалась проблемы решать, и она знала, что внушение и ссора – это самый последний способ решения. Да и её стилем было сглаживание углов и компромиссы. В общем, обживались они потихоньку.       Впрочем, дом уже перетерпел к тому времени несколько вечеринок – как более шумных от Томаса, так и более тихих от Мэри. Джо ходил по дому с открытым ртом и слезно просил Тома поселить его у него в кабинете под столом, в крайнем случае, у Мэри, Энн же сдержала себя лучше – лишь спросила пару раз, где что было куплено. Питер, когда посещал сына, долго нахваливал особенно гостиную и цветы на заднем дворе (он сам выращивал), а Ник на огонек заглянуть еще как-то не успел – хотя в любом случае дом снаружи и месторасположение успела напечатать какая-то газетка, что было несколько неприятно.       Относительно работы у Мэри все было хорошо – она как раз незадолго до дня рождения Томаса успела и статью, и отчет сдать. А вот Маккензи к концу июня дописал гротескную повестушку в стиле По с вампирами и говорящими змеями (он тогда остановился на этом варианте). Ми долго поражалась, с чего он выбрал эту тему, а Томас только смеялся над её удивлением. Вообще, он планировал отдать эту безделушку в какую-нибудь газету, чтобы та распилила её на несколько выпусков.              Потихоньку время продолжало бежать вперед, и лето катилось в июль. И как раз та самая новая переменная, которую в начале года ожидал Томас, обещала созреть.       

~

      Обычный вечер в доме на Хилл-роуд. Мэри сидела на полу в гостиной и в пятисотый раз повторяла команду «сидеть» с Элей (сама Ми постепенно сдавалась и все чаще начинала так называть щенка). Томас в коридоре громко говорил по телефону.       – Да быть не может! Нет-нет, я не верю. Что значит, уже нашел, да у меня тут как раз места сколько! Нет, моя каморка уже канула в лету. Ладно, ладно. Но если ты хоть к кому-то раньше, чем ко мне зайдешь, я– Смотри у меня. Так, когда еще раз? Все, понял. До встречи, до встречи.       И клацанье трубки.       Мэри продолжала сидеть с Элей и ждала, когда Томас войдет в гостиную.       Она слышала, как он сделал несколько бодрых шагов по коридору туда-сюда, а потом вошел в гостиную – как и ожидалось.       – Ты представляешь! – воскликнул он и сам не смог договорить.       – Что? – спросила Ми, усаживая Элю, с интересом покусывающую то воздух, то игрушку, себе на колени.       – В Лондон приезжает Мэт! Надолго!       Томас продолжал ходить по гостиной, вышагивая своими широкими шагами.       – Кто такой Мэт?       – Как? Ну, Мэтью Уэлсли. Мой друг, еще с университета.       – Близкий друг? – продолжала совершенно спокойно свой расспрос Холли. Она немного устала в конце рабочего дня, чтобы сильно включаться в этот фонтан чувств человека, который весь день просидел дома. Впрочем, её заинтересовало появление ещё одного человека, который знал Маккензи давно, но вот она о нем и не слышала.       – О, да мы с ним..! – казалось, Том задохнулся воспоминаниями, но вдруг остановился, подошёл к Мэри и сел рядом с ней, начиная пальцем играть с Элей. – Он мой очень хороший друг, возможно, самый близкий. Мы с ним начинали писать вместе в университете. Кто знает, может, без него у меня не вышло бы ничего.       – А где же был этот друг до этого? И он что, тоже писатель?       – Нет, он экономист, – на его лице отразилось какое-то нежное сочувствие, и он потрепал щенка по голове. – Такой, каким я должен был быть. Но писал, во всяком случае, он точно не хуже меня, если не лучше, – Том помолчал, видимо, вспоминая первый вопрос. – А был он в Америке. Его туда отправили, чтобы он доучился и попрактиковался быть экономистом. В прошлом году как-то коротко приезжал, говорил, что хочет уволиться отовсюду и на родину махнуть.       – Сдержал обещание? – улыбнулась Ми, видя, какую бурю эмоций это все вызывает в глазах напротив.       – Именно, – радостно воскликнул он. – Приедет послезавтра ночью, а через два дня придет к нам сюда. Вот. Вот такие новости.       И Томас поднялся с пола, чтобы куда-то пойти. Куда, зачем? Неважно, ему нужно было как-то объять все вокруг него и понять, чем он планирует хвастаться.       

~

             Итак, мистер Маккензи в двух словах обрисовал персонажа Мэтью Уэлсли в своей судьбе, чем облегчил нам задачу, но позвольте рассказать читателям все сначала.       Мэтью родился в семье с очень строгими родителями, которые, по окончании элитной школы (куда более элитной, чем когда-то у Томаса, да еще и в которой он проучился с начала средней школы), отправили его на экономиста.       Это был серьезный, молчаливый мальчик и, к тому же, безумно злой. В школе он всегда сам собирал вокруг себя компании, каким бы молчаливым не был, и эти компании пренепременно были направлены на какие-либо шалости. К концу средней школы был большой риск, что его отчислят с концами, но этого не произошло. Вместо этого Мэт понял, что существует грань, которую переходить нельзя, но в её пределах можно вести себя как угодно. Со временем шалости утихали, приобретались сарказм и ирония.       И вот, мальчик с такими данными попал в экономическую среду, которую всем существом ненавидел. Учился он на высший балл, но душа, а главное, мозг метались в рамках, в которые были загнаны, и тут вспыхла идея – писать. Родители бы повеселись, узнав, что их мальчик занимается литературой – прекрасный вариант. Весь первый курс Уэлсли потратил на практику. Его тексты выходили гладкие, лаконичные, сухие, зато колкие до боли, а сюжеты при внешнем благообразии пестрили многоступенчатой иронией – и тут даже вопрос был не в практике, он просто так мыслил.       Но причем тут Томас Маккензи? Это же так далеко от него?       А история в следующем. Когда Томас окончил школу, он совершенно не знал, на кого хочет учиться. Он испытывал к этому такую безмолвную прохладу – просто никем не хотел быть. Да он писал последние пару лет смешные рассказы про одноклассников, его прогулки с Джо и что-то такое, но... он не думал, что этим можно прокормить себя.       Тогда отец и старший брат как-то сели с ним и поговорили. По итогу разговора они договорились, что Томас пойдет на экономический. Профессия полезная, сам Том не против и думает, что потянет. Решено.       В действительности учеба не казалась ему запредельно сложной, хоть и времени отнимала много. И вот как-то раз, в начале первого курса, гуляя по зданию учебного заведения, он наткнулся на вывеску – даже, скорее, записку, написанную от руки на тетрадном листе – «Студенческий журнал: приглашаем новеньких». Его вдруг посетила идея – а почему бы не отнести свои зарисовки? Что-то получше, из недавнего, но любимое. Слог Томаса был мягкий, полный метафор, очень образный и сыпящий шутками – часто добрыми, с такими прищуренными от смеха глазами. Всем его знакомым всегда нравилось.       И снова вы спросите – где цельность? О, в этом всем огромная есть ценность.       Первый курс Томаса – это второй курс Мэта, он был на год его старше. И в начале своего второго курса Мэт также увидел тетрадный листок с приглашением в студ.журнал на постоянную основу (по-другому не напечатали бы чужие работы). Практически одновременно, быть может, с разницей в день, они принесли свои заявки с примерами работ. Оба загорелись этой идеей, которая как будто вселила в них новую надежду.              Проходит время. Наступает день, когда студенческий журнал вывешивает списки с зачисленными в журнал. Томас, как узнает у товарищей, бежит туда в ближайшем перерыве. У стенда стоит один человек, но он его и не замечает и лихорадочно скользит глазами по листам. Литера «К», «Л», вот, литера «М», так, Томас ищет, но... не видит своей фамилии. Пробегается еще раз – нет, смотрит, может быть, фамилии не по алфавиту – нет. Его просто нет. Его не приняли. Он им не нужен. Что-то трескает глубоко внутри, и он ошеломленно выдыхает.       – Что, приятель, не взяли в журнал? – спрашивает рядом стоящий человек, оглядывающий его с ног до головы.       – А? Да, – Том рассеянно оглядывается на него и снова отворачивается. Ему не хочется об этом говорить.       – Меня тоже, – незнакомец вдруг протягивает руку. – Будем знакомы, что ли? Я Мэт. Мэтью Эдвард Уэлсли.       – Ага, – тот берется за протянутую ладонь. – Я Том. Томас Уильям Маккензи.       В тот день, чтобы «отпраздновать своё горе», как выразился Мэт, – они отправились выпить вместе. И это стало началом крепкой дружбы, в чем-то даже любви. Томас не мог не очароваться Мэтью – молодым человеком, смотрящим своими огромными глазами на всех с таким завораживающим снисхождением, так ловко играющим словами, как бы намеренно подтачивая их, чтобы «поострее сострить» (слова Томаса). Тем более что тот был старше, и для бывшего школьника повадки привыкшего к взрослой жизни второкурсника, с такой свободной развязностью даже сидящего на стуле, казались завораживающими.       Уэлсли же сначала поморщился, узнав, что имеет дело с первокурсником, что немножко читалось в чуть восторженной ноте разговоров Маккензи. Но, чуть разобравшись, может, даже далеко не в первый месяц их общения, он понял, что в Томе есть самое главное, что их роднит – нелюбовь к системе и к профессии, на которую они учаться, т.е. осознанная конфронтация окружающей среде, пусть и не такая сильная, как у него самого. В любом случае, в голове Мэта возникла хорошая идея после того, как они разговорились и опрокинули пару стаканчиков в тот день – создать свой журнал. На злобу дня. Пусть закрывают, выгоняют и так далее – с каких пор журнал обязан быть санкционированным и официальным, а печатать в нем должны, только если тебя приняли на постоянную должность. Будет подполье.       Сначала они посмеялись над этим и все. Потом случайно встретились еще раз. Потом вдруг захотели поделить набросками друг с другом. Потом нечаянно сочинили сюжет вместе. В общем, слово за слово и ко второй половине 4 семестра они начали свой журнал, подключив других ребят.       Постепенно это превратилось в собрание шуток, стишков и рассказов всех ото всех с единственным цензом – чтобы это было талантливо. В конце каждого выпуска главными редакторами числились «Уэлсли&Маккензи», и как бы неофициально главнее был Мэт в силу возраста. Этот журнал стал крайне популярным среди студентов, его печатали самиздатом и распространяли из рук в руки – в общем, любовь к играм в шпионов началась еще оттуда. Ходили слухи, что даже некоторые преподаватели следили за жизнью этих выпусков. Официальный же студенческий журнал как будто брезговал даже признавать существование подпольного, хотя, это уже сюжет для другой истории.       Сами парни вели скромно в самом конце журнала рубрику с ироничными записками о быте современности – как университета, так и страны, новостей, спорта и чего только могли. Сочиняли вместе и делили – один раз писал Томас, один раз Мэт. Если придумал кто-то один, а второй просто одобрил – тот и писал за себя.       В творческом процессе они сдружились на славу. Между ними кипела какая-то особая химия, просто порождающая что-то пренепременно занимательное. Они часто собирались вечерами и долго придумывали какие-то полноценные романы, пьесы и многое другое. Томаса восхищала колкость и злость Мэта. Он видел в этом не что-то грубое, а что-то красивое, почти байроновское, только более злободневное. А Уэлсли признавал, что изысканность Маккензи куда более приятна читателям, да и было в его слоге что-то... в общем, недоступное ему.       Единственная проблема их встреч была в том, что они просто не умели писать вместе. Придумывать – это одно, хотя они и тут очень часто не сходились, а вот писать – нет. В то время они чересчур оберегали свой еще тогда ранимый и неокрепший творческий стиль, оригинальность и прочие детали их еще слишком тонкого самолюбия. Впрочем, единственное, что действительно важное делал Томас тогда – вел специальную тетрадочку, куда схематично записывал лучшие сюжеты. Правда, написать книгу ни по одной из этих записей было невозможно – оставалось слишком много дырок, да и часть слов было трудно разобрать.       В общем, так славно они жили в университете ровно до тех пор, пока Мэт не окончил своё обучение. Тогда по-прежнему строгие родители, знавшие о том, чем занимается их сын, но не пресекавшие это в процессе, пресекли это по-другому – отправили ребенка в Америку, чтобы он строил карьеру там. Побесился и хватит, как говорится.       Для Тома и Мэта, который ничего с этим поделать не мог, день расставания был траурным. Они провели последний день Уэлсли в Англии вдвоем, дома у Маккензи, безумно угрюмо, но постоянно разговаривая о каких-то как назло мелких и пустых вещах. Они прикипели друг другу. Они влюбились вместе в писательство с головой (именно тогда Том решил, что посвятит этому жизнь). И они не могли себе представить, как будут заниматься этим поодиночке – а не видеть глаза друг друга во время генерации идей и было этим самым немыслимым. На прощание было пролито даже пару скупых мужских слез, хотя оба внешне проигнорировали это.       Первое время после переезда друзья продолжали созваниваться очень часто – даже посылали друг другу свои рукописи. Но постепенно произошло как раз то, осознание чего и вызывало такую печаль при расставании – звонки становились все реже, телефонные номера менялись все чаще, и вот они дошли до того, что общались даст бог раз в сезон.       В прошлом году Томас прыгал до потолка, когда к нему приехал Мэтью и расшевелил его в период большой грусти (то, как раз, был август), но теперь, когда Мэт обещал вернуться... ох, он этому не верил.       

~

             Итак, наступает то самое «через два дня». Самое утро. Мэри уговорили не идти в офис в первой половине дня, поэтому сейчас она немного сонная сидела на диване в гостиной и медленно хлопала глазами. Томас ходил по всему дому, проверял все комнаты и даже выбежал во двор, чтобы что-то там поправить. В ходе своих перемещений он нашел Элю, взял на руки и понес на её лежанку. Потом посмотрел пару минут и пересадил к Ми на диван. Та с терпением и спокойствием наблюдала все эти приготовления, и словом не вмешиваясь в процесс. Как будто она понимала все без лишних слов.       И тут, как раз в процессе наилучшего прилаживания щенка, позвонили в дверь. Маккензи замер, сосредоточенно глядя в сторону входной двери – ворота были открыты заранее – выдохнул и пошел. Холли поднялась вместе с ним, но остановилась в дальнем конце коридора, на пороге гостиной.       Дверь распахнулась.       – Мэт!       – Старина!       Раздались веселые восклицания. Ми с теплой улыбкой заметила, что эти двое почти вешаются друг на друга. Правда, гость был чуть сдержаннее в действиях.       – Как давно не виделись!       – Почти год, явно меньше, чем до этого!       – Как я соскучился.       – Я тоже.       Они говорили это, перебивая себя, в глазах светилось действительное счастье, и стороннему наблюдателю действительно могло показаться, что еще чуть-чуть и они забудут вообще все и просто пойдут куда-то на кухню бесконечно разговаривать. Но этот самый сторонний наблюдатель изрядно удивился, услышав реплику Томаса:       – А вот, позволь тебе представить, моя девушка – Мэри Холли.       – Ох, очень приятно, – улыбнулся Мэт своей широкой, красивой и все еще чуть насмешливой улыбкой пухлых губ.       Ми наконец-то увидела его целиком, а не просто каштановую макушку, когда Томас сделал шаг в сторону, чтобы представить друга, и– замерла. На неё смотрели огромные, почти оленьи глаза. А обращался к ней все тот же легкий северный акцент.       – Так это вы «Обеспокоенный нашим благополучием», – с азартом воскликнула она, подходя ближе и подавая руку. – Быть не может!       – Ай, меня раскусили, – все так же картинно и изысканно улыбался Мэт, поглядывая на Тома.       – Так, а что это? Про что вы? – вскинулся он. – Вы виделись? То есть– Нет. Что?       – Помнишь, как мы мирились прошлым августом после первой серьезной ссоры? – засмеялась Ми. – Он принес мне твои рукописи. И не назвался.       – Это был я.       – О, Мэт. Знал бы, какое дело ты сделал, – Маккензи от переизбытка чувств аж схватил его за плечо. Впрочем, его лицо в этот момент было довольно спокойное.       – Я знал, – он сверкнул глазами. – Но позвольте представиться правильно. Мисс. Мэтью Эдвард Уэлсли.       – Очень приятно, мистер Уэлсли, – Холли сделала шутливый реверанс.       Далее следовала еле выдержанная экскурсия. На смех и шум прибежала Эля и стала с опаской посматривать на гостя из-за ног Мэри. Щенка подняли, стали показывать, какие команды та знает, рассказывать. Потом повели по комнатам, завели и на второй этаж, продемонстрировали задний дворик.       Все это время Томас активно жестикулировал и много говорил. Было видно, как он хотел поделить всем-всем, каждой черточкой. Мэт двигался куда более спокойно, продолжая со снисходительной улыбкой, как будто застывшей на его лице, общаться со старым другом. Разница между ними была всего год, а казалось, что Уэлсли ведет себя как старший брат, с терпением выслушивающий рассказы младшего. Впрочем, Мэри должна была заметить, что даже при таком раскладе Мэт не казался отталкивающим. Каким-то особенным образом в нем было что-то любовное, возможно, просто это что-то само по себе не хотело становиться более явным. С этой характеристикой, например, очень согласился бы Том.       В тот день после обхода дома все трое засели болтать в гостиной. Тогда Мэри и узнала всю специфику хлесткости высказываний Мэта. Правда, ей нужно было убежать на работу и оставить их. Какого же было её удивление, когда она пришла совсем поздно из офиса и нашла Мэтью и Томаса, сидящими на том же месте и все так же разговаривающими обо всем.       

~

      Они были безмерно счастливы встретиться вновь с осознанием того, что это не на пару часов, а как раньше. О, на самом деле это «как раньше» способно порой делать с людьми невозможные вещи.       Томас был счастлив как ребенок – слепо, искрометно и наэлектризовано. Он безумно смеялся, он без умолку болтал и чего-то хотел – тоже одно состояние, которое бывает роковым.       Состояние Мэта следует охарактеризовать немного другими словами. Его, безусловно, захлестнули воспоминания, чему во многом способствовала заразительная гиперактивность его солнечного друга. Впрочем, эти воспоминания не окрыляли его – даже, скорее, напротив. От них ему было крайне больно – вспоминать, как когда-то было хорошо, и осознавать, какому коту под хвост это все «хорошо» пошло в его жизни. Это же Томас кинулся в писательство – так мало того, что имел возможность посвятить этому жизнь, еще и преуспел. И в итоге: один – состоявшийся писатель, отточивший слог и набравший аудиторию, а другой – любитель, оставшийся на уровне университетских писулек, с нелюбимой работой и ущемленной амбицией. Эта разница в их ситуациях не могла не бросаться ему в глаза (в свою очередь её абсолютно не замечал Томас).       Но вы зададитесь резонным вопросом – зачем же он тогда в прошлом году помогал нашим героям помириться? Разве он тогда всего этого не видел? Да и зачем сейчас пришел – пострадать лишний раз? Мазохизм?       Что ж, на случай с примирением у него наверняка были какие-то свои мотивы, но что же до сейчас – как будто стоит отрицать, что он любил своего товарища по перу. Находясь рядом с ним, даже сидя на его диване в его новом дома с его собакой на коленях, он смотрел на Томаса и думал – «Боже, какой дурак, но такой очаровательный. Как, вот, щенок, который в своих лапах путается». Что-то внутри него просто не верило, что такой смешной (по-доброму смешной) человечек, как Томас, может сидеть на недосягаемой для него, Мэта, высоте успеха. Когда они были вдвоем, это все растворялось. Безусловно, злинка оставалась в Уэлсли, и, пожалуй, самой страшной его чертой было то, что эта злинка могла обращаться даже к самым близким и любимым людям. Но при этом и способность любить – а как бы выразился ваш покорный автор, способность очаровываться людьми – была в нем подчас крайне сильна. И, похоже, крепкая база воспоминаний воскресила в нем именно эту способность, которая день ото дня стала делать его на глазах Томаса все добродушнее.              Они стали устраивать коллективные заседания в доме на Хилл-роуд с уставленной регулярностью. В кабинете Томаса им не нравилось, поэтому они обживали гостиную (вообще, в доме оказалось две, в общем-то, лишние комнаты – кабинет Маккензи, который использовался только как склад, и столовая, в которой Томас просто не хотел есть). Парни устраивали каждый раз в гостиной свою собственную атмосферу – включался телевизор и одновременно брался проигрыватель, чтобы поставить какую-то музыку, так как было лето, открывалась еще и дверь на задний двор. Раскидывались подушки – по дивану, креслам и полу.       Первое время, когда их разговоры постепенно исчерпали истории из жизни и перешли к работе, в том числе и Томаса, товарищи вдруг вспомнили старую тетрадь с сюжетами, которые придумывали в незапамятные времена. Почти сразу Маккензи нашел её (это было несложно для него), и стали смеяться над самими собой.       – Боже, какая глупость!       – Нет, ну спасибо, что хоть трехчастная структура есть, ведь гении мысли [они сами] могли и без нее обойтись.       – Зато какие персонажи. Ты чувствуешь? Пафос можно ножом резать даже из таких мелких записей.       – Но задел вот тут неплохой.       – Да?       – Как концепт.       – Хм... возможно. А что было бы, если...       И слово за слово парни стали переделывать старые задумки. Придумывать что-то новое, снова смеяться, ловить идеи друг друга. И так они вдруг поняли, что могут... попытаться что-то сочинить вместе. Они и их связь не поменялись. Поменялись их навыки и багаж заняний.       Томас смекнул это первым и не решался предложить. Предложить его другу встать второй фамилией рядом с ним на произведении может звучать как подачка, да и Мэт может просто не захотеть. Однако скрепя сердце Маккензи пришел и положил на стол перед Уэлсли его идею со сборником эпизодов про обитателей одного дома.       Мэт колебался. Он взял себе несколько дней, чтобы подумать над этим. Но по истечении установленного срока, пришел с сияющей галантной улыбкой и своим «да». Том был в тот день был так счастлив, что всю ночь рассказывал об этом Ми.              Так, к концу августа, гостиная на Хилл-роуд из места проведения встреч превратилась в творческую базу.       Что же до Мэри, она не видела ничего плохого в этих посиделках. Особенно с учетом того, что на неё навалилась некоторая бумажная работа по отчетам, и она немного отпала от мира. Перспектива того, что Том сидит дома целыми днями её даже радовала, какой бы сильный запах марихуаны Ми не встречала при приходе домой. (В этом вопросе Холли окончательно признала свою безгласность, к тому же присутствовало два смягчающих обстоятельства: когда они были с Маккензи, наедине он действительно не курил траву, а к самому эффекту он, что ли, стал привыкать и вел себя более собрано, чем когда-то на Майорке.)       Новость о том, что эти двое будут писать вместе, Мэри изрядно развеселила. Она уже видела, как эти двое разговаривают, как рассуждают – и это были совсем разные люди – и как вместе шутят – тут происходило что-то забавное. Они как бы включались на одну волну, по-прежнему сохраняя свои лица, но обретая общее настроение. Это было забавно, ей нравилось. Иногда ради этого она засиживалась в гостиной сразу после работы и перед ужином, чтобы чуть их послушать.       Но целым искусством это стало, когда они окончательно сели за придумывание сюжета. История из описания быта семьи превратилась в историю одного человека, встречающего на своём пути различных персонажей. Характеры и герои, заготовленные Томасом еще когда-то, перестали быть семьей и стали прохожими, случайными знакомыми, а концепт стал сборником эпизодов из одного очень странного дня человека по имени мистер Б.       Парни тратили дни за расписыванием сюжетных поворотов и, по договоренности, должны были разделить все эпизоды поровну, чтобы один в своем стиле написал одну половину, другой – другую, и они бы это все перемешали.       Мэри в этот период страстно полюбила сиживать в гостиной на Хилл-роуд в кресле на небольшом отдалении, может, даже отвернувшись полубоком, около них. Слушать, как они смеются, бесконечно шутят, спорят, обсуждают какие-то фразы, а в перерывах обсуждают приготовленные тосты и газеты.       Если честно, порой она посматривала на них с завистью, особенно на Мэта – Ми бы тоже хотела, вызывать в Томе такой всплеск чистых эмоций – но никогда это не выказывала. Она была глубоко убеждена, что уже большой везунчик, что её терпят – а Мэт был поначалу против – даже иногда интересуются её мнением как третейским и дают изредко подколоть кого-то из них. В знак своего восхищения она позволяла себе, разве что, их зарисовывать или фотографировать. Фото демонстрировались сразу по печати, а что до рисунков – пока она не решалась показывать их Томасу – что-то глубоко внутри её то ли останавливало, то ли хотело держать это в тайне до поры.       Примечательно было еще и то, что когда Томас так сверкал рядом с Мэтом, Ми хоть и испытывала к нему то самое восхищение, которому мы посвятили немалую часть главы, но само это чувство не было таким жалящим. Напротив, как будто в этом было что-то более правильное. Вот оно то самое – её мальчик блистает всей своей красой на чужих глазах, но глазах знакомых, немногочисленным, а сама Мэри может бесконечно им любоваться зная, что они дома и вечером будут сидеть в тишине. Эта идиллия нарушалась, разве что, такими же горячими от восторга глазами Мэта – а это тоже было своего рода закономерностью – которые встречались с зеркалящими его глазами Томаса. Это слегка царапало Холли, но с непривычки ей редко бросалось это в глаза.

~

      Поразительным образом двое писателей смогли оформить свою идею целиком уже к началу ноября. Вышла симпатичная история, с неожиданным финалом, выдерживающая общий стиль и сохраняющая разницу слогов обоих авторов. Маккензи побежал тогда с ней в издательство, то приняло его как блудного сына, но с условием – необходимо было заключить новый контракт. И чуть посоветовавшись, Томас заключил контракт вместе с Мэтью на четыре книги. Они оба были полноправными писателями, и вся прибыль между ними делилась пополам, точно как и авторские права с отчислениями. Решение ответственное, но парни тогда, вроде, хорошенько подумали, да и писать дальше вместе точно хотели. Как-никак финансовое образование у них было у обоих.       К декабрю книгу отпечатали и стали продавать – сколько же денег вложил Томас, чтобы все происходило с такой скоростью, но никто кроме Мэри об этом не знал – и потекли рецензии, интервью, встречи. Публика принимала работу с восторгом, и даже критики расщедрились на тонкое описание творческого союза с бесчисленным количеством метафор и сравнений, что даже Томас выписал себе что-то на заметку. На интервью обоих красавцев стали спрашивать все больше об отвлеченных темах, а на телевидении где-нибудь в литературных новостях с ними просто-напросто кокетничали. И зрители этого ждали, им этого и хотелось.       Уэлсли тогда чуть не свихнулся на почве закрытой потребности в чужом внимании. Его не оставляли мысли о том, как много для всего этого сделала популярность Томаса, но, черт, впервые в его жизни он получил то, что хотел. Сумасшествие. В тот период он стал активно сводить дружбу со всеми, с кем мог, очаровывая их столь же легко, как когда-то Томаса. Но, впрочем, пока не о нем.       Мэри. Она была рада, прежде всего, за невыразимую радость Томаса. Он, как человек, который первый раз попал на телевизор, пересматривал все программы, скупал все газеты – в общем, не отставал от Мэтью. Но в этот же момент ей начало становиться немного тяжело.       Все больше времени Томас проводил с Мэтом, все меньше времени бывал в доме наедине с Мэри. Он входил в какой-то новый виток своей карьеры, это было прекрасно, но они как будто стали слегка отдаляться.              Вечеринка в честь новой новеллы. Маккензи стоит в центре толпы, рядом с Уэлсли. У них одинаковые лица – довольные, красивые. Все лезут к ним, как будто еще более заведенные от того, что это два человека, а не один.       И Томас очень смешно машет в толпу, забавно и как-то по-особенному улыбаясь. Это была улыбка человека, искренне счастливого от того, что на него обращено столько глаз. Она была не просто радостная, не просто от хорошего настроения – нет, именно от внимания. Но даже в этом контексте это была совершенно особенная улыбка – восторженная, радостная, действительно радостная. Обычно, люди, что улыбаются на камеру, улыбаются себе – так, например, улыбался Мэт. Он как бы показывал: «вот, смотрите, какой я, смотрите, за что вы меня любите». А так, как улыбался Томас, улыбаются дети, увидев подарок. Счастливо, ни себе, ни новой машинке, эта улыбка – чистое, физическое воплощение эмоции. И Мэри невозможно дивилась, глядя на это.       Она стояла в стороне, без Энн, без единой знакомой, и просто наблюдала за Томасом. Сейчас таким независимым, но совершенно находящимся рядом с Мэтом – а о ней как будто забывшем.       В висках стучала мысль о том, чтобы как-то заставить его обратить на себя внимание. Мэри так остро чувствовала то, насколько была тут лишняя. Как будто будь дома, просто читая о каком-то таком мероприятии в газете, Холли была бы более защищенной.       И это все было почему-то больно. И совершенно бессмысленно. Ми должна была корить себя в этот момент – за то, что выбрала такого человека, за то, что так влюбилась, за то, что сейчас происходило то, что «она же говорила» сама себе когда-то. И не могла. Мэри была уверена, что любит его, несмотря на боль. Это чувство было до того крепким, что ничего из этого, никакие сомнения ни во внешнем, ни во внутреннем, не изменили бы в ней ничего. Просто что-то сверху – что-то капризное, что-то незрелое – требовало неосуществимого, и именно эту часть себя она винила в своих чувствах.              Вечером, когда они приехали домой, Ми была крайне тиха и как будто грустна. Том, разгоряченный славой и напитками не сразу это заметил, что-то рассказывая, но вдруг остановился и спросил:       – Ты как, дорогая, все в порядке?       Мэри вскинула брови и задумалась – но то ли не додумав, то ли что-то решив, произнесла то, что зареклась произносить:       – Скажи, я не права, что хотела наброситься на тебя прямо там? – она как-то рассеянно посмотрела в сторону. – Пока ты говорил, пока смеялся. Я же хотела самых грубых вещей, хотела скомкать тебя и засунуть в карман, присвоить, показать это всем, это ужасно, так ужасно. Но я хотела этого так глупо, так беззубо и бессильно, как этого не должно хотеться.       Томас замер. Он... на самом деле он понял все, что она сказала. От первого до последнего слова, но то ли алкоголь, то переизбыток впечатлений за сегодня не дали ему что-то с этим сделать.       – О, малыш, не переживай, – Маккензи улыбнулся, подошел к ней и заключил в объятия. – Я ничегошеньки не понял, но чего-то ты так расстраиваешься? Я тут.       Ложь и поцелуй в щеку.       – М-м, – Холли внезапно по-детски покачала головой и подала протестующий звук.       – Чего м-м? – повторил он ласково.       – Ты сам по себе, – с тихой улыбкой ответила она. – Я так тебе не нужна, что я прям... не знаю, не могу это перенести. Хочется, чтобы... вот ты с кем-то даже и говорил, а думал обо мне. Очень глупо?       – Совсем не глупо, – Томас крепче обнял её. – Может, мне что-то сделать для тебя? – он снова заглянул в её лицо и чуть не вздрогнул, когда увидел, что у Мэри на глазах наворачивались слезы. – Тыковка! Что такое? Что не так?       – Нет-нет, все в порядке, – та стала спешно вытирать глаза и смеяться. – Я просто... я так не привыкла к тебе, а влюбилась как дура. Накладывается, понимаешь?       – Я понимаю только ревность, – он с глубоким удивлением на лице покачал головой. – Это была не ревность? – поддаваясь улыбке напротив, шутливо спросил он.       – Наверное. Но не к женщинам.       – Я не убегу от тебя с любовником, можешь быть уверена.       – Дурак. Не эта ревность, – Мэри чуть толкнула его в плечо.       – А к кому? – Том вскинул брови.       – К твоей самостоятельности, – последовала грустная улыбка. – Ты не поймешь.       – Нет.       Хоть тут была правда.       – Мне так хотелось бы, чтобы ты понял. А объяснить это нельзя, – Ми прикусила губу. – Ну ладно, пошли спать. Это все неважно.       

~

      В таких настроениях подходил к концу 1961 год.       Томас с Мэтью купались в лучах славы и имели много планов, которые еще найдут место в будущем. В основном же они праздновали свой успех – в принципе ординарный для Маккензи, но такой новый, а от того как будто удвоенный для Уэлсли. Хотя возможность так полноценно разделить своё счастье и исполнить юношескую мечту делала и для Тома это чем-то особенным.       Мэри Холли активно старалась привыкать к новой жизни – более шумной, яркой – так близко с Ми соседствующей, и с умом старалась найти в ней своё место.       Впрочем, всё это станет основным сюжетом для следующего года. Пока что дом на Хилл-роуд все еще пах ремонтом в некоторых комнатах, Эля была все таким же смешным щенком, а Мэри с Томом каждую ночь счастливо засыпали в своей спальне.