1962. Решение

      Серое утро. Томас Маккензи шел по полупустой Эбби-роуд широкими шагами. В одной руке – чемодан, на голове – довольно старомодная зимняя шляпа. Он хмурился и явно спешил.       Том последние две недели провел с Мэтом во Франции – приехали в гости к друзьям друзей, посетили пару культурных мероприятий, посветили лицом, попродавали себя подороже. Это было очень весело, он конечно согласился на всю авантюру ни секунды не задумываясь, но– Но дома оставалась Мэри. Впервые за чуть больше года они расстались на такой срок, и Томаса это... забеспокоило ближе к концу путешествия.       По сырой от недавнего дождя дороге глухо стучали каблуки его ботинок. С каждым метром, приближающим его к дому, он бессознательно ускорял шаг. Изначально Том ехал на такси, но в пробке, случившийся вблизи места назначения, он бросил его и пошел пешком.       Вот, синий домик все ближе и ближе, Маккензи уже видит знакомую ограду. Спешно открывает калитку, залетает на две ступеньки крыльца, чуть не спотыкаясь, встает перед дверью и – замирает.       Возвращаться домой всегда немного волнительно. Ведь непременно хочется застать все ровно в том виде, как ты оставил. Не хочется наткнуться на какое-то разительное изменение, которое ты упустил, или, не дай бог, какую-либо плохую новость. Томас всегда испытывал бессознательный трепет, когда нажимал на ручку входной двери дома спустя долгую разлуку с ним.       Наверное, это началось еще с детства. Когда как-то раз после двухмесячного отсутствия, он ожидал увидеть дома маму, но вместо этого его с братом встретил папа с новостью, что те развелись. С тех пор, возвращаясь на родину, он всегда, крепко сжав зубы, старался отогнать любые лишние мысли и первым делом интересовался состоянием своих девушек, если те были. Но, ведь, сейчас же не тот случай, да?       Маккензи механически облизал губы и открыл дверь. Перед ним предстал пустой коридор. Мертвая тишина дома. Сердце противно сжалось, и он сделал первый шаг внутрь. Почему никого нет? Он знал, во сколько Мэри уходит на работу и во сколько встает, и сейчас было как раз то время, когда она должна была быть тут. Но даже если что-то пошло не так, Эля должна его встречать, пусть и не с таким восторгом, с каким обычно встречает Ми.       Томас медленно закрыл за собой дверь, продолжая бегать глазами по тому маленькому участку дома, что мог охватить. И вот, наконец, топот девичьх ног по лестнице и озорной короткий лай.       В противоположном конце коридора появляется радостное и такое милое лицо. Том с облечением выдыхает и улыбается в ответ. Его ждут. Дома все хорошо.       

~

      Стояло начало нового 1962 года – а вернее дрогло под пронизывающими ветрами. Как вы могли догадаться, справив Рождество, недолго думая, наши звезды – Мэтью и Томас – взялись под ручки и умотали во Францию на Новый Год. Мэри же мгновенно умотала с собакой к родне. После разлуки Холли и Маккензи встретились тепло. Однако, казалось, что из поездки второй привез не просто пару сувениров, но новый подход к обустройству окружающей среды.       Томас всегда отличался тем, что занимал покровительствующее положение в организации жизни – или жизней – вокруг него. Было ли это связано с его потребностью в контроле, с привычкой или тем, что ему просто еще не приходилось жить в других условиях, но если что-то рядом с Томом делалось не по его правилам – значит, ему это было пока просто не интересно.       Мэри никогда с этим не спорила. Когда они жили на её территории, список его потребностей действительно был скромный – мелочевка в формате кофе на завтрак. Но с переездом в дом, принадлежащий Маккензи, все, кончено, изменилось. И, безусловно, не ограничилось ремонтом, состоящим на треть из компромиссов. Холли признавала за очередное его бесспорное право – принадлежащее, на самом деле, обоим – делать в доме, что тот захочет, приводить, кого захочет, на сколько захочет и, за редким исключением, еще и когда. До осени 1961 года столкновения на Хилл-роуд, связанные с бытом, в основном заключались разговорами о том, где что должно лежать, кому что отведено и кто не уследил за щенком. Под крышей были только он, она и собака.       Но с сентября к ним добавился Мэт. Гостиная окончательно была отгорожена как личное пространство Томаса, в которое он рад пригласить гостей, но не даст распоряжаться им по-своему. Более того, в этом пространстве есть один обязательный элемент – его друг и ныне соавтор. Ми приняла это с тактом и веселой улыбкой, благодарная просто быть допущенной к месту действия.       С зимы дом внезапно опустел на два лица – Маккензи и Уэлсли, постоянно находящихся где-то и с кем-то. Выносить огромный и пустой дом стало внезапно тяжеловато для Холли. Впрочем, это было лучшее время для дрессировки Эли, превратившейся в славного подростка, с азартом учащего команды.       Однако, ближе к февралю 1962 года был сделан кардинальный поворот в ходе дела.       Здесь стоит оговориться, что Мэт, только дорвавшись до бомонда, с которым имел теплые и спокойные отношения Том, стал жадно заводить знакомства с кем попало – и чем теснее, тем лучше. Самим фактом их относительного успеха он был восхищен и расцарапан в самое сердце – его самолюбие выло от восторга долгожданного признания и корчилось в судорогах осознания собственной ничтожности, которой для реализации пришлось прибегать к услугам друга. И именно это ощущение он топил в том, что активно притворялся другим людям в лицо, что он сам чуть ли не лучше его дружка, у него просто не было шанса проявиться, так, только сейчас получилось. Наплевал ли он при этом на Томаса? Отнюдь, не оскорбил его ни единым жестом. Вместе они делили каждый радостный момент. Маккензи был наэлектризован счастьем друга – или так ему казалось – и был почти в истерическом восторге от возможности разделять творчество и все остальное с товарищем. В общем, у них был момент максимального напряжения душевных струн в этот момент.       Что же из этого следует? А следует, что все знакомые и друзья Тома мгновенно становились знакомыми и друзьями Мэта – а дальше это работало в обратную сторону. Большую часть времени соавторы проводили вместе – теперь им было так наиболее комфортно – и, нагулявшись в городе, праздник постепенно переехал в синий домик на Хилл-роуд. Теперь почти каждый день в гостиной кто-то собирался. К обеду, к ужину. Кто-то оставался на ночь. Играла музыка, шумел телевизор, хлопали бутылки, раздавался смех, обсуждения, решались споры или деловые вопросы и прочее.       Мэри Холли, по жизни человек, не то чтобы не любящий шумные сборища, скорее их с презрением игнорирующий бóльшую часть времени, встретила этот за её спиной появившийся патерн с недоумением. Конечно, её право было присоединиться или пропустить вечернее сборище – она действовала по объему работы и настроению. Но когда это происходит каждый день – это начинает действовать на нервы, если вы в принципе не ждали нескончаемый праздник на первом этаже собственного дома.       При этом важно отметить, что и от Маккензи оставалось очень мало. Том отчаянно распылял себя на окружающих, желая их еще больше очаровать и привязать к себе и Мэту, будто ему на радость. И в этом всем он словно еще больше стекленел. Постепенно они заканчивали все позже, он позже приходил в спальню, из-за этого он позже вставал, они с Холли меньше виделись и, в целом, схема знакомая. В разницу с Майорским периодом можно лишь заметить, что поначалу каждый день разворачивался разный сценарий – когда разойдутся в девять, когда в час, когда в два, через день собираться не станут, или станут в чужих апартаментах и так далее.       Быт на Хилл-роуд менялся стремительно и все в сторону шума и гама. И Ми решила эту проблему действительно в своём стиле. Когда ей надоели гости, она предупредила Томаса, чтобы он объявил вход на второй этаж закрытым к посещению, удалилась в свой кабинет, и занималась тем, чем хотела. Маккензи занят этим вечером очередными посетителями? Отлично, Холли позвонит Энн и предложит встретиться. У него нет времени на неё? Она пойдет с собакой в парк, наворачивать круги. Гости съели всю еду в доме и радуются? Мэри пойдет в ресторан.       В общем, Ми совершенно естественно, без секунды замешательства, обиды или гнева тратила время на себя, и если вещи были такими, какими казались, она наслаждалась каждой секундой проведенной с самой собой, вне зависимости от какого-либо человека. Она вставала по утрам, завтракала и собиралась в тихом пустом доме, выбегала на улицу к работе, занималась любимым делом весь день, возвращаясь вечером была сама прелесть с гостями и упархивала в уже своё личное пространство на втором этаже отдыхать, не оставляя никакого сожаления.       Возможно, Мэри была бы рада прекратить эту карусель торжеств, что проводил Том, но она бы никогда не стала предъявлять ему что-то и устраивать конфликт. Как и было сказано – это его дом и он в своём праве. Его право – подумать о ней или нет. А Ми о себе всегда подумает. В конце концов, у неё были установленные правила – закрытый второй этаж, лимит на громкость после полуночи и проч – а также выходные, которые они порой договаривались провести в тишине. Как раз под это дело когда-то в апреле был куплен домик где-то далеко на севере, в Шотландии, чтобы ездить туда проветриваться от городской суеты.       Маккензи же в то время был как в тумане. Он был в своем писательстве, в своих студенческих годах, с Мэтом и буквами перед глазами. Минутами он задумывался о том, как же поживает Холли у себя наверху, но каждый раз перед сном видя умиротворенную улыбку, отбрасывал любые мысли. Том гордился ей до той же истерики, что составляло всё его существо в те месяцы, когда она заглядывала в гостиную. Её легкая доброжелательность очаровывала своей красотой – ему хотелось в те моменты подносить её под нос каждого в демонстрации собственного сокровища. Но почему-то это сильное чувство скрывалось из его сердца в то же мгновение, как Ми разворачивалась, чтобы уйти к себе, тут же заменяясь вихрем чего-то другого. И вновь, если смотреть на то, как это выглядело, он ощущал себя как рыба в воде, как много или часто ни было шумно.              Таким образом они жили, так менялся их быт и, отчасти, они сами в течение первой половины 1962 года. Однако интерес представляет рассмотреть этот период куда более подробно. Чем мы и предлагаем заняться читателям.

~

      Вечер обычного буднего дня когда-то еще в январе. Событие, которое нельзя не упомянуть. Дом на Хилл-роуд. Крик на весь первый этаж.       – Да ладно! Да быть не может, кот!       Мэри с безумными глазами стояла у телефона в коридоре, вцепившись в тумбочку, служившей подставкой под аппарат. Она созванивалась с Джо.       – Да я же помню, как ты пешком под стол ходил! Да разве ты и сейчас там не поместишься? – удивленно восклицала она. – Боже! Да ты дурак такие новости по телефону сообщать? Я тебе ухо за это откушу. Подожди, а она рядом есть? Нет? Ты еще и с работы? В чем тогда пафос? Ой, не рассказывай мне тут. Что-то ты как-то меня смущаешь тем, как из-под палки рассказываешь. А вы случайно решили все это затеять не из-за..? Честно? Хорошо, тогда спишу это на твой мандраж. Маме рассказывал? Маме не рассказывал! Слушай, ну на ухе мы с тобой не остановимся. Конечно, вместе поедем, что за разговоры. Может, на этих выходных? Да без вопросов. Пока. Пока, мой уже не маленький братик, целую.       И Мэри с чувством кинула трубку.       Основную часть диалога – а вернее, только доступную ему часть – из-за угла наблюдал Томас, стоя в проходе. Когда Маккензи встретился с Холли взглядом, он, наконец, спросил:       – И что произошло?       – Ты не поверишь! – Холли вскинула руки и проскользнула мимо него в гостиную, начиная ходить туда-сюда. Казалось, она была немножко чересчур взбудоражена. – Джо женится!       – Как женится?! – внезапно воскликнул Томас так же, как до этого Мэри кричала по телефону, и от неожиданности прикрыл рот ладонью.       – Да, да, да, – закивала та, чувствуя в его реакции что-то схожее с её состоянием. – На Патти. Боже, я представить себе это не могу, – она встала посередине гостиной, глядя куда-то в угол, в который до этого шла, и прижала руки в груди. – Мой Дуду, мой дурак сделал предложение. Не верю.       На последних словах голос дрогнул. Сама эта новость встретила её, наверное, в неподходящий момент. Мэри реагировала ярко, с силой и как будто с небольшой жёсткостью, которой не должно быть, когда человек искренне счастлив за другого. Конечно Холли была рада за брата. Но все, что это значило, было для её измотанного, уставшего сознания немножко слишком сложным – от нежных сестринских чувств до противного чувства, которое она в себе ненавидела с жаром и в котором никогда бы не признавалась: что она отстает от жизни. Вот уже и брат, что на два года её младше, спешит заводить семью.       – А что он сказал? – вмешался Томас, возвращая свою девушку к реальности. На самом деле, он тоже был под впечатлением. Казалось, все знакомые Джо воспринимали его как такого чистого ребенка, что подумать, что тот решился на такой шаг, было на грани фантастики.       – Он сказал, – сделав глубокий вдох и переводя взгляд на Тома, начала Ми. – Что позавчера вечером сделал предложение Патти. Та сказала «да», у них счастье и прочее-прочее. Хотя о «прочем» он высказался сухо. В эти выходные пойдем к маме с папой. Буду за него слово авторитетное говорить, вместе с ним благословение выпрашивать.       – А разве не Патти должна этим заниматься? И вообще, по форме сначала идут к родителям, а уж потом... – с чего-то рассмеялся Маккензи. И Холли испытала к нему страшную приязнь в этот момент.       – Я не знаю, почему так, – слабо улыбнулась она в ответ. – Но мне кажется, выйдет действительно лучше, если будем только мы вчетвером.       И Мэри пошла к Томасу, раскрывая руки, прося объятье, которое, конечно же, получила.       – Боже, я себя так чувствую, как будто мне за себя просить надо, – пробубнила она Тому в плечо.       – Все в порядке. Я понимаю, почему новость неожиданная. Даже вот я не поверил, – мягко, но как будто с еле уловимой ноткой отстраненности, которая превращалась в целую черту на его лице, произнес он. – А ты имеешь абсолютное право на удивление. Я помню, как я отправлял брата жениться. А он мне старший, я его хоть всегда как другое поколение ощущал.       – А как Ника женился? – Мэри вдруг задрала голову, чтобы посмотреть на Томаса.       – Он еще круче Джо. Позвонил, сказал, что купил нам билеты во Францию – свадьбу его праздновать. А мне приказал вперед себя мерки прислать – костюм мне шить, ведь я шафером буду.       – Бра-атья, – с улыбкой покачала головой Холли.       – Они самые, – рассмеялся Томас и поцеловал её в лоб.       Впереди их ждали первые этапы подготовки праздненства – а именно активная помощь в распространении новости о самой помолвке.       

~

      Февраль. На выходные Томас с Мэри летал в Европу на небольшой творческий сешн. И даже вернее сказать, что летал он с Мэтом, потому что это было очередное их мероприятие. Холли, наверное, Маккензи захотел взять, помня то, как ему не понравилось расставаться в прошлом месяце – впрочем, это его логика и его тараканы.       Мэри в этой поездке вновь была блестящим украшением «стола», достойно сопутствующим Томасу, но как такого интереса не имеющим. Что ж, в этот раз ей стало внезапно приятно, что её хоть захотели видеть при всем происходящем.       Исходя из всех вышесказанных слов и словечек, читателю могло показаться, что Холли довольно легко приняла то, что Маккензи сменил фокус внимания, и заняла принципиальную позицию невмешательства. Что ж, в первое время все было далеко не так однозначно и понятно, даже для неё.              В самолете на пути домой. В начале полета Томас был сама болтливость и само обаяние. Мэри же тихо сидела на своем месте, читала – и внимательно вглядывалась в своего спутника или человека, чьей спутницей была. За всю поездку её почти расцарапало ощущение того, что она просто приложение к другому. Холли решила, что больше не будет соваться в такие мероприятия – она была всегда вполне права, что обходила их стороной. Но это не умалило в ней потребности любоваться Маккензи – правда, теперь это было больше похоже на пристальное изучение.       Вот Том смеется на весь самолет, шутит вместе с остальными, кривляется и вот-вот начнет вытворять какие-то номера. А вот проходит полчаса, все рассаживаются на места и Том сидит непроницаемый, как стена, задумчиво вглядываясь в окно.       И Мэри было поразительно видеть такую резкую смену состояний. Она всматривалась в него с болезненной внимательностью – для неё это было просто не логично. По отдельности – следуя так любому интеллектом препарированию, как писал один философ – Ми было совершенно понятно, почему Том веселился или почему грустнел, и что могло в нем щелкать, чтобы он менял эти состояния, как перчатки. Но эти предположения оставались несоединенными лоскутами в её руках – Холли не знала, что их гармонизировало.       И её это беспокоило. Не только из-за того, что Ми казалось, что она угадывала в этих сменах и состояниях что-то нездоровое, к большому её сожалению – и она страшно корила себя за то, что было что-то кроме этого. С течением времени, в процессе развития их отношений, в Мэри просто ужасно разрослась препротивнейшая привычка, сопутствующая сближению, которая каждый раз у неё появлялась – ей было до беспокойства необходимо понимать человека. Понимать, что от него ждать, как он себя поведет и что чувствует, его всего, до мозга костей. Ей казалось, что это был сорт присвоения – залезть в чужие мысли. Это была детская потребность, но её временами так искренне и совершенно трогательно расстраивало то, что она не могла понять Томаса. Мэри могла понять почти кого угодно, что неоднократно, слишком неоднократно делала в своей жизни – и даже если понимала неверно, это все равно было выполнение для её этой же потребности. А Томаса могла понять только фрагментами.       И как будто это особенно усилилось в последнее время. Словно он стал больше закрываться, словно это он легко смог вычеркнуть её из своей рутины – но ведь при этом это же Том сам упрашивал её неделю поехать с ними. Как это могло уживаться? Это была загадка для Ми, которую она не могла решить вот уже два года. Безусловно, кто-то скажет, что эта недосказанность придавала свежести их отношениям. А вот Холли сказала бы, что все стало уходить в какие-то дебри, в тени которых, ей недоступных, развелось что-то, что, возможно, очень в ней нуждалось.              – Все хорошо? – специально спокойно спрашивает Мэри, когда видит, как Том сидит, напряженно глядя в окно и попеременно сжимая и разжимая кулак.       Ведь он чувствует себя неважно, он боится летать. А может, есть что-то еще другое – и сколько бы Ми отдала, чтобы узнать это «что-то».       Маккензи вскидывает на неё пустой взгляд.       «Покажи, как помочь тебе. Ведь я готова, но ты не хочешь дать мне даже шанса. Почему?» – думает Холли, наверное, стараясь выражать это всей фигурой.       – Нормально, – кивает тот и отворачивается.       Опять.       Мэри аккуратно кладет руку на его сжимающуюся и разжимающуюся ладонь. Том бессознательно схватывает её пальцы, а потом долго смотрит на них. Очевидно, что значит этот жест – «Я рядом. Не переживай. Все хорошо». И чуть покачав чужую руку, он просто отпускает её через мгновение, возвращая на место. Томас коротко улыбается и снова отворачивается.       Быть не может. Холли вглядывается в его затылок. Это просто на него не похоже! Чуть что с Маккензи происходит, он всегда бежит, чтобы его погладили по голове без лишних слов. Да он не любит говорить о своих проблемах, если это что-то серьезное, его вечно нужно угадывать, но он оставляет достаточно места, чтобы его поняли. Он всегда нуждается в человеке рядом. А сейчас так легко отказывается.       Губы Мэри капризно дергаются, она закусывает нижнюю и также отворачивается к книге. Что ж, если это был намек, она поняла его совершенно.       

~

      Начало марта. Первая половина дня, пока дом на Хилл-роуд еще пуст.       Мэри суетилась. К ней в гости пришла наша старая знакомая Нора Вудс и еще один антрополог, нам, увы, неизвестный. Она любезно встретила их, усадила в гостиной и вышла, чтобы организовать чай и закуски.       Именно в этот момент со второго этажа сполз Томас – в одежде свежей, но домашне-помятый в лице и с растрепанными усами.       Да, недавно он сменил имидж – вновь отрастил усы и коротко постригся. И если читателям интересно, то Мэт сделал то же самое – хотя вопрос для отдельного исследования, кто за кем повторил.       Холли в целом одобрила этот образ. Она обожала открытое лицо Маккензи, а его в усах находила чрезвычайно смешным и даже несколько очаровательным.       – Ми, а что происходит? – Том выцепил Мэри, перебегающую где-то между комнатами.       – Я пригласила коллег по работе, – ответила та.       – Голос знакомый – это что, Нора?       – Она самая.       – Как здорово. Такие воспоминания из Италии, – вдруг широко заулыбался Томас.       Вновь такая ласковая улыбка – почему она появилась так внезапно? Искренняя ли она?       – Ну это ты с ней виделся всего полтора раза с тех пор, – фыркнула Холли.       – А как у них там роман с Джеком, кстати? – вдруг энергично спросил Маккензи, прислоняясь к косяку двери и скрещивая руки на груди.       – Ой, там на самом деле такая драма, – Ми почесала голову. Тема действительно была её, в свое время, поразившая. Так что она не удержалась и тихо затараторила чуть каверзным тоном – сплетни, как-никак. – Не знаю, могу ли сейчас об этом рассказывать, но, короче: она ему отказала. Ему сказала, что, мол, прости, занята.       – А что, это не так? – попытался выудить подвох тот.       – Это так, но вся суть в том, что у нее уже есть девушка.       – О как, – коротко выдал Томас и поджал губы, которые медленно поползли в улыбку, а с задачей сдерживать смех, охвативший все его лицо, справлялись уж совсем плохо.       – Не ржи! Никакого приличия! – Мэри слегка хлопнула его по плечу. Она переживала, что их услышат. – Да замолчи!       – Пх- Пх- Прости, но это так хорошо, – Маккензи совсем разобрал смех. Он утер собравшуюся в углу глаза слезинку. – А ему она про это не сказала?       – Нет.       – Ну, Джек, – с широченной улыбкой он откинул голову и покачал ей. – Ну и слава богу. «Какая девушка, ух, какая.» Ну, теперь понятно почему, – Том, снова захихикав, припомнил слова Далласа.       – Мне за тебя стыдно, – Мэри стояла ровно, вся красная и неотрывно на него смотрела блестящими глазами.       Вот вроде бы он делает глупость. Вот вроде так нельзя, как минимум, сейчас он отрывает её от дел. А Холли все равно любит его до икоты. Что бы он ни сделал – странность, глупость, гадость – она же все равно будет любить и его, и их. Кошмарно.       – Ты знаешь, сколько у меня таких друзей! – возражал он со смехом. – Да и ты сама улыбаешься.       – Это нервное, – тут же возразила Мэри. На её губах действительно лежала еле сдерживающая себя улыбка.       – Конечно, – ухмыльнулся тот. – А ты хоть её знаешь, эту девушку?       – Знаю. У них аспирантка в институте. Маленькая хорошенькая девчушка.       – Ну да, Джек вообще мимо такого вкуса, по всем параметрам. Ну, Нора, – Том покачал головой, впрочем, его лицо выражало уважение.       – Ми, ты там где зависла? – раздался выкрик из гостиной, которую все это утро мыли для другого склада посетителей.       – Иду, иду, – ответила Мэри. – А ты сгинь, – она стала выталкивать его со своего пути, а он продолжал отчаянно и по-возможности беззвучно хихикать, покручивая ус.              После Холли вернулась к работе, с изыском держа себя. Она пригласила сегодняшних гостей не просто так – Ми всеми силами рекламировала им тему для нового исследования.       И теперь для неё это было особенно важно. Если Томас сейчас с Мэтом, с писательством и какими-то там «якобы» относящимися к работе делами, то и Мэри отхватит себе все ровно то же самое. И уж поверьте, справиться не хуже. Ведь в конечном итоге, в жизни решающую роль играет не схожая форма деятельности и достижений, а то, что это значит для человека.       В тот раз идея зацепила тех, кого Холли избрала целевой аудиторией. Они раскручивали тему пару часов, как видоизменяя, так и уходя в фантастику, и решили встретиться еще раз, чтобы обсудить подробнее – что обещало много интересных разговоров и конкуренцию по аренде гостиной.

~

      Апрельский вечер. Весна проникает тонкими ароматами в дом, поселяясь где-то в уголках, даже когда окно закрывается.       В этот раз тихо. Гости успели разойтись еще пару часов назад. Мэри сидит на кровати и рисует – в последние месяцы она стала практиковать этот свой навык все чаще, и нередко происходило так, что ей было трудно оторваться. Томас в ванной – умывается перед сном.       Но вот он наконец вошел в спальню. Ми, развеселенная тем, что у неё получалось, то ей хотелось изобразить – а это действительно своего рода магия – энергично вскинула на него голову и окинула взглядом.       Маккензи был в тот раз довольно хмурым. Это начинало походить уже на правило. С задумчивым, как будто озабоченным лицом он стоял к Холли вполоборота и переодевался.       – Ты так похудел, – вдруг сказала она тихим голосом, с какой-то нежной и слегка неловкой улыбкой.       Томас съехал со своих мыслей, отвлекаясь, и посмотрел сначала на Мэри. Та глядела большими добрыми и одновременно грустными глазами. Потом он медленно перевел взгляд на зеркало, удачно подвернувшееся в углу комнаты: ребра щетинились при каждом вздохе, острые плечи и локти топорщились в разные стороны, на лице скулы выступали еще драматичнее, чем раньше, а щеки совсем впали.       Ми видела, как долго Том молча смотрел в зеркало, брезгливо поджав губы.       – Это неважно, – наконец процедил он и поспешил надеть футболку размером побольше.       Холли покорно опустила взгляд.              Здесь необходимо разъяснить одну маленькую логическую связку, имевшую место в последнее время – а вернее даже в последние месяцы.       Мэт стал заводить собственные связи в творческом обществе, отчаянно стараясь выдать себя за своего, перенимая столько привычек и атрибутов, сколько мог – это мы уяснили. Больше ему по душе было не старшее поколение, с таким дружелюбным снисхождением принимавшее Томаса, а молодежь – причем из мира музыки и изобразительного искусства. А вот это сторона шебутных творцов обладала яркой отличительной чертой, даже, скорее, видом досуга: чего просто так сидеть? Когда можно просто так сидеть под чем-то.       Марихуана была, можно сказать, любимым развлечением Томаса. Он первый все рассказал и дал пару нужных номеров и адресов Мэту, в этом деле, впрочем, не новому. Но именно творческие друзья и знакомые дали Мэтью марочку – с тремя волшебными буквами – л – с – д.       Конечно, Маккензи открещивался от этого всеми силами, когда Уэлсли пришел к нему с новой порцией и нескончаемыми уговорами.       Конечно, потребовались недели. Но, конечно, в итоге он попробовал.       Что еще может быть интереснее, ярче и более творческим, чем совместные трипы – для писателей самое оно. Безусловно, работа с такими стимуляторами придавала новые обороты. Мэт был абсолютным фанатом метода, чего уже нельзя было сказать о Томе. Все же, он предпочитал оставаться в своем уме, а марками пользовался дозировано, сухо. Но и в лсд было что-то приятное – каждый раз, когда Маккензи соглашался на новый заход, Уэлсли становился просто прелестью, что, в целом, не могло не быть радостным для Томаса...       В кучу к этому стоит добавить более активную жизнь: он постоянно был где-то, с кем-то и за день стал просто очень мало есть. Голод никогда не преследовал Тома по жизни, и если ему не предложат обед, он может о нем и не вспомнить, если же за день он перехватит пару бутербродов – сможет обойтись и без ужина. Важным приемом пищи он признавал только завтрак.       Томас никогда не страдал из-за того, что был худым. Он находил себя довольно симпатичным именно на лицо и ни разу не сталкивался с тем, чтобы хоть кого-то, кроме врачей, не устраивал его вес. Маккензи было проще игнорировать этот момент. Впрочем, внезапно, потеряв набранные за год совместной жизни с Ми троечку килограмм и, возможно, еще что-то сверх, за ним стало наблюдаться несвойственное.       Мэри с напряжением наблюдала, как из шкафа с одеждой были убраны все рубашки, которые были Томасу по размеру. В один прекрасный день в дом были затащены брюки, которые, казалось, были его а два раза больше – и с тех пор он стал ходить именно в них, как будто до этого не ушивал каждую пару до тонкой грани неприличия. Теперь если Том сидел в костюме, тот был намеренно его больше. Рубашки были безразмерно длинные, объемные, и если он был дома – то даже манжеты не застегивались. Как будто он хотел закрыться одеждой, как будто внезапно возненавидел собственные кости и не хотел допустить, чтобы хоть кто-то получил возможность его разглядеть.       Что же Холли думала по этому поводу? А что она могла думать. Ей хотелось вмешаться во все это с властностью матери и прекратить безобразие мгновенно – но там, где начинался Мэт, заканчивалась она.       Мэри в обустройстве дома могла до бесконечности играть в «это его территория и его права, я из принципа не буду в это вмешиваться», но работа – была другим полем. Она могла бы продолжить играть в схожую мысль – Ми бы убила, если бы хоть кто-то со стороны стал бы вмешиваться в её работу, и потому инстинктивно никогда и слова не говорила Томасу, если тот её не просил. Но она была не настолько глупа.       Мэт обладал гипнотическим влиянием на Тома. Их связь была слишком сложна, чтобы описать словами – только представьте, взяться писать вместе книгу, это доверие до луны и обратно – и Холли понимала, что что бы и сколько бы она ни говорила, какой здравой логикой бы ни пользовалась, она никогда не сможет повлиять на это. Их отношения работали по принципу отлаженного механизма. И даже если со стороны будет видна неполадка, пока сами механики не назовут это сбоем, они не будут чинить то, что не сломано.       Именно поэтому Мэри молча, с горечью на сердце наблюдала это утопание Томаса. Он бы стал её избегать, если бы она начала его направлять по собственному желанию, это свойство характера было ей понятно. Лишь изредка, или такими намеками, как сегодня, или тихими разговорами Ми показывала своё отношение к происходящему, что-то просила, призывала к осторожности. Но пока что Маккензи считал, что знает лучше.              – Покажи, хоть, что получилось, – с такой же непробиваемой суровостью на лице, но с мягкостью в голосе сказал Томас, садясь на кровать.       Ми до этого сидела без движения, закусив губу, по-прежнему задумчиво опустив взгляд, однако отмерла, чтобы показать альбом.       – Очень красиво, – постарался по-нежнее произнести Том, когда увидел портрет неизвестной девушки, чему-то ласково улыбающейся. – На тебя похожа.       – Конечно, это же так естественно, – тихо вздохнула Холли.       – И это прекрасно, – он поцеловал её в щеку. – Спокойной ночи.       И поспешил выключить свет.

~

      Обычный вечер начала мая.       Мэри пришла домой после работы. Привычным движением закрыла дверь, и тут же услышала сквозь шум в гостиной приветственный лай. Эля бежала к ней непойми откуда, но звучно, и прилетела сразу к двери, утыкаясь влажным носом в ноги хозяйки и с заводным рвением помахивая хвостом.       – Привет, хорошая. Привет, красавица, – улыбалась ей Холли, присаживаясь на корточки и обнимая. – Пойдешь со мной, да? – прозвучал риторический вопрос, и две девочки степенно отправились по коридору. Эля выучила команду рядом идеально и с таким восторгом, что даже в доме её частенько выполняла, потому что ей хотелось.       – Всем добрый вечер, – Мэри заглянула в гостиную с нежной и спокойной улыбкой. В ответ раздался приветственный гвалт, во главе которого поднятый Томасом за её здравие бокал. Далее следовали какие-то приглашения остаться, но Ми также обаятельно их отклонила, сославшись на то, что устала с работы.       Она отправилась вместе со столь же ровно идущей рядом Эли на второй этаж. Знакомые ступеньки, поворот налево, еще поворот и вдруг— То, чего не должно здесь быть. Человек – незнакомый. Стоит в проходе кабинета Маккензи, у открытой двери и с кем-то общается. У Холли дергается глаз.       – Молодые люди, что происходит? – строгим тоном громко спрашивает она, все еще столбом стоя у лестницы. Эля с недоумением поворачивает на неё голову и перестает махать хвостом.       – А, мы тут, это, просто смотрим, – пьяно ухмыляясь отвечает один, оглядывая Ми с головы до ног – оценивает. – А что – нельзя?       – Нельзя, – грубо выпаливает та.       – А чего это вдруг? – нагло вскидывает брови парень. Из кабинета наконец высовывает голову второй.       – На второй этаж вход воспрещен, вам не сказали? – не видя реакции, Мэри машет рукой в сторону лестницы и добавляет. – Пшли вон быстро. А то собаку натравлю.       Навряд ли Эля бы смогла выполнить эту команду, но, видимо, прозвучало убедительно. Парни поняли, что это была хозяйка дома, так что поспешили стушеваться.       Ми первым делом кинулась проверять кабинет Тома. Одна мысль, что в личных комнатах могли шастать люди вымораживала её – даже не в плане кражи или лицезрения чего-то компрометирующего, просто как часть пространства, в котором не могут быть чужие.       Проверив достаточно пустой кабинет Маккензи, она кинулась в свой – там было достаточно вещей, которые легко было «случайно» испортить – с силой распахнула дверь и вскрикнула.       – Да что за визг? – недовольно забормотал Мэт, растянувшийся в диване. Очевидно, он тут задремал.       – Чт– Боже... – зашипела Мэри, делая несколько неопределенных шагов туда-сюда на месте. Эля от нервов гавкнула, пока металась за её спиной.       – Мне приятно, что ты зовешь меня богом, но можно просто по имени, – Мэтью сел и откинулся на спинку дивана – даже, скорее, диванчика.       – Черт ты подзаборный. Какого хрена ты тут забыл? – продолжала шипеть Ми, влетая в кабинет, бросая на стол сумку и подходя к незваному гостю.       – Ого, а откуда столько грязных словечек? Ты ругаться умеешь?       – Я умею ругаться, Уэлсли. Повторяю вопрос: что ты тут забыл? – она, стоя к нему корпусом вполоборота и в паре шагов, умудрялась напирать всей фигурой.       – Ой, сейчас укусишь, – холодно съязвил Мэт. – Я устал, решил удалиться в тишину, полежать. Там, знаешь, шумно.       – Ой, да неужели, – ответила Холли так, что, казалось, яд из этих слов прямо сейчас начнет капать на ковер. – Так эти чертята за своим предводителем кинулись сюда? А в прошлый раз?       Это была, к сожалению и гневу Мэри, уже не первая, а чуть ли не третья ситуация за последние две недели.       – А, те, на которых ты собаку обещалась натравить? – хмыкнул Уэлсли. – Не знаю, я за них не отвечаю. А Эли-то сможет укусить человека? А, собака? Иди сюда, – он поманил её пальцами.       – К ноге, – стиснув зубы и не отводя глаз от Мэта, коротко приказала Ми, и Эля послушно села рядом с ней. Просто с умеренным интересом глядя на чужую руку. Ох, сколько часов было вложено в это, зато результат оправдывал все до последней минуты.       – Ну не сердись ты так. Собаку на меня настраивать – уж совсем объявление войны, – рассмеялся Уэлсли – так ровно, красиво, но все еще чуть в нос.       – Ты со света сжить меня хочешь? – чуть спокойнее, но все еще с раздражением начала она. – Я вам с Томасом мешаю, да? Так я за прямоту – подарите мне путевку, на сколько хотите на море, и развлекайтесь тут друг с другом. Эту измену я прощу.       Она бы никогда не позволила бы себе и похожего слова при Маккензи. Но это был Уэлсли. Уколоть его составляло особое удовольствие.       – Аха-ха! – в голос расхохотался Мэт. – Боже, я люблю тебя. Всегда любил, но сейчас еще больше. Можно я расскажу об этом Тому? Клянусь, я выберу тебе лучший отель.       – Сволочь, – не смогла сдержать улыбку Мэри.       – Одно твое слово – и я буду кем угодно, – он довольно сполз на диване и чуть наклонил голову.       Заигрывает. Пóшло, но в его исполнении даже ничего. Когда на тебя смотрят такие глаза – как олицетворение хитрости и похоти – становится трудно устоять. Впрочем, он был не во вкусе Мэри.       – Я хочу, чтобы ты убрался из моего кабинета. И следил за своим выводком, – уже куда легче смеялась Холли. – Наплодил в доме художников и музыкантов. Еще б талантливых притаскивал.       – Они талантливы в другом.       – Боюсь представить, в чем.       – Не в этом, – расплылся в хитрой улыбке Мэт, схватывая намек. – Но тебе не нужно знать, в чем.       – Мне нужно не видеть их у себя на втором этаже. И вообще, что ты тут-то лежал? Пошел бы к своему Томми, у него диван лучше, я б тебя там не нашла хоть на свое «счастье».       – А может быть, я хотел, чтобы ты меня нашла?       – Больше полугода не хотел, а теперь захотел.       – Я вполне внезапен в своих желаниях.       – На девочек переключиться? Ну, это как-то пройденный этап. Тем более увести девушку у друга – это же такой заезженный троп, ты же сам знаешь. Вот вернуться к бывшей жене с ребенком – вот это самое оно. Свежо, я бы сказала.       Да, еще одна деталь биографии Мэтью Уэлсли – он был разведен.       – А ты бы увелась? – зацепился за мысль тот.       – Тобой? Никогда.       – А кем-то?       – Не думаю.       – А жаль.       – Чего тебе жалко?       – Ну это действительно такой замечательный сюжет. Оставленный в горе мужчина, обманутый женщиной.       – Плачущий на груди своего лучшего друга. А потом искра, вспышка, марка и, оп, какой неожиданный финал, – нескончаемо язвила Мэри, разбирая сумку. – Такое сейчас еще пока не напечатают. Идете впереди парохода современности, мистер Уэлсли.       – Ну не ревнуй, моя дорогая. Я не планирую разрушать ваше гнездышко. В конце концов, финальное решение всегда за Томасом. А мне от него кроме работы ничего не нужно, что бы ты не... – Мэт потянулся к краю платья Мэри неизвестно зачем, но Эли гавкнула, щелкнув челюстями, и он отдернул руку. – Ой, а собака действительно может укусить?       – Может, – сурово ответила Холли. Что-то в последних словах Уэлсли, похоже, было для неё болезненным. – Иди уже отсюда.       Она схватила Мэта за край рубашки, подтягивая вверх, не поднимая в действительности, но показывая, чтобы он встал с дивана, и вытолкнула в коридор.       Вышли они все втроем. Мэри закрыла дверь в свой кабинет и полетела вниз по лестнице – только Эли за ней и поспевала. Мэт постоял, сонно моргая и покачиваясь, и поплелся вниз.              – Томми, можно тебя на секундочку? – крикнула Мэри, оказавшись на пороге гостиной.       Томас кивнул и стал откланиваться, потихонечку выползая со своего места, окруженного гостями. Как раз в это время на первом этаже показался Мэт. Когда он шел мимо Ми, они обменялись взглядами – одна посмотрела с неприязнью, второй с насмешкой, но оба друг друга поняли. Томасу же Мэтью шепнул:       – Держись. Это «Томми» было подписанным тебе смертным приговором.       – Что ты, – улыбнулся Маккензи, но бросил даже возражать и поспешил к Холли.       Отдельно поздоровавшись, они довольно мирно поцеловались, спрятавшись за косяком, стоя около самой гостиной, и Томас спросил, нежно заправляя выбившуюся черную прядь Ми за ухо:       – Что случилось, тыковка? Кстати, ты не знаешь, где был Мэт? Он явился сразу за тобой, а до этого мы успели его потерять.       – Как раз об этом я и хотела поговорить, – как-то совсем аккуратно начала Мэри. Она стояла, держа кисти рук на его груди, перебирая в пальцах пуговицы рубашки, опустив взгляд и вскинув брови домиком. Том завел руки ей за спину, обнимая. – Сегодня уже в который раз я видела, как твои гости шатались по второму этажу. А когда я зашла в свой кабинет, там на диване валялся Мэт.       – Ах вот он куда спрятался, – рассмеялся Маккензи.       – Но, Том, – Мэри вскинула на него взгляд своих больших серьезных глаз. Как он мог не увидеть проблемы в том, что она только что сказала? – Почему опять гости ходят по второму этажу? Я же просила.       – Я не знаю, как так вышло, тыковка, – он наконец сочувствующе вскинул брови.       – Скажи всем еще раз. Сделай маленькую сводку правил для новых гостей. Ты же понимаешь, что это важно для меня. И Мэту тоже отдельно скажи.       – А Мэт-то что? Он ничего у нас не украдет.       – Он сидел в моем кабинете, – возразила Мэри. Ей казалось, что это вполне доходчивое утверждение.       – И что в этом такого? – спросил Томас.       – В смысле? – нахмурилась Ми, часто заморгав. То есть – он её не понимает? По её опыту, это был очень плохой знак. – Я не разрешала туда заходить. Это мой кабинет, там лежат мои вещи...       – Но он же ничего не взял, не переставил, не испортил, – пожал плечами Маккензи.       – Это не оправдание!       – Нет, ну а в чем тогда проблема? Это же комната, она создана, чтобы в неё заходить и выходить из неё. А от того, что он полежал на твоем диване, ничего не изменилось, – спокойно произнес свою речь Том.       – Ты сейчас серьезно? – воскликнула Мэри, чуть отталкивая его, высвобождаясь из его объятий. – Или издеваешься?       – Нет, – удивленно сказал тот. – Что ты кипятишься?       – Тебе настолько все равно, чт– Черт, – Холли закусила губу, забегав глазами по углам.       Паника подкатила к её горлу. Сейчас было почти бессмысленно что-то говорить. Она несколько раз и совсем недавно в том числе объясняла Томасу, почему ей нужно, чтобы второй этаж был свободен от гостей. Она повторила это даже сейчас. В её голове, все было безумно просто, проще некуда, а Том не понял. Ничего не понял. Мэри не могла сейчас так быстро успокоиться, чтобы объяснить по кругу. Ругаться было бессмысленно. Ничего не оставалось.       – Повтори гостям еще раз, – максимально ровно постаралась произнести она. – Пожалуйста.       – Хорошо, – все еще с удивлением в глазах кивнул Маккензи. – Ты в поряд–       – Потом, – бросила Холли и убежала на второй этаж. Действительно, все потом.              Томас появился в гостиной с крайним замешательством на лице и сел рядом с Мэтом, занявшим его прежнее место.       – Ну как? Сегодня спишь на диване? – ухмыльнулся тот.       – Она почему-то разозлилась, – нахмурившись, пробормотал Маккензи.       – Почему-то? – пораженно повторил Уэлсли. – Боже, Том, да ты совсем тёмный. Как вы до сих пор вместе? А, ну хотя я знаю. Благодаря мне и одним запискам «от обеспокоенного вашим благополучием».       Мэт потрепал Тома по плечу, и они вернулись к вечеру и общей беседе.              Итак, действительно, к концу весны в доме на Хилл-роуд между главными его обитателями началось напряжение, вызванное некоторым недопониманием.       Томас был занят. Собой, своей работой – они как раз писали с Мэтью новую книжку, что-то про азартные игры. И само собой его внимание все чаще соскальзывало с Мэри. Это выражалось даже в самом простом – допустить, что кто-то залез на второй этаж, не проследить, что с Эли погуляли, позволить, конечно же, случайно разбить какую-то статуэтку и так далее. В кучу – их «биоритмы» совсем расклеились, и, даст бог, за неделю вместе они завтракали один-два раза.       Холли хотелось решить вопрос силой – заставить, накричать и прочее, что накапливалось в ней от такого отношения. Но она понимала, что это не решит самой сути, да и удовольствия будет не много. Мэри по-прежнему предпочитала посвятить время на себя, чем даже на изматывающие и однотипные разговоры об одних и тех же проблемах, которые, тем временем, все накапливались и накапливались... И лишь изредка между ними происходили какие-то уж совсем странные, можно сказать, английские столкновения.              Одним из самых показательных был случай, рассказанный как-то раз Джо.       Как-то раз вечером его пригласили в дом на Хилл-роуд к общему гостинному шабашу. В тот день Мэри сидела со всеми, очевидно, из-за брата. Она бежала его первая встречать, отвела в пустынную столовую, они даже кое-что чуть обговорили по делам семейным. Тогда Ми казалась вполне спокойной. После, сама же ввела его в гостиную, они с Томом представили Джо, и Мэри осталась.       Но чем больше Джозеф следил за хозяевами, тем больше напрягался. Первым бросилось ему в глаза усталое лицо Томаса. Он сидел, подпирая голову рукой, нахмурившись, постоянно поправляя ворот рубашки, словно она его душила – нужно отметить, что та была расстегнута на три пуговицы. В своем обычном кресле, которое было чуть больше остальных, в его фигуре присутствовало даже что-то королевское – или, наоборот, комичное.       Наконец, Маккензи, очевидно, не выдержав, встал, сделал несколько шагов, открыл окно и вернулся на место, впрочем, хмурость свою не сменив.       Ничего странного или страшного в этом не было. Стоял, конечно, промозглый вечер, но действие это абсолютно бытовое. Джо бы и не посмотрел на Мэри, если бы не Эли, которая вдруг встала со своей лежанки, прошлась по комнате и легла в ноги хозяйке. Тогда Джозеф скользнул взглядом лицу сестры и увидел, что та, плотно поджав губы, высоко подняла брови и опустила взгляд вниз. Вид у неё был... не радостный.       И пока Джо обеспокоенно поглядывал на неё, гадая, что это вообще могло значить и не стоит ли ему как-то поинтересоваться этим, Мэри, выждав пару минут, спокойно встала, прошла между гостями, закрыла окно и вернулась. Томас никак не отреагировал – только на секунду сжал челюсти и сглотнул.       – Ми, все в порядке? – шепнул он сестре, севшей обратно рядом с ним на диван.       – Конечно. Просто по ногам тянет, не хочу, чтобы Эли замерзла, – беспечно пожала плечом та.       Прозвучало вполне убедительно. Общий разговор внезапно втянул обоих Холли, Джозефа стали расспрашивать про интересные моменты с его работы. Когда же ему в руки вдруг кинулась Эля, обнюхивая его ладони и с благодарностью принимая почесывания, речь пошла о собаке. В тот момент, когда Мэри рассказывала свои приключения с дрессировкой, которой посвятила многие часы, Томас вдруг поднялся, прошелся и открыл окно.       Старшая Холли не смогла выдержать своего тона в этот раз и, услышав характерный звук на секунду остановилась, запнулась и рассеянно поглядела в сторону Маккензи.       – А Тома она так же слушается? – кто-то задал вопрос.       – Да, но не все команды, – как-то очень мягко ответила Ми. – Томми, покажешь, какие команды вы делаете?       Она обернулась к нему, идущему от треклятого окна, и произнесла эти несколько слов так нежно, вскинув на него блестящий взгляд, приложив два пальчика к нижней губке.       – Конечно, – широко улыбнулся Том.       И только Джозеф вполне увидел, что улыбка даже близко не радостная.       Сразу же после Маккензи стал забавлять публику командами «сидеть», «встать», «лечь», даже нелюбимым Мэри «умри», а позже и фонариками со стойкой на задних лапах.       В самом разгаре представлений, Ми, с уж очень выделанной улыбкой наблюдавшая их, тихонечко встала, посмотрела на Томаса с Эли из-за спинки дивана и как бы невзначай сделала два шага туда-обратно, чтобы прикрыть окно. Маккензи заметил это, только когда Холли возвращалась на место, и бросил на неё долгий стеклянный взгляд, который она легко проигнорировала.       Джо видел это все. Джо был в абсолютном шоке. Нет, конечно, он страшно, по-детски забеспокоился – начал вертеться, дергать сестру за рукав, пытаться спросить. Однако та лишь мило качала головой и говорила, что все принципиально в порядке. Но все происходящее произвело на него глубокое, почти эстетическое впечатление. Джозеф знал этих двоих долго и очень хорошо и никогда, совершенно никогда не мог представить ситуацию, которая бы лучше описала их обоих.       Но Томас – один из его самых близких друзей, обаятельный до боли, капризный до исступления, озорной, но так ловко вписывающийся в правила. Он никогда не вступал ни с кем сам в открытый конфликт, что далеко не означает, что ни на кого никогда не обижался. Джо наблюдал десятки сцен, когда Том в школе подкладывал противным пацанам записки с издевательствами на парты, тонко шутил в их присутствии над ними же так, что те это улавливали слишком поздно, если вообще улавливали. Устроить скандал Маккензи не мог как будто физически, как будто в его натуре не было и следа такого явления. Пару претензий, противный тон – но никогда не повышенные тона.       Мэри – старшая сестра Джо, он знает её всю жизнь. Это девушка яркая, сильно чувствующая, выходящая на крик в мгновение. Лишь с одним ограничением – накричать на близкого для неё преступление. Ми комично легко вывести на такие слова, которые знают, пожалуй, разве что матросы да они вдвоем от соседских мальчишек, если коснуться тем в сущности отвлеченных, но её отчего-то трогающих. Однако с родными она всегда сдержится, всегда начнет включать свой вычислительный компьютер, препарировать ситуацию, чтобы прямо перед тобой вычленить из неё проблему, и даже если эта кристальная логика лопнет под непроницаемостью оппонента – она всего лишь хлопнет дверью и убежит, только бы никто не видел. Если же логика Мэри приведет её к тому, что она не права – она извинится, без исключений, но если выйдет обратное – сдвинуть её невозможно. Джозеф это знает наизусть, он множество раз удивлялся этому в детстве.       И вот они оба сходятся здесь. Он – или знает, что ей не понравится открытое окно, или ему действительно душно, но берет и открывает его. Она – или действительно на это сердится, или хочет этим странным действием указать ему на его место, что-то этим доказать, и закрывает окно. Как только они понимают, что могут таким образом отыграться друг на друге, они начинают делать это до бесконечности.       «Странные люди, – думал Джозеф. – Им никогда не хватит смелости устроить обычный семейный скандал где-нибудь дома на кухне. Но им хватит совести вынести этот разлад на всеобщее обозрение и спокойно отрицать происходящее.»       Весь тот вечер Джо промучился. Он не понимал, началось это при нем или раньше. Он не мог представить, из-за чего все произошло.       Узнать это у него так и не получилось. Но когда, уже уходя из гостей, он понял, что забыл сигареты, и вернулся, окно было открыто, а Мэри нервно курила.

~

      Очередной день в доме на Хилл-роуд. Обед. В гостиной сидели только Томас и Мэт – они писали. Вначале продумывали перипетии сюжета и душевное состояние героя. В этот раз они взялись за несколько более сложную задачу – написать весь текст вдвоем. В основном они так же приносили по разным кускам, а иногда оба писали один момент, а потом выбирали лучшие фразу, собирая текст как конструктор. Дело было, в общем, сложное. Но они старались.       Сейчас они притихли – писали что-то каждый у себя. В воздухе висела такая тишина, нарушаемая еле слышимым шуршание карандаша и ручки, что если бы в комнату зашел человек, он не сразу бы понял, что кто-то тут вообще есть.       – Привет, мальчики, – вдруг раздался крик на весь первый этаж.       И уже более тихое:       – Да, да, моя красавица. Я тоже тебе рада! Но я ненадолго.       Мэри забежала домой с работы во время обеденного перерыва. Может быть, что-то забыла, может быть, что-то понадобилось.       Она шла на второй этаж и проскочила мимо гостиной, даже не поинтересовавшись, как там парни – но ей точно было известно, что они там. Где еще им быть?       – Как у вас дела, кстати? – нарушил вновь повисшую на мгновение тишину Мэт, заговорив хрипло, почти лениво.       – Какие дела? – в свою очередь довольно энергично переспросил Том, нахмурившись.       – Ну это «Томми» я слышу все чаще. Да и эти ваши выходки на прошлой неделе с окном длиною в три дня. Как вы его еще не сломали...       – Все в порядке, – отрезал Маккензи, возвращаясь к листу бумаги.       – У тебя хоть когда-то бывает «не в порядке»? – Уэлсли аж приподнялся в кресле, перевешиваясь через подлокотник к другу. – Вы заладили вдвоем. Я в тот раз, когда брат твоей тут был, рядом сидел и раз десять слышал гениальный диалог в формате «что случилось? – все в порядке», «вы поссорились? – все в порядке» и так далее.       – Какая тебе разница? – Том повернул к нему почти злое лицо.       – Никакой, – покачал головой Мэт с постным лицом. – Жалко просто. Ты такую девушку не удержишь – она тебе не по зубам.       – Я? – вскинулся тот. – Да какое ты вообще имеешь–       – Хорошо, сколько раз в неделю вы занимаетесь сексом?       – Чт– Черт, – Маккензи так опешил в первый момент, что сбился и сжал пальцами переносицу. – Ты б еще спросил, сколько раз в неделю мы трахаемся.       – Сколько раз в неделю вы тр– , – как ни в чем не бывало заново начал Уэлсли.       – Чш, – остановил его нетерпеливым жестом тот. – По-разному. Зависит от того, нужно ли кому-то из нас рано вставать, кто первый лег. Короче, как время сходится.       – Это сколько раз в неделю?       – Блядь, что вопрос-то такой? Я тебе статистикой занимаюсь? В календарике это отмечаю?       – Ты не можешь вспомнить, когда был последний раз? – усмехнулся Мэт.       В это время Ми сбежала на первый этаж с какой-то папкой в руках. Когда Холли проходила мимо гостиной, Уэлсли окликнул её:       – Мэри! Светик, скажи, сколько раз в неделю вы занимаетесь с Томом любовью.       – Ты охренел, – зашипел Маккензи, со всей силы ударив его по руке листами.       Ми со скептическим взглядом оглядела этих двоих и довольно спокойно произнесла:       – К чему спрашиваешь?       – Для статистики надо, – Мэта явно разбирал смех от реакции Тома, и он с широкой улыбкой полулежал в кресле.       – Примерно два раза в неделю, – Холли пожала плечом. – Я пошла, не забудьте проследить, чтобы Эли во двор не выбегала.       (Во дворе проводили пересадку цветов, поэтому вся земля была раскопана и усеяна различным инвентарем.)       Мэри развернулась и ушла.       – Ах, как хороша, – рассмеялся Уэлсли. – Жаль, не в моём вкусе.       – Ты совсем придурок? Это что сейчас было? – изводился Маккензи.       – А ты принцесса. Как в групповушках участвовать – ты первый, а как рассказать такую мелочь другу – ломаешься.       – Ну ты доволен своей «статистикой»? – Томас брезгливо поджал губы.       – Я её просто получил – я не могу ей быть доволен или наоборот.       – Ну на кой черт она была тебе нужна? Каков твой вывод?       – Тебе не понравится, – лениво потянулся тот.       – Что, – требовательно и с нажимом произнес Томас.       – Ну с твоими аппетитами один раз в неделю... – начал Мэт. Ох, он помнил студенческие годы.       – Не было ничего про один раз, – перебил Том.       – Где два, там и один, – махнул рукой Уэлсли. – В общем, вы в конец превратились в старых любовников, разлученных бытом. Не удовлетворять такую женщину – огромнейшая ошибка. Такие, понимаешь, на месте долго не сидят, если их что-то не устраивает. Избавляются от проблем легко и без сожалений, как от перчаток. Она в мгновение найдет другого, как только сочтет тебя нерентабельным предприятием–       Упс.       – Откуда ты знаешь, что это за женщина и как её нужно удовлетворять, – почти зарычал Маккензи. – Что значит, найдет другого.       А Мэтью метко задел его больное место – мать и её магическое исчезновение.       – О, боже. Я и забыл, какой ты ревнивый, – он аж отшатнулся от друга, словно поразившись, и поспешил остудить его, как не к делу разбушевавшегося пса. – Не беспокойся, я не к тому, чтобы ты посадил её на цепь – она скажет все прямо, если найдет в себе хоть намек на измену. Тут неожиданностей не будет. А женщин я таких знаю, я с ними много дел имел, – Мэт вдруг сменил тон, взглянув вдаль комнаты. – В отличие от тебя. Тебе всегда больше коровки нравились, – он отчего-то рассмеялся и распахнул ладони около глаз, имитируя ресницы. Под «коровками», если коротко, он имел в виду тихих, красивых, добрых, безропотно любящих женщин. – А тут такая лань. Я еще когда первый раз на словах услышал, решил, дай, думаю, посмотрю, проверю. А ты не соврал.       – Я думал, ты решил помочь тогда, – насупившись, сказал Том.       – И не без того, – тот пожал плечом. – Ты же, понимаешь, по дому косячишь, время ей не уделяешь, вот, как мы установили, даже маломальского внимания. Уж такую-то бытовую вещь...       – Откуда ты это все знаешь? – раздраженно вклинился Маккензи, начиная мять в пальцах лист бумаги.       – Я? Вижу. И вижу хорошо. Вот вы часто ссоритесь?       – Мы не ссоримся.       – А разболтанное окно – это вы чем занимались? Мирились? Такого изощренного способа я еще не видел.       – Нет, мы действительно не ссоримся, – как-то совсем невинно воскликнул Том. – У нас возникают некоторые недопонимания, мы как-то обсуждаем, но... ну, в общем, не ссоримся, не ругаемся, не кричим, не обижаемся друг на друга, – он глянул на Мэта. Тот смотрел на него долгим, тяжелым взглядом. – Чего ты?       – Что было после трех дней «окна»? Мне не интересно из-за чего, просто как это закончилось, – медленно и очень настороженно проговорил он.       – Закончилось? Да никак. Просто... ничего особенного.       – И у тебя «всё в порядке»?       – Да.       – Ничего с тех пор не было? Никаких, там, ссор, разговоров.       – Нет.       – Пх, друг мой, – Мэтью вдруг прыснул. – Все закончится взрывом. Громким и очень серьезным скандалом. Дальше его итог двоится, но в самом факте можешь не сомневаться.       – Скандал? От Мэри? – поразился Томас. – Этого не может быть.       Действительно, в его голове это просто не работало.       – Не хочешь – не верь. Это просто показывает степень твоего интеллекта.       – Ой, да ладно.       – А вообще, – Мэт изобразил всей фигурой кокетство, жеманно откинув голову и повернув к другу лицо с вытянутыми пухлыми губами, вскинутыми домиком бровями. – Я займу её кабинет, когда она съедет?       – Хватит наглеть! – вспыхнул Томас, а Мэтью в голос расхохотался. – Подумать только – сидишь у меня в гостиной и говоришь такие вещи. Имей уже совесть.       – А то что – окно откроешь? – ухмыльнулся Мэт.       – Оборзел, – зло зыркнул на него тот. – Кто бы мне тут рассказывал. Знаток женщин, при этом разведенный.       – Это был мой выбор, – резко и совершенно серьезно отрезал Уэлсли, глядя в свои листы. – В этой теме прикрой рот.       И даже несмотря на то, что Маккензи был разозлен достаточно прилично, вот он после словесного предупреждения заткнулся.       В это время у них за спинами раздался какой-то шум, будто что-то ударилось в стекло двери на задний двор, и приглушенный лай.       – Эли! – воскликнул Томас и стал вставать с кресла. – Ну черт побери! Что за собака...       Эля каким-то образом сумела выбраться во двор, пусть и не сильно, но испачкаться, а теперь просилась в дом. Маккензи пошел открывать ей дверь...       

~

             Сцена, следовавшая через пару недель от вышеописанного разговора. Конец мая. Выходные. Шотландия.       Томас и Мэри вместе с Эли отправились на зелененьком Астон Мартине на выходные к себе в коттедж, отдохнуть от шума и суеты города, гостей и разболтавшихся в креплении окон.       Доехали хорошо, беспрерывно болтали и крутили ручку радиоприемника. Эли, уже приученная в своё время к автомобилю, спокойно наблюдала дорогу с заднего сиденья. За окнами мелькали зеленые поля, бесконечность пронизанного светом воздуха и стада самых разных домашних животных.       На месте их ждал уютный маленький домик, весь деревянный, с протекающей на чердаке крышей, огромным количеством ковров, одеял и всем таким потрепанным, уютным, домашним. Ми в таком доме чувствовала себя крайне комфортно, потому что от всего веяло «историей», а вот для Тома во всем обитали «истории». При этом за забором царствовала природа: Холли находила восторг в каждой травинке, а Маккензи обожал чужие фермы, чтобы заводить дружбы с какими-нибудь овцами – они ему почему-то очень нравились.              И вот, вечер пятницы. Они приехали пару часов назад. В это время уже совсем темно.       Наша пара сидит на первом этаже: трещит камин, посвистывает чайник, зевает Эли, и несмотря на все эти шорохи слух ласкает тишина. Мэри чувствует где-то за ширмой внимания мозга восторг того, что они наконец-то, вдвоем, с Томасом, в мирной обстановке, одни. Невероятно.       Однако, в данный момент это чувство проще считать по виду Маккензи – он развалился на диване, полуприкрытыми глазами смотрел на огонь, лениво просматривая его танец, и все его лицо, казалось, где-то между бровей или уголками губ, было разглажено безмятежностью. Холли же наоборот хмурилась, приложив пальчик к подбородоку, и читала последнее, написанное творческим содружеством Маккензи&Уэлсли сочинение.       – Нет, это все не то, не то... – наконец не выдержала и забормотала Ми, откладывая листы на столик и делая несколько шагов за пачкой сигарет. Курение ей капельку завладевало за последние месяцы, и она стала заниматься этим больше.       – Что такое? – так ангельски невинно спросил Томас. Так честно и простодушно.       Наконец-то он не был раздраженным, уставшим, гиперактивным или пластмассово галантным рядом с ней. У Мэри на мгновение сжалось сердце, и она чудом смогла остановиться себя от страшного – она взяла в руки пачку, вытащила за сигарету, покрутила её и положила обратно.       – Что тебе не понравилось, солнце? – вновь обратился он к ней, переводя взгляд своих чуть сонных глаз.       – Нет-нет, все прекрасно, текст по-прежнему чудесный, я даже пару раз с задержкой ловила места, где вы с Мэтом менялись, – затараторила она, возвращаясь на своё место.       – Оставь свою деликатность. Я не обижусь, – широко и нежно улыбнулся Том, садясь ровно. Его всегда так забавляла эта привычка Ми. – На каком ты месте?       – На сцене признания.       – Ах, я догадываюсь, что тебя расстроило, – как-то очаровательно кокетливо просиял Маккензи. Он нагнулся к ней и томно прошептал. – Я люблю только тебя, больше всех на свете, и буду любить до конца дней. Ты моя единственная.       – Фу, – Мэри аж дернулась.       А Том рассмеялся. Это он написал всю романтическую сцену и некоторые фразы мог процитировать наизусть.       – Не будь так категорична.       – Я на дух не переношу эту любовную фальшь, – недовольно покачала головой та.       – А мне нравится. Люди так редко слышат и говорят её в жизни, что пусть хоть почитают.       – Нельзя такое читать, нельзя такое допускать! Это как яд – он проникает на самую подкорку мозга, и последствия могут быть самые пренеприятные. Парни смогут в мгновение очаровывать этими фразами девушек, по простодушию считающих слова правдой, или наоборот, женщины будут страдать, мучиться, думать, что они сделали ошибку, что их не любят их мужчины, когда они души в них не чают, но просто не говорят слова, которые априори являются неправдой.       – А почему неправдой? – прищурился Том. Ему стало интересно.       – Ты любишь папу? – мгновенно, без секундного промедления Мэри кинула встречный вопрос.       – Да.       – Ты любишь брата?       – Да.       – Ты любишь Эли? Мэта? Джо?       – Да. Что такое-то? – тихо засмеялся Маккензи. – Ты еще помнишь, какой вопрос я задал тебе?       – Не отвлекайся, – энергично возразила Холли. – Ты любишь кофе по утрам?       – О да, жить без него не могу, – вспомнив о том, что завтра его опять ждет кофе, он в блаженстве прикрыл глаза.       – Оп, – Мэри щелкнула пальцами, поймав его на нужной мысли. – А теперь: ты меня любишь?       – Да.       – И ты скажешь мне, ты посмеешь наврать мне так нагло, что любишь только меня? Ты поступил бы так со мной? – Ми хитро прищурилась. – Причем, смею отметить, что на вопрос про кофе ты ответил, что «жить без него не можешь», от полноты чувств, а на меня просто сказал «да».       – Это другое! – побеждено расхохотался Томас.       – Это самый плохой аргумент, – Ми вновь довольно устроилась в кресле. – И на самом деле, это же так бесчестно – это «ты моя единственная», – она медленно перебирала в руках край пледа. – Как можно, если тебе не пятнадцать и это твоя действительно первая любовь, забывать про все другие отношения. Это подобно преступлению против себя самого, своей жизни... Старая любовь – это почти сокровенная вещь, такая загадочная: мертвая и живая одновременно...       – Ты думаешь? – спросил Том. Глядя внимательно, чуть приподняв одну бровь.       Он любил в своей жизни много. Возможно, да и скорее всего не так, как Мэри, но происходило с ним это очень часто. Холли же любила гораздо сильнее его, но куда меньше раз.       Томас знал об этом – когда-то она ему об этом что-то вскользь говорила – и он понимал, что такой старой любви действительно можно бояться.       – Да, – кивнула Мэри. – Помнишь слова в одной песенке Элвиса «Ты не моя первая любовь, но ты моя последняя». Это действительно по-взрослому, и такой фразе можно верить. Это честно. А не вот это «я буду любить тебя вечно», – она вернулась к пледу. – Я, например, каждый час люблю тебя по-разному, как я вообще могу– как вообще можно мне доверять, если я буду утверждать такую странную мысль. Такое чувство как любовь не может быть все время одинаковым, а слова – те же поступки, за которые нужно–       – Боже, тыковка! – расхохотался Маккензи. – Ты математик. Ты просто законченный математик.       – Чего? – прыснула Холли. – Я гуманитарий до мозга костей!       – Не-ет, – протянул Том и помахал пальцем. – У тебя каждое слово должно быть высчитано, каждый ход просчитан, любое значение взвешено до грамма, действие соответствовать цене, мнение будет что-то стоить, только если за ним что-то стоит, ничего не может быть просто так! Просто потому что захотелось. Ты отвечаешь за свои дела, мысли и чувства так, как будто их кто-то с калькулятором за тобой перепроверять будет. А историк – это так, прикрытие.       – Ну я просто так... живу! – смеялась та. – У меня так работает мозг.       – Нет, это потрясающе! Как ты вообще до меня докатилась.       – Точно так же пошло-математично, как и с остальным.       – Чудовищно, – выдохнул Том, откидывая голову на спинку дивана, глядя в потолок, что-то прикидывая.       – Да что тебе не нравится? – Мэри вдруг встала с кресла и пересела к нему, поближе.       – Как же ты на меня согласилась? Я все еще этого не понимаю, – он, пристально прищурившись, забегал по её лицу глазами, не поднимая головы.       – Не знаю, – она покачала головой.       – Я тебе во всем не подхожу. А ты остаешься тут. Может быть, у тебя на меня тоже есть какой-то умный и прекрасный план?.. Или же ты влюбилась в меня и, как миллионы девушек, считаешь, что я вот-вот превращусь в прекрасного принца? – Томас, казалось, хотел прочитать её. Он говорил абсолютно искренне, но ему так хотелось заглянуть ей в голову. За последнее время столько всего происходило, что он все чаще об этом задумывался.       – Я беру тебя, – вдруг как-то очень серьезно посмотрела на него Мэри и обхватила его лицо руками, приподнимаясь. – За то, что ты есть. Я вижу тебя. Таким какой ты есть. Порой мне трудно, да, но я очень хочу видеть тебя всего, целиком, настоящего. И я люблю того, кого вижу. И вот это уже диагноз, – на последних словах она улыбнулась, опустив руки.       – Моя любовь, – совершенно заворожено прошептал Томас, пораженный в самое сердце, в ответ поднося пальцы к её личику. Никто никогда не говорил ему ничего подобного. И это поистине были самые обнаженные, честные слова. Он не знал, куда деться, что ответить, поэтому решил сказать просто что-то, сохраняя лицо. – И ты принимаешь даже то, какой я непоседа? Мою взбалмошность, потребность в шуме?       – Да, даже это. Впрочем, это не означает то, что я не хотела бы что-то в тебе исправить, – Ми лукаво стрельнула глазками и села ровно рядом с Томом.       – А я ничего не хотел бы в тебе менять, – вдруг выдал тот.       – Но я же скучный математик.       – С тобой спокойно и радостно.       – С чего это ты взял? – фыркнула она.       – С нашей совместной книжки. С ремонта дома. С идеально выдрессированной Эли. Ты выполняешь все, что бы ни решила или пообещала. Ты не даешь себе бросать слова на ветер. Ты просто олицетворение стабильности. А я вся моя жизнь – хаос, – он снова в неё вглядывался. И Мэри казалось, что она видит в глазах напротив чуточку больше, чем обычно.       – Изысканный способ обставить слово «скучный», – как-то недоверчиво усмехнулась она.       – По-моему в этом нет ничего скучного – это прекрасно.       – А ты бы хотел жить мою жизнь? – вдруг энергично спросила та. – Вставать каждый в одно и то же время со мной или, если хочешь, на час позже. Ложиться так, чтобы всегда знать, что, скорее всего, выспишься. Составлять планы на день, на неделю. Быть открытым к неожиданностям, но как бы предвидеть их, оставлять на них место или сначала обдумывать. Ты был моей самой большой неожиданностью в жизни, но, подумав, я согласилась на тебя. Потом же, есть на завтрак одну и ту же еду, ходить тем же маршрутом с Эли по утрам на прогулку. Я бы уходила на работу, а ты бы писал в кабинете, мы бы встречались вечером – ужинали, смотрели телевизор и засыпали, – сбиваясь, наговаривала она.       – Наверное, хотел бы, – задумчиво ответил он.       – Так почему не живешь? – Мэри отчаянно хотела заглянуть ему в лицо. Но тот опустил взгляд и со странной полуулыбкой смотрел куда-то в угол.       – Наверное, не могу, – чуть сдавленно ответил Томас и потянулся за пачкой сигарет. Мэри грустно кивнула и отвернула голову.       Раскурив сигарету, он добавил:       – Прости, мне нужно время. Пока что я должен разобраться со всем происходящим.       Маккензи протянул руку и обхватил ладонь Холли – та бросила невидящий взгляд на его сухие пальцы.       – Да, я просто... – Ми сглотнула. – Я все никак не могу простить тебе это решение...       Том погладил тыльную сторону её ладони большим пальцем.       Её мечтой было вернуть тишину на Хилл-роуд. Маккензи, хоть и упускал из виду много бытовых моментов, догадывался об этом, пусть и не вполне понимая, чего конкретно так хочет Холли.       А она ждала его возвращения «домой». Когда он наконец перестанет быть с головой в сборищах толпы, свете софит и работе. Когда он наконец-то обратит на неё взор, увидит её. И не так, на денек или вечерок, абсолютно без гарантии, а по-настоящему.       В Томасе была верность. Например, в том, как он беспрекословно возвращался каждый раз к Мэту – встретил его спустя долгой разлуки и, не ослабнув в чувстве ни на секунду, сел рядом с ним писать, а потом после всех праздников они так же стабильно садились вместе работать. Но эта верность отсутствовала в каждом его действии. Он и вправду вел себя для Мэри несистематизированно или, как она говорила, непонятно – слишком шумно, раздаривая свои интерес и вовлеченность на «что попало». Именно поэтому она постоянно боялась не оказаться Мэтом, не оказаться той, которой он был готов хранить верность своего возвращения, внимания, любви.       И все это горело в Холли отчаянным огнем. Она отчаянно ненавидела то ли его, то ли себя – даже ей было трудно разобраться, кого конкретно. Но прямо сейчас сидела рядом с ним, вдыхала дым его сигареты, прижималась к нему плечом, слыша его дыхание, и чувствовала, как он еле ощутимо гладит её. Как там говорилось – это был восторг, доходящий до боли. И в то же время Мэри готова была плакать с досады на себя, что позволяет все это. Позволяет использовать себя в чужой жизни просто как приятную книжку, оставленную на полке до того момента, как появится время, а пока не важно, что с ней творится. Позволяет за дымкой нежных слов, которыми так щедро сыпет Том, игнорировать то, что он о ней забыл, она не нужна ему сейчас в его жизни, переполненной всем другим. Ми даже бессмысленно сражаться за место в его рутине – она просто такая деталь, которая не требуется. И за все это так исступленнно хотелось свалить гнев на Томаса – хоть искусать со всем остервенением – но это было так же бессмысленно и маловероятно.       Мэри ненавидела, наверное, всю ситуацию, в которой любила – так сильно, без разбору, без сопротивления, не в силах выйти из порочного круга – но имела глупость почти с радостью соглашаться на очередные недели формального сожительства, в которых они были так упорно заняты собой, ради лоскутка единения в случайный выходной. И чем больше любила, казалось, тем больше ненавидела, как будто, именно ту часть себя, которая любила.              Ночь пятницы. Уже совсем темно. Трещит ковер. Эли спит, убаюканная спокойным разговором хозяев. Окурок дымит в пепельнице. Томас обнимает Мэри, а та отвечает с жаром, крепко сжимая, как будто стараясь надышаться им.       Конец мая. Шотландия.       

~

      Наступил июнь. На его первую половину у Мэри, Норы и их нового товарища, вовлеченного в реализацию нового исследования – стратификация общества через археологические находки, если в общем – были планы. Они хотели съездить на полторы недели в Европу, чтобы попасть в местные архивы и изучить материал. Ми должна была вернуться за пару дней до дня рождения Томаса. С этой идеей все было в порядке.       Но в очередной раз пришли неожиданные новости от руководства журнала, в котором работала Ми – её отправляли на конференцию, да, опять в Германию, чтобы также, между делом решить пару дополнительных вопросов. И все это длиной в две недели командировки. Ровно впритык с изначально запланированной поездкой – эти два мероприятия даже на один день наслаивались друг на друга. Итого: без малого месяц отсутствия Мэри Холли в Лондоне.       Томас принял эту новость... нерадостно. В тот момент, когда Мэри рассказала об этом, ей казалось, что Том бросится на неё с упреками и чуть ли не руганью в мгновение. Все его лицо, странно ожесточившееся, намекало на это. Но он лишь сухо проговорил, что сожалеет о том, что так вышло, и поспешил уйти.       Он боялся и совершенно не хотел отпускать Ми. Полторы недели его устраивали из общих соображений, хоть он и из-за них нервничал, но почти месяц – господи, ему хотелось броситься на ковер и, за юбку и ноги хватая Мэри, не дать ей уехать. Впрочем, он, конечно, отдавал себе отчет в том, что это невозможно.       Холли же не понимала всех его чувств в полноте, но догадывалась из некоторых намеков. К тому же, ей сильно не хотелось снова ехать в Германию. Она могла бы как-то попытаться спихнуть это ответственное мероприятие на других, но несмотря на все причины, из какого-то странного упрямства не стала. Наверное, решила, что если в доме она никому не нужна, она и не будет туда стремиться. Как форма протеста – впрочем, довольно подросткового.              В последние три дня перед отъездом Мэри Томас выгнал из дома всех – гостей и даже прислугу. Только работал с Мэтом в обед, но в день накануне не было и его. Холли в это время бегала по городу, улаживая какие-то дела, но вечерами её внезапно ждал когда-то давно забытый дом. Чувства по этому поводу она испытывала сложные, но с каким-то странным рвением решила проигнорировать все. Расстались Ми и Том крайне нежно. Маккензи удержал себя в руках, чтобы не распустить сопли и капризы, но всем выразил, что будет очень скучать.       Само время командировки прошло довольно непримечательно. Мэри занималась работой – архивы принесли почти всю необходимую информацию. Во всяком случае, было с чем работать. Научная конференция в итоге каким-то образом успела территориально побегать и была проведена в Швейцарии. Все остальные поставленные задачи Ми не смогли также побегать и скрыться, и их пришлось выполнять, но уже чуточку позже. К концу поездки она была крайне раздражена Европой, но четко понимала, что все было не зря. Провести лишнее время невдалеке от архивов стало спасительной вещью, они командой достали необходимую информацию, да и Ми просто каждый день вставала в чистом, светлом, тихом номере и шла в пекарню, чтобы позавтракать, потом пройтись по парку, если было время, и отдохнуть. За этот, в каком-то усеченном, фрагментарном смысле, отпуск она смогла отдохнуть от всех старых проблем – в том числе, потому что появились новые, но не суть – и соскучиться по Англии.       Томас в течение всех трех с половиной недель был у телефона два раза в день в одно и то же время – утром и вечером – чтобы созваниться с Мэри и обсудить все малейшие новости. Его кроткость и нежность во время этих звонков была неизъяснимой, особенно в первое время.       Июнь дался ему с каким-то особенным напряжением. Вновь, как и пару лет назад, он начал сильно изматываться от той жизни, которая его окружала. Марки, марихуана, постоянные люди вокруг, алкоголь и прочее – ему это и нравилось, и надоедало одновременно. Как будто он не мог определиться. Словно против его воли в доме на Хилл-роуд все чаще стали проходить вечеринки – просто стали. Все в бóльших количествах появлялись описанные выше вещи. Томас перестал сходить с ума от радости и блистать налево и направо, как это было еще полгода назад. Мэт, впрочем, конечно же, оставался на уровне своего холодного невозмутимого блеска, но как будто и Том стал более выдержанным. Ему шла эта статность.       И, если задуматься, он тоже неплохо проводил время. Темпа жизни он не сбавлял, они отдали в печать с Мэтом новую новеллу, на ура был отпразднован день рождения, он не скатился в меланхолию и достаточно ровно ждал Мэри – его тревога по этому поводу изначально была чуть накрученной.       И как раз в то время между ними довольно часто происходил какой-то подобный диалог:       – ... Ну, вот как-то так прошел мой день.       – Очень насыщенно.       – А ты как без меня?       – На самом деле... У меня все хорошо. Настолько хорошо, насколько это возможно. Мне кажется, тебе нужно это знать.       – Это великолепно. Это самое главное. Если у тебя все так и будет хорошо, и ты меня дождешься... то я даже восприму это как... признание в любви, не знаю.       – Конечно так и будет.              Но вот, постепенно и эти долгие недели подходили к концу.       

~

      Мэри приезжала на день раньше изначально запланированного. Это была радостная весть, которую она прилежно и четко доложила Томас накануне.       Холли счастливая летела в самолёте домой. Счастливая шла с багажом через весь аэропорт и даже сама счастливая ловила себе кэб. Её никто не забирал – это было простительно при её рейсе, прибывающим в полшестого утра. Мэри сама настояла, чтобы никто не поднимался в такую рань – ночь не должна была спать только она. По утреннему Лондону такси долетело в миг. И вот, старая добрая Хилл-роуд.       Серое утро. Мэри Холли шла по полупустой улице, её черные туфельки ловко обходили еще свежие лужи – недавно был дождь. В одной руке она держала чемоданчик. Ветер раздувал края её плаща. Она улыбалась и явно спешила.       Наконец, в поле зрения появляется синий домик, родная калитка. Ми в два легких шага взлетает на крыльцо и дергает дверь. Перед глазами предстает пустой коридор. В доме так уютно, тихо. Даже Эли не бежит проверять, кто вошел – значит, спит.       Мэри опустила чемодан и вдруг представила, как она поднимется в спальню – такую любимую спальню – и разбудит Тома поцелуем. Тихий смех предвкушения как-то сам слетел с губ.       Не раздеваясь – Ми не могла ждать – она пошла на второй этаж. Её так отвлекали собственные мысли, что приоткрытые двери гостевой спальни и столовой остались без внимания.       Зато её хватило на то, чтобы, когда она подходила к лестнице, краем глаза поймать странное движение в гостиной. Не успев даже подумать о том, что это могло быть, Холли нырнула головой в комнату – и лучше бы она этого не делала.       Если коротко, гостиная хранила яркий след вчерашней (впрочем, может уже и сегодняшней) вечеринки. Тут и там валялись люди – на диване, на креслах, на ковре. Знакомые, незнакомые, мужчины, женщины, постарше, помладше. Валялись, впрочем, достаточно прилично, но явно после пьяного сна. Везде было не убрано, какой-то мусор, бумажки, бутылки. Ми увидела даже пару использованных марок.       Из окон светил тусклый, блеклый свет – как будто сейчас опять пойдет дождь. В столовой тикали часы. А Мэри стояла, зажав рот рукой, и ужасно большими глазами осматривала развернувшуюся картину.       Чувства в первую минуту захлестнули её с головой – чувства были в основном матерные. Очевидно, отойдя от первого шока, Холли наконец оторвала руку от лица и, сжав маленький кулачок, стукнула им об косяк, выдав надломленное, больше похожее на всхлип «чёрт».       В этот момент в дальнем углу в кресле что-то или кто-то зашевелился. Ми и не подумала обратить на это внимание, погруженная в момент объятия мозгами всей ситуации, видимо, неосознанно начав ходить туда-сюда.       – Мэри.       Оклик был, знаете, такой специфический. Как будто без интонации обращения, восклицания или чего-то в этом роде. С таким выражением вы скорее подумаете.       Холли вздрогнула и бросила взгляд в ту сторону, откуда её позвали.       – Мэри, подожди. Это не то, что ты могла подумать.       Поразительно трезво, так четко, как, возможно, никогда в своей жизни, заговорил Томас. Растрепанный, с торчком стоящими усами, помятый, но старающийся разгладить себя прямо в полете, он встал с кресла, в котором наверняка спал, и пошел прямо к ней.       Раскаленный крик «В смысле?» застрял в горле Холли. Она дико посмотрела на него.       Как это вообще могло произойти? Никакого сюрприза не было, он все знал заранее – так что могло пойти не так? Перепутал время прилета? Перепил в процессе и не отконтролировал? Но зачем он вообще это устроил, черт его побери?       Хорошие вопросы, которые, возможно, помогли бы Мэри, если бы она решила ими задаться прямо там, на месте. Ведь, идея того, что Томас будет устраивать вечеринки, была так естественна, хоть и к большому её сожалению.       Но пока что в голове Ми пульсировала по слогам лишь одна фраза: Как. Он. Мог.       – Мэри. Давай я все объясню.       Маккензи, выставив вперед обе руки, приближался к ней и говорил довольно быстро. Как будто сам был раздражен, что Холли пришла слишком рано.       – Нет.       Она отшатнулась от его рук. И он замер. Вероятно, это была главная его тактическая ошибка.       Ми должна была что-то сказать. Но у неё не было ни одной фразы в голове, кроме вышеупомянутой. Наконец, она, судорожно вздохнув и вскинув брови, выдала:       – Почему?       – Так вышло.       – Вышло!       Воскликнула она. Томас поджал губы. Нахмурился. Кто-то зашевелился в гостиной.       – Я, наверное, пойду отсюда.       Мэри вдруг развернулась и пошла к входной двери. Она чувствовала, что сейчас просто не сдержится. Ей весь этот месяц казалось, что сейчас она отдохнет и вернется домой с новыми силами, как только она наберется терпения сразу станет легче, а, может быть, даже и Томас одумается – но вот. Ми дома и в первый же час ей указали на её место, которое она успела забыть за этот чертов «отпуск».       – Стой.       Маккензи догнал её в два шага и схватил за запястье.       – Не смей!       Крикнула Холли. Как умеет. Громко, резко.       Томас отдернул руку так, как будто ошпарился. Мэри еще мгновение смотрела ему в глаза – сначала зло, потом с испугом. Как выразилась бы она, по-настоящему жалко, обнажая, насколько он сумел её задеть.       – Я ухожу.       Ми обернулась и побежала, подхватывая чемодан.       – Нет, подожди же.       Томас последовал за ней, уже не предпринимая серьезных попыток её остановить. Он остановился на крыльце, не ступая дальше и шагу, когда она поспешила к улице. Просто позволил ей выйти за калитку.       Возможно, его сковывал страх, как это всегда бывает в самый неподходящий момент. Возможно, он просто не вполне отдавал себе отчет в происходящем. Но самое страшное – возможно, он просто допустил. Допустил, чтобы все случилось.       Сдвиг в голове прошел через пару минут, отрицание сменилось на гнев. Маккензи влетел в дом, хлопая дверью и крича на весь первый этаж:       – Ну и иди!       В коридоре он схватился за голову, с силой потянул себя за золотые локоны. В носу защипало. Щеки загорелись стыдом. И стыд с гневом же, казалось, душили его.       Она посмела просто уйти.       Захваченный чем-то, Томас влетел в гостиную, готовый руками вышвыривать всех. Но вместо этого услышал тонкий смех и с секундной задержкой нашел блестящие оленьи глаза, сильно прищуренные.       – А ты мне не верил, – донельзя кокетливо протянул Мэт, растянувшись на диване, и очаровательно захихикал.       

~

      Мэри отправилась к Энн. Перед дверью она появилась вся подрагивающая и приговаривала:       – Прости, прости. Я не могу пойти к Джо – у него Патти... Можно, пожалуйста, у тебя остаться на день.       – Да хоть на неделю. Боже, Ми, что с тобой? – Энн пыталась поймать её, шатающуюся в прихожей. Лицо у неё было розовое, будто она плакала, но глаза и щеки совершенно сухие.              Райт оставила подругу у себя – её разместила в гостевой спальне. Айвена даже как-то особо не спросили, но он был не против.       Холли рвалась уехать домой к родителям еще тогда же вечером, но Энн так настойчиво предлагала ей остаться, что она в итоге сдалась. Почему-то у подруги было как-то тише – как будто Мэри и не приезжала ниоткуда. На следующий день пришлось выйти на работу, стараться втягиваться в жизнь, разбираться со всеми привезенными бумагами. Вечером Энн сводила её в ресторан для поднятия духа.              Томас в первое же мгновение после ухода Мэри, наорал на Мэта и выкинул всех из дома. Уэлсли даже не знал, что Маккензи умеет издавать такие звуки. Впрочем, в милость он был возвращен на следующий же день.       Поначалу Том находился в очень странном туповатом состоянии – он был зол, ни на что в частности, на все в целом, и словно больше мыслей у него просто не было. Из странного упрямства, которое он позже назовет ослиным, он решил сидеть дома и ничего не предпринимать. Впрочем, вероятнее всего, этого было вовсе не упрямство, да и злость была с примесью.       Мэри от него ушла. Встретила проблему, развернулась и ушла. Бросила его, оставив одного. (И да пускай в действительности все было не совсем так, но с его точки зрения – почти так.) Как когда-то давно. В 1947 году, когда ему было тринадцать лет, самый близкий человек просто ушел.       И все к чему – что упрямство, скорее всего, было детской беспомощностью, а злость мешалась с пресловутым испугом и обидой, уже многолетней обидой, пусть и к другому человеку, но качественно абсолютно такой же. У Томаса был пунктик на изменах. На том, чтобы расстаться на какой-то промежуток времени по делам. И самым большим его страхом было остаться брошенным. Он множество раз переживал одни и те же тревоги бессознательно, и читатель наверняка помнит описанный случай, произошедший как-то летом 1960-ого.       И вот когда Маккензи вышагивал километры в своем кабинете, в который поднялся, наверное, впервые за полгода, он вдруг вспомнил эту параллель с его матерью. Что-то его на это натолкнуло, или подсознательное произвольно мутировало в сознательное, или просто параллель как никогда была выпуклой – неизвестно. Но от такой мысли ему даже захотелось присесть. В первый момент – он разозлился еще больше. Конечно же, мысль прийти с повинной стала куда менее вероятной. И в этом состоянии он пробыл двое суток.       Мэт ходил к нему как обычно, приносил бумаги, они даже вроде решали какие-то дела с издательством. Но Уэлсли с опаской видел, насколько Маккензи был в себе. В нем происходила сложная мыслительная работа, даже намека на суть которой он не оставлял наблюдающим. Мэтью шутил, что с таким лицом можно продумывать планы по свержению монархии, а можно прикидывать, где купить мясо свежее.       Томас вел себя сухо, сдержанно и очень остро хватался за происходящее, но при все этом в каждом подергивании носка его ботинка вполне читалось то, что он был занят куда более важным. В конечном итоге его мысль повернула так же поразительно резко, как и в прошлый раз.              Одним утром Маккензи проснулся, умылся, оделся, пошел варить себе кофе и вдруг подумал, что он «не переживет этот раз». Что дальше так жить он не хочет, не может и не будет. Или он вымолит себе прощения или пойдет в клубы начинать все с начала. Гордости у него не осталось – про себя он съязвил, что она вся ушла с последними килограммами, слизанными с марок. Подумать только – он позволяет старым ранам управлять своей жизнью, и уже столько времени все так же тупо просто допускает, что это происходит. Только в этот раз у него есть шанс что-то изменить. А ему, похоже, только и нужно, чтобы кто-то взял за него его писульки и отнес их в качестве извинения. Или Джо пришел и вправил ему мозги. Или кто и что угодно, лишь бы все происходило само.       Допив последний глоток кофе, он поставил кружку и побежал звонить Джо – сказать, что тот расстроился от внезапного исчезновения сестры, пожалуй, ничего не сказать. В ходе длинных перипетий и множества телефонных разговоров Том достал адрес Энн Райт. Так как был еще обед, он поспешил заняться какими-то приготовлениями, чтобы уже к концу рабочего дня Мэри решить всё дело.       

~

      – И это говорит мне человек, который любит Бадди Холли, – Энн постучала по своему запястью, изображая ритм «Everyday», намекая на его простоту.       – О-о, не трогай святое! – расхохоталась Мэри.       Такое счастье.              Вечер. Райт и Холли сидели на кухне в доме первой и пили чай. Был летний длинный закат. Своими лучами он залезал в дом и медленно полз по стенам.       Ми внезапно разговорилась, вернувшись с работы, и вроде бы была в хорошем настроении. Для Энн эта была большая радость после стольких дней тихой тени её подруги, мелькающей по первому этажу дома.       Но вдруг в процессе их разговора – какого-то мудреного обсуждения музыки – в дверь позвонили.       – Странно. Я пойду посмотрю и скоро вернусь, – улыбнулась Энн. – Какая-нибудь почта, наверное.       – Конечно, – деловито кивнула Мэри.       Хозяйка дома прошлась к входной двери и дернула ручку, даже не подумав о каких-то предосторожностях – ну кто в принципе мог к ней заявиться?       – Добрый вечер.       На пороге стоял Томас. С букетом цветов, бритый, в старом костюме, который когда-то был ему по размеру, а теперь слегка болтался, с убранными назад волосами и тревожно мерцающим взглядом.       Энн опешила. Действуя на инстинктах, в первое мгновение она попыталась закрыть дверь, но та глухо стукнулась о носок ботинка Маккензи, который тот выставил настолько молниеносно, как будто только этого и ждал. Не делая лишних движений, он вкрадчиво начал:       – Мисс Райт, прошу, мне необходимо увидеть Мэри.       – Простите, мистер Маккензи, боюсь, это невозможно, – холодно ответила Энн, впрочем, приоткрывая дверь, видя, что гость не ломится.       – Скажите, она здесь?       – Да, но это ничего не меняет.       – Пожалуйста. Если меня и выгонят, пускай это сделает она лично.       Он проникновенно посмотрел на девушку. Явно выпрашивал.       – Ми убъет меня, если я вас впущу! – зашептала та.       – А мне кажется, это будет зависеть от успеха моего предприятия, – Том неловко улыбнулся.       Энн еще с секунду прожигала его взглядом. Она колебалась. Но, наконец, сдалась и молча распахнула дверь, отступая.       Маккензи влетел не раздумывая, но сделав два шага, обернулся к хозяйке и молча задал вопрос «А куда мне..?».       – До конца коридора налево.       Тот благодарно кивнул и поспешил вперед. Повернув к нужной двери, он неуклюже замер на пороге, растопырив руки. Его встретил испуганный взгляд распахнутых ореховых глаз. Мучительные секунды они смотрели друг на друга – один с надеждой, с благоговением, с просьбой, а вторая – с изумлением, с горечью и, наконец, с надломленной ненавистью.       Райт со своего места видела лишь, как в конце темного коридора Маккензи, остановившийся у подожженной закатом кухни, постоял мгновение на месте, а потом со слабым восклицанием «Мэри..!» сделал шаг внутрь.              – Мэри..!       Ми сидела за столом, на стульчике, вполоборота к входу и до недавнего времени держала в руке фарфоровую чашечку с чаем. Положения своего она не поменяла – лишь опустила руки на стол и отвернула голову – было видно, как напряглась её шея.       Том свалился на пол где-то у её ног, ближе к коленям, все еще продолжая глупо держать цветы в руках. В нем все мелко тряслось, мысли путались и самое противное – тряслись пальцы. Сбивчиво он начал говорить что-то вроде того:       – Мэри, родная. Прости меня. Боже... – он судорожно вздохнул и попытался взять себя в руки. – Я сошел с ума. За эти дни я понял, что совсем без тебя не могу. Я готов на все, что угод–       Он потянулся взять её за руку, чтобы прижать к горячим губам.       – Фу, – Ми с силой выдернула ладонь.       Том отпрянул, вполне понимая, что она не хочет, чтобы он к ней прикасался. Букет сполз куда-то ему на колени.       – Ты хоть понимаешь, что означили для меня эти дни, пока ты «собирался с мыслями»? – Холли бросила на него предельно холодный взгляд. Тот как-то, очевидно, неловко похлопал глазками. – Не понимает, – заключила она. В её голосе слышался ужас. – Ты хоть что-то вообще понимаешь? Еще и на чужой кухне, – с явным презрением заметила Мэри. – Иди вон.       Ровно в этот момент дверь медленно закрылась, щелкнув. Ми закатила глаза.       – Боже, Энн.       И прикрыла глаза рукой, оперевшись на стол локтем.       Вот тут начиналось самое главное – Томас еле слышно вдохнул и четко произнес:       – Мэри. Я мудак.       Ми из-под пальцев бросила на него пламенный взгляд, в котором читалось еще с десяток синонимов к произнесенному термину. Спасибо, он обязательно запомнит их.       – Мудак, – повторил Маккензи. Это было только начало, стушевываться нельзя никак. – Но я клянусь тебе, что у меня ни с кем ничего не было. Я ни к кому не прикасался.       Не лжет. Он бы не смог так это произнести в противном случае. Холли знала, что он трусил как щенок перед тем, чтобы соврать – уж лучше промолчит. А тут нет, смотрите. В первом и основном оправдаться получилось.       Мэри с секунду на него посмотрела, но когда взгляд дрогнул, она его отвела.       – Я видела шприцы.       – Я не имею к ним никакого отношения! – вскинулся Том, начиная лихорадочно заворачивать рукава, хоть это и не очень получалось. – Никогда в жизни, ты слышишь?       – Осмелишься ли ты то же сказать про косяки? – с тенью язвительной улыбки протянула та.       – Нет, – сжав челюсти, Маккензи покачал головой.       Проверку на честность прошел.       – Тогда ответь мне на один вопрос, – Холли слегка наклонилась к нему. – Была ли в твоей голове хоть одна мысль обо мне, когда ты устраивал все это?       – Ты не хочешь дать мне даже шанса? – прищурился он.       Тут просто нет правильного ответа: не было – все понятно, была – тогда почему все произошло?       – Не хочу. Я хочу лишь одного – какого хрена. Какого хрена ты устроил мне такое теплое приветствие. Какого хрена происходило все последние полгода. И какого хрена, Маккензи, тебе настолько покласть на меня, – Мэри говорила на одном дыхании и с нажимом. – Это настолько потрясающе, что в голове не укладывается. Объясни мне, прошу слова оратора.       Она откинулась на спинку стула, скрестив руки на груди.       – Хорошо, – Томас тряхнул головой, складывая мысли в цепочку. – Как бы тривиально не звучало, начнем с того, что я идиот.       – Повторяешься.       – Приходится. Я искренне подумал вечером накануне, когда, ты сама знаешь кто, (Мэт, естественно), предложил устроить «прощальный вечер» – прощались они, конечно, с отсутствием лимита на время – что я смогу это проконтролировать. Я смогу остановить все в три ночи, убрать дом и подождать тебя пару часов. И я обосрался.       – Ты заснул, – полуспросила Мэри.       – Я заснул, – с легким вызовом, больше похожим на отчаяние, подтвердил Томас. – Другие тоже.       – На остальные вышезаявленные пункты оратор даст ответ?       Что-то в её тоне стало музыкой для Маккензи. Как будто лед тронулся, как будто она вовлеклась в его ответ, а не оттолкнулась. Он и так ей был безмерно благодарен за то, что она не стала его игнорировать с первой же фразы. Впрочем, сейчас нужно было быть трезвым и голым в суждениях до крайней степени – только так Ми стала бы его слушать.       – М, это объясняется тем, что я самовлюблен до икоты. Я был занят. Собой и работой, которая казалась мне такой свежей, как будто я снова двадцатилетний ребенок. Знаешь, это когда внимание на всё не растягивается.       – А знаешь, когда на тебя внимание у человека не растягивается? – как бы между делом спросила Мэри, зло сверкнув глазами.       – Знаешь, на удивление, представление у меня присутствует.       – И что скажешь?       – Отвратительно.       – М, соглашусь, – она вскинула брови и отвела взгляд.       – Постепенно я начал путаться во всем новом, что стало меня окружать, – продолжил Томас. – Я попытался расправиться с этим какими-то своими способами, своей логикой, различными подходами. Именно с этого момента все совсем пошло к чертям. Плюс, моя природная тупость, – скорее он имел в виду ограниченную отзывчивость в том, чтобы разглядеть что-то, что ему не близко, если он, конечно, не хочет это написать. – Я не буду отрицать, что вел себя с тобой так, как не должен был.       – Было бы еще глупее с твоей стороны, – почти хмыкнула та.       – Но хочешь – верь, а хочешь – нет, но по голове меня ударили с достаточной силой, чтобы я прекратил этот праздник самолюбования. Если ты думаешь, что все это так же чётко я понимал на протяжении полугода – ты ошибаешься.       – А мне кажется, ты кого-то забыл, – вдруг крайне выделано заметила Ми, приложив пальчик к щечке. – Никогда бы ничего про это не сказала в других обстоятельствах – но Мэт уже выбрал цвет костюма на вашу свадьбу?       – Мэри, ты сама знаешь, – хмуро отозвался Том.       – Да, но посмотри ты, чудовище, на меня, а. Иногда. В виде исключения. Если ты не в состоянии нести меня вместе с ним, то брось уже. Это садизм. Он слишком важен – я понимаю, я даже близко не требую сделать выбор. Это глупо, я знаю, что проиграю.       – Не говори так.       – Я буду так говорить! – воскликнула Холли, всплеснув руками. – Черт, ты хочешь продолжать это отрицать? Ладно, меня не интересует, что у вас там происходит, то есть, к делу это отношения не имеет. Но одеяло твоего внимания забрал у меня именно Мэт. К черту его, он тут в последней цифре после запятой – ты это позволил! Ты делал все сам!       – Конечно. Сам. Я это понимаю, только сейчас, но понимаю, – жестко, совершенно серьезно, убийственно ответственно произнес Маккензи. – И именно за это прошу простить меня и вернуться. Я буду последним отбросом, но скажу это не для создания чертового эффекта, а потому, что это правда: не знаю как, но я не переживу твоего ухода, ты моя единственная. Ты потрясающая, ты сокровище, ты позволяла мне сходить с ума, видя меня и видя, что это не обратимый уговорами процесс, не добивая, ты единственная из всех женщин когда-то либо видела меня, ты просто прекрасна. Я– , – голос неловко дрогнул, подскочив куда-то наверх. В процессе последних слов он потихонечку начал приближаться к Ми, напирая корпусом. – И я не могу не видеть тебя рядом с собой. Не видеть всю тебя, с твоим колечком, с твоим замечательным обращением с Эли, не показывать тебе новые отрывки написанного и не красть у тебя твои рисунки, чтобы подольше поразглядывать, – Томас нежно, как драгоценность, взял её руки и на мгновение прижал к губам правую – что с кольцом. – И я никогда не отказывался от всего этого. Я отвлекался.       Маккензи смотрел проникновенно и железно по-взрослому, хоть глаза и выдавали переизбыток чувств, страх, что этого не хватит.       Холли дышала часто, прерывисто. С каждым последним словом она словно отодвигалась, пыталась отвернуть лицо, пока брови беспомощно съезжались домиком. Так надавить на все болевые точки – черт. Мэри ненавидела его, обожала и презирала себя за то, что хочет поддаться на это, как никогда в своей жизни.       Когда её губы вдруг дрогнули, Мэри бросила на Томаса отчаянный взгляд.       – Никакого шума после одиннадцати, – сказала она.       – Да, – мгновенно и серьезно ответил тот, тут же понимая, что это значит.       – Никто не будет заходить на второй этаж.       – Никаких больше сборищ, – заявил Том. – Только деловые встречи или не больше четырех человек за раз.       – А ты будешь выгуливать со мной Эли? – как-то глупо спросила Ми, и голос совсем дрогнул.       – Безусловно, – слегка улыбнулся Маккензи.       – Сволочь, – пробормотала Холли, отводя взгляд, и прижала руку к лицу, пытаясь сдержать дурацкие слезы.       – Моя любовь, – выдохнул Томас и заключил её в объятие.       Так они и закрепили своё примирение. Мэри сидела на стуле, охватываемая лёгкой дрожью, а Том, продолжая зачем-то стоять на коленях, обнимал её, попеременно осыпая поцелуями.       

~

             Они поехали домой в знакомом Астон Мартине. Была уже совсем ночь, Лондон мерцал огнями.       С Райт попрощались вежливо, извинились за беспокойство. Пока Мэри собирала вещи, а Энн ей помогала, девушки обсудили ситуацию по-своему. На первом этаже в это время Томаса решил занять Айвен – когда те спустились, они нашли парней, говорящими о политике. Райт потом еще долго упрекала своего молодого человека за такой выбор темы, но уж как вышло.       Ехали не долго. Не разговаривали – было не о чем. По радио играло что-то глупое и навязчивое.       Томас все еще немного трясся после разговора. Он отчаянно пытался сдержать собственный палец, бессознательно барабанящий по рулю – однако, тот временами выходил из-под контроля. Впрочем, отвлекаться от дороги было нельзя.       Мэри ехала измотанная и весь путь смотрела в окно. Она пыталась рассуждать о своем решении. Итог был вполне прост: инцидент являлся продуктом ошибки – причем довольно беззубой. За такие ошибки казнить неправильно. Проблема, которая стояла за этой ошибкой, называлась природной детской глупостью, и была просто нерешаема. Лечить её шоковой терапией – был единственный метод. К нему и прибегли, пусть, неспланировано. И на взгляд, во всяком случае, все выглядело как крепкая картина улучшения. Холли не знала – она боялась, что все сломается через неделю или месяц, и пока не представляла, как же можно так устроить, чтобы эти недели и месяцы не провести в состоянии нескончаемой подозрительности.       Но вот, наконец, автомобиль цвета гринвуд припарковался у дома на Хилл-роуд. Мэри вышла из машины и как-то нерешительно замялась, когда Том доставал её чемодан. Они все еще в гробовой тишине взошли на крыльцо и открыли дверь. Что-то в глубине дома зашевелилось, и ровным шагом в коридоре показалась Эли.       Дальнейший шум и визг, поднятый одной собакой, и описывать нечего. Эля выписывала круги вокруг Мэри, которую не видела месяц, раскручивалась волчком, старалась запрыгнуть к той на руки, поцеловаться и ни на шаг в весь следующий день от неё не отставала.       – Да, моя бусинка, моя хорошая. Я тоже безумно по тебе скучала, – негромко приговаривала Ми, еле слышно смеясь, гладя своё животное и пытаясь его поймать. Что-то во всей её склоненной фигуре было тихое-тихое, как будто отвлекающееся от большого горя.       Томас же стоял рядом недвижимый, сжав губы в тонкую нитку, с горечью глядя на картину воссоединения. Он ненавидел в себе все – и куда более однозначно и окончательно, чем это якобы делала Мэри – из-за того, что обрек девочек на лишнюю неделю разлуки, и был готов с чувств проклясть себя за каждый час внутри этой недели.       А те продолжали свое приветствие...

~

             Первым утром после описанного Маккензи начал свою новую прилежную жизнь – встал вместе с Холли, пошел с ней же выгуливать собаку. Несмотря на примирение, им было вдвоем до боли неловко. Они помирились честно, без лукавства и чего-то затаённого – но и игнорировать то, что обоим нужно было время, что это не делается в одночасье, они не могли. Например, в первые дни спать решили раздельно.       Томас вел себя достаточно продуманно с самого начала. Все свои обещания он выполнил беспрекословно, включая те, что они обговорили позже. Однако при этом старательно удерживался на грани, чтобы не создавать картину «чудесного превращения». Когда человек держит слово – это показатель благонадежности, когда человек из кожи вон лезет – это вызывает настороженность.       В его натуре было решать обиды и проблемы подарками, ласковыми словами и чем-нибудь еще таким же прекрасным. В этот раз Маккензи знал, что номер не то что не прокатит, скорее, рискует все испортить. Во все ближайшие три недели по возвращении Холли домой он называл её по имени и лишь изредка использовал приевшиеся в обществе до нейтральности «дорогая/любимая». Его воля – и дом каждый день был бы завален новыми цветами, неважно, сколько бы они стоили. Но воля была её – и Томас всячески старался вписаться в эту картину мира. Гостиная была тихой, с Мэтом они расставались раньше, вечерами Том приходил к Ми в кабинет и с разрешения подсаживался на диван, занимаясь своими делами – просто чтобы показать, что он хочет побыть где-то около неё. Незаметно, в несложных мелочах Маккензи старался показать серьезность своих намерений.       И тактику Мэри оценила. Да, по правде, она не представляла все то, что Томас перечувствовал, из-за чего он так испугался, из-за чего так переживал до сих пор. Вероятно, узнав как-то вскользь все это, она бы потеплела к нему в мгновение и без оговорок – но если бы все проблемы можно было решить, просто проникнув другому человеку в голову.       На данном этапе, Ми была искренне благодарна Тому, что он хоть тут не рисовался и не завышал планку до недосягаемого – а вел себя честно. Ей лишь нужно было увидеть, что перевоспитание произошло, что ей с ним теперь безопасно, что он её увидел. И чем больше времени проходило, тем легче она ослабляла собственную недоверчивость. Ведь в конечном итоге Ми было так просто уговорить себя простить его. Именно в борьбе с собой – своей рассудительности с подверженностью эмоциям – она требовала от Тома прилежного поведения, чтобы доказать себе же, что она может бездумно кинуться к своей кукле.              Так, после первой же недели они уже начали вместе мило хихикать, забываясь. Там постепенно вернулись вечерние просмотры телевизора, когда перед экраном занимались принципиально всем, но только на него не смотрели. Прогулки с Эли превращались в нечто почти романтическое. А завтраки стали непоколебимой традицией – так же, как и поцелуй перед сном.       И потихонечку мир становился таким же ровным и спокойным, как и в начале 1961 года.       

~

      Осень. Все лето прошло в разворачивании примирения – этого житейского процесса подстраивания друг под друга биологических ритмов.       Мэри продолжала готовить исследование, перемежая его с работой в журнале. Дел было не впроворот, но ей нравилось. Когда внезапно на подкорке сознания развязался узел проблемы, поселившейся дома, заниматься всем этим стало так здорово. И у неё с её группой было еще столько планов и идей.       Мэт и Том издали новеллу. Её отпечатали к середине августа и пустили в книжные магазины. Публикой та была принята с огромнейшим интересом, какие-то критики писали, что в тексте было что-то революционное (наверняка из-за аллюзий и ссылок на наркотические трипы), другие восторгались тем, как слаженно работали авторы, создавая единый, связный текст. Конечно же, после этого события началась волна интервью, приглашений – и, конечно же, Томас был везде. Ми и словом ему не противоречила, просто теперь Маккензи приходил домой в приличное время или предупреждал, что задержится, не притаскивал балаган на Хилл-роуд и в целом, делал самое главное, о чем Холли так его просила – держал в голове, что дома его ждут.              И вот: середина сентября.       Томас и Мэри впервые за много месяцев поехали на север – к себе в коттедж. Отдыхать, наслаждаться природой и давать Эли набегаться вволю.       Полдень. Они находились всласть и пришли домой. Солнце заливало первый этаж. Камин все равно горел, чтобы было потеплее. В пепельнице дымил окурок. Эли развалилась в кресле, Томас сидел на диване и, уютно устроившись в подушках, писал на своих маленьких листочках – у него была привычка писать на небольших бумажках, поэтому обычно для работы он складывал пополам альбомный лист.       – Что делаешь? – в комнате вдруг появилась Мэри. Она вышла из кухни, на которой до этого готовила обед.       – Да, так. Пишу кое-что, идейка появилась, – пробормотал Том.       В этот момент Ми перекинулась через спинку дивана и звонко чмокнула его в щеку. Он расхохотался.       – Покажешь? – допытывалась Холли, обходя предмет мебели и садясь рядом.       – Не, оно еще пока такое... никакое, – Маккензи как-то смутился и стал мешать листы, пряча исписанные под чистыми.       – Мэту покажешь, а мне нет? – кокетливо воскликнула та.       – И Мэту не покажу, – чуть задумчиво покачал головой тот, но, впрочем, тут же посмотрел на неё своими ясными, радостными глазами.       – Ах-х, у тебя от нас секреты?       – Да какой это секрет! Всего-то мои черновики, мне же нужно личное пространство–       – Да ладно, чего ты. Я шучу, – она вдруг взглянула на кресла. – А вот смотри. Эли совсем мертвым сном свалилась. Такая смешная, не могу.       Ми захихикала.       Эли действительно лежала очень смешно – свернувшись крендельком, раскинув лапы в разные стороны и уперевшись лбом в подлокотник.       – Ну она гроза местных ферм. Она имеет абсолютное право, – отметил Маккензи.       – Да-а, наша деточка достойна похвалы. Знаешь, у меня есть мечта, отправить её заниматься с овцами, – Холли деловито посмотрела на него. – Она ж пастушья – представляешь, как ей было бы здорово. Это как наконец-то отдаться своему признанию.       – Мне кажется, её призвание – это гонять лондонских птиц, – Томас посмотрел на собаку и ласково добавил. – Глупая девочка.       – Она же еще ребеночек. Ну, подросток.       – Да, и в этом, знаешь, что-то есть. Какое-то вдохновение. Она вся как вдохновение.       – Ах, так ты пишешь собачью драму? – энергично воскликнула Мэри, оборачивая на него голову. Том так комично опешил в первое мгновение, но она не смогла сдержать смех.       – Боже, Минни, что это такое! – он вдруг всплеснул руками, отложил все бумаги и придвинулся к ней близко-близко. – Ты почему надо мной смеешься? – Маккензи приобнял её и стал слегка тормошить.       – От любви, от любви! – хохотала Холли.       – Да как же так можно?       – Как мальчишки – они всегда задираются, если им девочка нравится. Ты как будто со мной не задирался.       – А я задирался? – пораженно воскликнул тот.       – А что, не помнишь, в Италии? – лукаво прищурилась Мэри.       – А что было в Италии? – как-то по-особенному оживился Том.       – Уже все забыл?       – Нет, допустим, я хочу уточнить, что ты имеешь в виду.       – Ну, хорошо, – Ми тряхнула кудрями. – Помнишь, как мы ходили на Феллини? Ты же весь тот вечер строил из себя просто цацу. И потом еще несколько дней.       – И тебе нравилось? – Томас пододвинулся совсем близко, как будто разглядывая Мэри, закидывая чужие ножки на свои колени.       – Ты меня тогда так бесил, – она от переизбытка чувств аж замотала головой. – Честно, думала, что откушу тебе пальцы, чтобы ты писать не смог. Но я была тогда не лучше.       – Да, вот уж кто задирался тогда, так это ты, – Маккензи слушал её внимательно, но успевал еще и перебирать в руке край её рубашки.       – С чего это? – с изумлением посмотрела на него Холли.       – Я как драгоценность храню в памяти нашу поездку на раскопки.       – Да, я помню, ты говорил, что влюбился в меня тогда.       – Ну, как минимум, точно понял, что не отверчусь.       – И что там было?       – Ты обозвала меня Белоснежкой! Это ж надо было? Я себе такого не позволял уж точно, – Томас для эффекта махнул пальцем.       – Аха-ха! – Мэри от удовольствия захохотала и захлопала в ладоши. – И неужели тебе было неприятно?       – Я сошел с ума от восторга.       – Мой хороший, – она вдруг обхватила его голову руками и поцеловала в лоб. – Какой смешной. Я так тебя люблю.       – А я-то тебя как люблю.       И они оба растянулись на диване в обнимку, смеясь и продолжая какой-то ленивый обмен фразами.              Спустя несколько часов. Вечер того же дня.       Мэри сидела у окна и под светом торшера читала.              «...Наш помощник стоял в условленном месте, ожидая передатчика, и кутался в воротник пальто. Было как-то ужасно холодно, сыро, и даже фонарь не хотел правильно светить, брезгливо бросая неровный свет.       Наконец, из-за угла выплыла очень длинная тень не менее длинного человека. Когда он попал под свет, агент увидел худое лицо с выпученными глазами, больше похожее на рыбье. Незнакомец уставился огромным влажным взглядом и вдруг направился прямо на него.       Помощник вздрогнул и постарался слиться со стеной, как хамелеон, но, видимо, не обладал таким талантом, потому что гость все равно подошел вплотную и сипло спросил:       – Какой табак курите?       Это был условный знак. Помощник выдохнул с облегчением, порылся в памяти и чуть нагло сказал:       – Блэк Кэт.       – Не курю такое.       Покачал головой агент и полез в карман, откуда достал самокрутку и всучил её агенту.       – Лучше это попробуйте.       Повернулся своей узкой спиной и вразвалочку пошел туда, откуда пришел.       Сначала помощник еще с минуту смотрел вслед этому человеку, от которого даже пахло рыбой. Но сразу следом стал осматривать переданный предмет. Его никак не оставлял страх, что его обманут и придется возвращаться к детективу с пустыми руками.       Но когда на мокрую от тумана брусчатку посыпался табак, а обертка была раскрыта, необходимый шифр предстал перед ним во всей красе. Помощник был готов прыгать до потолка и целовать бумажку, но всего лишь широко улыбнулся. Тут же он понял, что со стороны это было подозрительно, опасливо огляделся, отряхнулся и поспешил в штаб-квартиру к своему боссу. Нельзя было терять ни минуты...»              Далее текст обрывался. Мэри с широкой улыбкой посмотрела в сторону Томаса. Это были его черновики к следующей работе с Мэтом – впрочем, не то, что он писал перед обедом, но то, что дописывал после него.       И она так им гордилась. Ей нравилась его игра в слова, такие забавные образы и сюжеты. Это казалось почти поразительным, ведь Ми знала Тома, ну не сказать, что совершенно – это, в общем-то, невозможно ни с кем – но достаточно хорошо, и он сам по себе был прекрасен, но он же еще и успевал порождать что-то новое. Что-то, в чем он органически, конечно, присутствовал, но словно и не о нем, и не о том. А главное, с таким заразительным задором. Просто мысль о том, что она имела отношение к человеку, который умел делать такое – прекрасное, искрящееся, светлое – вызывало в ней какое-то непередаваемое чувство, похожее на неконтролируемый смех юных девушек при виде их кавалеров. Все-таки ничего не могло изменить это в ней, что бы ни происходило.       Томас закопошился на диване – он дремал вместе с Элей, развалившейся у него под боком. Они выходили на еще одну прогулку, в этот раз ближе к лесу, и вновь успели устать – Том решил побегать за Эли, чтобы устроить ей хорошую физическую нагрузку, а Ми прыгала вокруг них с фотоаппаратом и тщетно пыталась схватить на пленку мгновение.       Холли взглянула в окно. Солнце уже село, но его слабые лучи еще давали знать о том, что оно недалеко и путь его легкий. Была приоткрыта небольшая форточка, из неё на мгновение пахнул свежий, такой специфический, сезонный воздух, и Ми чуть не задохнулась им, глубоко вдохнув.       Если Мэри хоть когда-то говорила, что не любила осень – она лгала по чем свет стоит, и ощущала сейчас это до боли в груди. Тяжелый запах сырой, влажной земли, запах тишины ранних сумерек, жухлые, умирающие листья, разлагающиеся прямо здесь в грунте, столько жёлтого, коричневого и красного, лужи, вода, роса, холод, туман – господи, она была готова отдать за это непойми что, но что-то очень ценное. Всем телом она чувствовала этот уют, этот секрет и эту даль, исходящие из призрачной полоски горизонта полей и темного пятна леса, виднеющихся в окне. И все это, всю загадочность, художественную красоту, весь восторг, она неосознанно перекладывала на Томаса, тихо сопевшего в двух шагах. Как будто что-то в ней же находило мистическое сходство двух чувств – к нему и к природе.       И в каждом его вздохе она чувствовала осень.

~

      Примерно месяц спустя. Октябрь. Свадьба.       Да, наконец-то Джозеф и Патти собрались с мыслями, силами и средствами и устраивали торжество. Сам праздник планировался еще с лета и включал просто неописуемое количество подзадач и тонкостей.       Мэри во всех этих перипетиях участвовала чуть ли не меньше матерей с обеих сторон. У неё, правда, вообще не было собственного мнения относительно того, как те или иные вещи нужно было устраивать – эта свадьба была совсем не была местом, в котором она могла что-то себе компенсировать – зато на побегушках бегала она, и основная часть мелких задач, согласований и уточнений так же лежала на её плечах. Совершенно добровольно.       В женитьбе брата было для Ми что-то очень важное. Как яркое заявление о том, что он вырос – способен заботится не только о себе, но и ком-то другом. Это вызывало в ней уважение, но при этом Мэри не могла игнорировать то, как он сам нервничает по этому поводу. Накануне они проводили целые развернутые рассуждения – с родителями, с друзьями, наедине – что есть свадьба, брак и так далее. Джо явно мучился сомнениями в себе, некой неуверенностью, которые были всего лишь химерами, и старшая Холли почитала за долг помочь ему с этим. И основным способом избрала самый деятельный – помощь в организации всего. Уж так свойственно ей было всегда следить за младшим братом – это было с ней почти всю её жизнь.              Но вот, возвращаемся к торжеству. Великолепно украшенный холл, все в цветах, расставлены столики, подготовлено меню. Гости гуляют то тут, то там и мучительно дожидаются новобрачных из церкви – те, конечно, захотели пару фотографий по дороге в городе. Погода была не из лучших, но Патти была хорошей невестой, которой было все равно отсутствие или присутствие солнца и листвы.       И вот с шумом на роскошном авто появляется делегация, высыпает в холл, и начинается настоящее торжество.              В числе бывших в церкви находились и Мэри с Томасом. Попав непосредственно на основное празднование, они тут же разделились. Весь свадебный день Ми ходила тенью за Патти, как будто была готова кинуться закрывать её собой от кого-то, хоть от единого косого взгляда. Сама же невеста сияла как солнечный луч (что оправдывало её безразличие к погоде). Важно сказать, что она действительно была очень недурна собой – крашеная блондинка, со светлыми большими глазами, кукольным личиком и пухлыми губками. Ох, а с этими улыбками – женщины в своем пике, собственном однозначном триумфе – Патти была королевой. Платье ей подбирали мамы – и было даже трудно выбрать, что было более милым и нежным: она или это самое платье.       У Томаса же после торжественной части разболелась голова в висках. Поэтому сразу по прибытии на банкет он направился к детям. Их как раз было много – и знакомых со стороны жениха, и незнакомых со стороны невесты. Он стал с ними возиться, играть, танцевать – в общем, переключился.       Но не подумайте, что Маккензи был чем-то не доволен. Напротив, все первое время, а именно в церкви, он провел как бы растворившись в празднестве, отдавшись ему целиком. Он изучал чужие лица, жесты, костюмы, вслушивался в то, что говорил священник, прикидывал строение самого здания, вглядывался в молодых – словно хотел все хорошенько запомнить. Маккензи бывал на свадьбах всех несколько раз – у брата, у одного знакомого и, вроде бы, один раз почти случайно. И ему всегда казалось, что свадьба – это веселое мероприятие, но в этот раз все было как-то не так. Или только Джо и Мэри были слишком напряжены?       Том с удивлением наблюдал за этими двумя в процессе всей церемонии. Он сам был с женихом постоянно, а Мэри поначалу долго не появлялась – была с невестой. Но когда оба оказались в одном пространстве, Томас просто не мог игнорировать то, что у них были совершенно одинаковые лица. Как будто их индивидуальность нагло украли или повесили табличку «на ремонте», как будто они были близнецами. И сколько бы Маккензи не присматривался, он заметил лишь то, что Джо все-таки был чуть бледнее, а Ми чуть больше с краской в лице, впрочем, не такой, которая свидетельствует о свежести, скорее об усталости. Это было правдой – Том знал, что та очень мало спала в ночь накануне.       Все это казалось ему какой-то чертовщиной.              Но вот, гости съели первый набор закусок (все было так продуманно), и немного развеялись, поболтав и походив по холлу. Маккензи как-то случайно сбежал от детей – те стихийно взяли власть в свои руки, сами стали решать, во что играть, о нем как-то забыли, а он решил пройтись. Лавируя между людьми и столами, Том вдруг наткнулся на Джо. Тот стоял, заложив руку в карман, второй держа сигарету, глядя напряженно, чуть нахмурившись вперед, через ползалы на свою невесту.       – Хей, привет, ты как, старина? – Томас хлопнул его по плечу. Джозеф отреагировал на удивление умеренно, не вздрогнув и даже, казалось, не удивившись.       – А, да нормально. Праздник, конечно, нам устроили как будто не просто свадьба, – он ухмыльнулся, но как как-то криво.       – А что тогда?       – Не придумал еще.       И оба тихо рассмеялись.       Джо вернулся к любованию своей невестой. В этот момент Патти стояла, до невозможности кокетливо рассказывая что-то подругам. И если посмотреть чуть ниже, там же была и Мэри – подкалывала на юбке свадебного платья какие-то кружева. А потом разогнулась и стала поправлять Патти прическу, на что та заулыбалась.       «Как же так это все получилось?» – задавался вопросом Томас. Ему казалось, что где-то во всем этом торжестве есть гости – они тут, чтобы радоваться за молодых, а есть люди, которым этот праздник принадлежит, и они знают что-то, чего не знает Маккензи. В его голове лопалось столько вопросов, что он вдруг решил задать один из них Джозефу – почему-то вчера на мальчишнике времени не было, а тут почти к месту:       – Слушай, друг... А как ты вообще дошел до этого? Как решил сделать предложение?       – Довольно банально, – как будто беспечно ответил Джо. – Ты знаешь, вот это, классическое, «я понял, что не хочу, чтобы кто-то был рядом с ней кроме меня», «хочу прожить с ней всю оставшуюся жизнь», «мне с ней хорошо».       – А, – протянул Томас, кивнув.       – Но она действительно потрясающая, – Джозеф продолжил сосредоточено смотреть на Патти. – Я так её люблю. Мне хочется ей всю жизнь отдать – уж сам не знаю, что в виду имею.       О, а теперь Том понял. Это ж типичные Холли. С этой страстью, давящей грудь – тяжелое чувство, что уж тут скажешь. Зато знакомое – вот, Маккензи сам с такой живет. Он весь вечер отдавал себе отчет, что Мэри разделяет какое-то чувство брата. Но он совершенно забыл, что сам брат вполне может испытывать чувство, характерное сестре.       Не сказать, что Томас во всем этом разбирался, но, так, имел представление. Значит, по этой логике, напряжение Джозефа было вызвано не страхом, скорбью или типа того (хотя, может, и не без того) – а доведенным до пика обожанием. Боже, это так мило, Том всегда будет любить эту семейку.       – Она тоже тебя любит, – мягко улыбнулся Маккензи, заглядывая другу в глаза. – Видишь, какая счастливая. Поверь, она не рисуется, она искренне считает, что ей есть чем гордиться.       – Я так надеюсь.       Джо наконец заплыл румянцем.       – Сходи к ней, – Том чуть подтолкнул его.       – Нет. Голова что-то кружится, – тут же нахмурился он. – Пойду к Мими, может, у неё что-то есть от этого.       – Есть, – уверил Маккензи. Он сам видел, как она недавно доставала свою аптечку «на все случаи жизни».       – Тогда я пойду.       И Джозеф до смешного неловко умотал. Да, в своем фраке, оттеняющем цвет волос, он был просто безукоризненно ладно сложен – ровно до тех пор, как начинал ходить. Что с ним было – пожалуй, никому не известно.       А Томас остался размышлять над сказанными ему словами. «Я понял, что не хочу, чтобы кто-то был рядом с ней кроме меня». И это знают все? Так «просто»? Хм. Интересная причина. А если посчитать разницу в возрасте...       И он пошел куда-то по своим делам.       

~

             Ноябрь. Ночь.       Мэри была в спальне и слушала радио. В последнее время у неё появилась новая забава – таскать по всем комнатам радиоприемник и слушать «что-нибудь новенькое». В данный момент она сидела за небольшим, стоящим у окна столом, от безделья сложив руки и положив на них голову. Играл «Roll Over Beethoven» Чака Берри. Она ждала Томаса.       – Наконец-то! – воскликнула Холли, когда Маккензи вышел из ванной.       – А что такое, я же не пробыл там как-то слишком долго... – отчего-то сразу смутился тот. Он был в большом махровом халате, из которого спешно торчали домашние штаны, и уже собирался залезть в шкаф.       – Я просто устала уже радио слушать, – пожаловалась Мэри. – Одно и то же крутят целый день.       И как будто боги радиостанций услышали её в этот момент, и вслед за последними аккордами «Roll Over Beethoven» заиграл совсем недавно вышедший сингл новой группы.       – О! – воскликнула она и замахала руками. – Том, Том!       – Чего? – он отвлекся от одежды и подошел к Ми, опираясь на её стул, зависая на ней.       – Вот – слушай, – повелительно заявила Холли, откидываясь на спинку. – Это то, про что я рассказывала, с чем меня Энн замучила.       Маккензи задумчиво наклонил голову, подставляя ухо.       – «P.S. I love you»? Смешно, – сказал он, в основном, чтобы сказать хоть что-то.       – Ну тебе нравится? – допытывалась Мэри.       – Ты же знаешь, это немного не моя музыка, – виновато улыбнулся Томас. – Так, ничего вроде.       – И по-моему ничего особенного. Разве что вокалист неплох, но так слышно это подмигивание Братьям Эверли, – Ми сложила руки на груди. – А Энн их один раз по телевизору увидела – и все. У неё прям зачатки подростковой любви.       – А это они сочинили? – вдруг спросил Том.       – Они.       – Может, из них еще чего и выйдет. Ты же знаешь, как и кем это обычно делается, – пожал плечами Маккензи и отошел.       – Пока что их музыкальный продюсер не заставляет меня купить их сингл, – хмыкнула Холли и выключила радио, чтобы плюхнуться на постель. – Загадка для меня, что там Энн увидела.       Ми растянулась поперек кровати, закинув руки за голову. Сначала она проэкзаменовала потолок, потом оглядела закрытое окно и скользнула взглядом по одевающемуся Тому. И тут остановилась.       – Ой, – Мэри вдруг села на постели. – Ой, повернись ко мне.       – М? Что такое, – Томас развернулся.       – Да ты поправился, – Холли расплылась в широкой улыбке, бегая глазами по слегка округлившемуся туловищу Маккензи.       – Ты считаешь? – он поспешил к зеркалу и стал перед ним вертеться.       Действительно, плечи перестали быть такими острыми, руки стали мягче, нижние ребра спрятались, а лицо явно посвежело. И как они раньше не заметили?       – Ах, щёчки, посмотри только, – удивлялась Ми, сидя с краю кровати. Хотя, конечно, какие с такими скулами у него могли быть щечки. – Как вы достигли таких результатов, мистер Маккензи?       – Все просто, – рассмеялся он, все еще поглядывая в зеркало. – Достаточно всего лишь отказаться от марок и чаще есть.       – В смысле? – вскинулась Мэри. – Ты серьезно? Бросил?       – Уже месяцев пять как. Считай, почти полгода.       – Как? – она прикрыла открывший от удивления рот пальцами. – И мне не рассказал?       – Считай, что это был сюрприз, – Том снова посмотрел в зеркало, в потом раскинул руки в стороны и повернулся к ней. – Нравится?       – Дурак! – воскликнула Ми и потянулась к нему, не вставая с кровати, обнимая его и принимаясь осыпать поцелуями, странно приговаривая: – Вот мои ребрышки, грудка, плечики, какие они теперь...       Вот этот поступок Томаса был для неё равносилен признанию в любви.       – Ну, Мэри, ну что это, – смеялся Маккензи, стараясь перехватить её руки и поцеловать самому.

~

      Самое начало декабря. День своим слабым светом освещает путь лондонцам вместо фонарей.       Томас куда-то идет по людной улице. Спокойным ровным шагом, но что-то в его глазах выдает еле заметное беспокойство, может быть, предвкушение.       Зима в этот раз выдалась холодная. Все прохожие в теплых пальто, замотанные в шарфы. Даже собаки, кажется, недовольны температурой.       Наконец, Том ныряет в один из магазинов.       – Мистер Маккензи! Рады приветствовать, – с ослепительной улыбкой встречает его девушка-консультант.       – Да, здравствуйте, – кивает тот, снимая перчатки. – Мой заказ готов?       – Да, сейчас вынесем, – она дает необходимые распоряжения и возвращается к посетителю. – Как вам погода сегодня?       – Холодно, пасмурно. Надеюсь, на Рождество будет солнце.       – Хотелось бы.       Томас опирается о прилавок – под тем мерцает бесчисленное количество камней, золото, серебро, все подсвеченные специальными лампочками. Ах, ну да, это же ювелирный.       – Прошу, – девушка наконец отдает ему на специальном подносе аккуратную коробочку.       – Спасибо.       Маккензи хозяйским жестом тут же откидывает крышку – и оттуда ослепительно-синим сверкает кольцо. Сложная работа, идею которой он пару недель обсуждал с мастером, – на золотом своде кольца красуется цветок. Его сердцевину, по-традиции, составляет бриллиант, а лепестки сделаны из сапфиров – точно такого же цвета, что и у любимого кольца Мэри.       Томас удовлетворенно закрывает крышку, прощается с девушкой-консультантом и тем же легким шагом выбегает на улицу.              Сравнительно недавно Маккензи решил, что сделает предложение Холли. Даже дату выбрал – двадцатого декабря, в четверг.       Сам про себя он думал, что в этом шаге был рассудительнее Джо, который все делал в спешке прямо за пару недель, и безрассудней брата, который боялся произнести главные слова почти полгода и постоянно носил на груди коробочку с кольцом. Том же, как только у него по-серьезному появилась эта мысль в голове, подумал о ней пару дней и пошел в ювелирный магазин. И вот после этого у него было достаточно времени, чтобы все взвесить и поковыряться во всяких деталях и аспектах.       Хотя, на самом деле, его логика была довольно простой. Если совсем коротко, то Том понял, что «пора» – ему двадцать восемь, Мэри двадцать девять, вот уж и малыш Джо, который на год его младше, успел со всем разобраться, а Мэт, ровесник Ми, и того уже разведен. Но если чуточку вдаваться в подробности и не выставлять сложносочиненные мысли нашего героя в таком некомплиментарном виде, то Томас скорее понял, что пришло время для них с Мэри. Они достаточно прожили друг с другом, чтобы хоть что-то понимать и не совершать поступки, руководствуясь только какими-то легкими веяньями идей. Плюс, многое серьезно изменила их ссора летом – их понимание друг друга вышло на новый уровень, да и Тома так тряхнуло, что он уже не мог так ребячески относиться к Ми.       Что же касается самого предложения – Маккензи все придумал. Дату, как мы говорили, выбрал, кольцо так же придумывал сам, решил, как и в каком амбьянсе все пройдет непосредственно, и даже приготовил слова. Это отняло у него самое большое количество времени – он, как писатель, не мог ударить в грязь лицом в этом деле. Теперь в ящике его письменного стола лежало несколько черновиков, в которых он скрупулезно оттачивал формулировки. Том никогда не показал бы их Мэри – почему-то он был уверен, что она засмеяла бы его, даже несмотря на то, что, скорее всего, её реакция была бы обратной. Но, в любом случае, поигрался Маккензи во все детали на славу.              Итак, двадцатое декабря. Четверг. Самое утро. Мэри, Томас и Эли вернулись с утренней прогулки, и теперь Ми спешит собираться на работу.       – Тыковка, у меня был к тебе вопрос, – Маккензи отвел Эли в ванную, а сейчас вернулся в прихожую и подошел к Холли, наблюдая, как та приводит себя в порядок и проверяет сумку.       – Да, дорогой, – между делом бросила она.       – У меня дилемма. Я хочу на ужин в ресторан, но я не хочу идти в ресторан.       – Мне тебя на ручках донести? – Ми озорно сверкнула на него глазками, пока надевала на правую руку своё любимое кольцо.       – Нет. Можно я закажу еду из нашего любимого ресторана домой?       – А так можно?       – Конечно, если заплатить – все можно, – хмыкнул Томас.       – А-а, ну тогда... – протянула она, пожимая плечами. – А чем тебе домашняя не нравится?       – Её отсутствием.       – Нет, там же оставалось.       – Ну просто хочется. Разве тебе не хочется? – Маккензи вдруг сделал жалобное лицо. – Твою любимую сёмгу, только представь, с овощами на гриле...       – Ах, обольститель. Заказывай, конечно, как я стану тебе мешать, – Холли быстро поцеловала его. – Я побежала.       – Договорились. Пока-пока!       Он помахал ей рукой, проследил, что она благополучно вышла через калитку, и закрыл дверь. Оставалось не многое – заказать ужин и попросить прислугу помочь ему отмыть столовую. Когда в ней вообще кто-то последний раз ел? Месяца три назад?              Вечер. Мэри спешит домой по холодным улицам. Многие дома украшены и на нежилых улицах в витринах магазинов совсем красиво, но уж больно холодно. Холли старалась отвлечь себя мыслями о Рождестве. Оно выпало, кончено, не так удачно, как в прошлом году – сразу впритык к выходным – но в этот раз тоже хорошо, во вторник. Будет побольше времени, чтобы провести дома, с родными. Ах, надо будет еще все подарки упаковать – и не забыть. Ну, наверное, она займется этим как раз на выходных – а то, что еще делать? На ближайшие дни у неё никаких планов не было. Ну, разве что, ей хотелось еще чуть украсить окна на первом этаже...       С такими мыслями Ми подбегала к дому. Вот, наконец, открылась дверь, оттуда пахнуло теплом, и она холодными пальчиками стала развязывать шарф.       – Мэри, солнышко! – в коридоре появился Томас вместе с Элей, которая вторила ему приветственным лаем. – Давай я тебе помогу.       Он принял сумку и стал снимать с неё пальто.       – Привет, спасибо. А как пахнет, – Холли потерла руки в предвкушении. – Я сейчас в ванную зайду и приду.       – Жду, конечно, не торопись.       – Остынет же, – рассмеялась Ми и убежала на второй этаж, а Эли кинулась за ней.       Когда Мэри спустилась, Том ждал её, прислонившись к стенке коридора, и тыкал в паркет носком ботинка. Она только сейчас заметила, что он был очень хорошо одет – в красивый, но удобный светлый пиджак, чистую рубашку и белые брюки. Наверное, утром кого-то тут принимал или, наоборот, бегал к кому-то решать дела.       Увидев её, Маккензи подскочил к нижним ступенькам и подал даме руку.       – Прошу.       – Ой, что за манеры, – хихикнула та.       – Ну, мы же в ресторане. Пройдемте в столовую.       – В столовую? Чего это ты решил вспомнить о том, что у нас есть такое место в доме?       – Захотелось. Ты же знаешь, какой я у тебя выдумщик, – говорил он это, уже усаживая Мэри на стул. Эли элегантно устроилась у неё ног.       – Ну что ты, твоя профессия называется «писатель», – мягко возразила Холли, с интересом оглядывая сервировку. – А это тебе тетушка помогала?       Так они называли прислугу.       – Да. Со столовым серебром и прочим, – кивнул Маккензи, тоже садясь.       Вообще, они сидели довольно смешно – с краю большого стола. Не нашлось даже скатерти по размеру, поэтому по-человечески – и довольно богато – был обставлен только один конец.       – Как выглядит. Долго меня блюда дожидались? – у Ми аж глаза сверкали.       – На самом деле нет. Ты пунктуальна, как и всегда.       – М-м! Как вкусно, – она попробовала кусочек от своей рыбы. – Ты был так чертовски прав с этой идеей.       – О, мне приятно, что ты так думаешь, – тот скорчил гордую и довольную моську, вызвав смех, и взял за приборы. – Ну, расскажи, было что-то новое на работе?       – На самом деле нет – безумно скучный день, хотя, казалось бы, скоро праздник, – Мэри на мгновение замолчала, разбираясь со своей едой. – А хотя был забавный момент. Помнишь, я показывала тебе «P.S. I love you»? Я сегодня видела афишку, что у этих парней концерт когда-то там будет. Хотела для Энн оторвать, но постеснялась.       – Чего же ты стеснялась? – спросил Томас и взялся за бутылку вина. – Будешь?       – Это какое?       – Белое. К твоей рыбе.       – Да, капельку, – Ми пододвинула бокал и вернулась к первому вопросу. – Ну не знаю, люди вокруг были. Всякое такое. И так вроде делать нельзя..?       – Наверное, нельзя, – он как-то очаровательно расслабленно и обходительно ухмыльнулся.       – А как у тебя день прошел? – Холли продолжала есть.       – Все хорошо. Мэт приходил, пописали.       – Приходил? – удивилась та. – Как-то рано он ушел, если вы писали тут.       – А ты хотела бы, чтобы он тут с нами ужинать остался? Новое слово.       – М, ну ты прав. Хотя я давно его не видела.       – Он не поменялся.       – Хм, верю.       – Птичка моя, знаешь, у меня было для тебя объявление, даже, скорее, вопрос, – Маккензи вдруг отложил приборы.       – Да? – Холли вскинула брови, отрываясь от бокала. – Не в твоем стиле. Ты обычно утверждаешь, а потом спрашиваешь.       – Сегодня пойдем традиционным путем, – он тихо улыбнулся.       – Прошу, – Мэри сделала приглашающий жест рукой.       – Только ты меня дослушаешь?       – Да-да, вперед.       Томас глубоко вздохнул и начал ровно, поразительно спокойно, как будто каждой интонацией старался очаровать свою слушательницу.       – Мы встречаемся уже без пары месяцев три года, – в этот момент Ми кивнула. – И много всякого было: и хорошего, и... ну ты знаешь, – он комично закатил глаза, и та снова кивнула, расслабленно хихикнув. – Можешь верить, можешь нет, но мне кажется, что за это время я даже успел повзрослеть. И я понял совершенно точно, что я не просто хочу видеть тебя рядом со мной, я хочу быть рядом с тобой всегда, где бы и когда бы это «всегда» ни было, – в этот момент Томас потянулся в карман пиджака, в котором всегда хранил сигареты – этот обманный трюк был продуман заранее. – Я хочу вечно заботиться о тебе, окружить своей любовью, никогда не дать тебе увидеть хоть краешка пасмурного неба, разделить каждый момент – ведь это и есть любовь – и надеяться, что я всегда буду в твоих глазах. Ты нужна мне как воздух, и я сделаю все для твоего счастья. Ты выйдешь за меня?       Маккензи взглянул на неё своими большими голубыми глазами, в которых плескались любовь и тихая уверенность во всем сказанном, протянул вперед руки и открыл коробочку с кольцом. (От идеи встать на одно колено пришлось отказаться, чтобы не переборщить с «эффектами» – а хотелось.) И замер в ожидании.       Холли во все то время, пока его слушала, отличилась несравненной сообразительностью – вплоть до того момента, как в руках Маккензи не была видна коробочка (не считав подвоха даже в тот момент, когда тот полез в карман), она и не думала, что он скажет «выходи за меня». Лишь что-то предчувствовала.       В момент, когда показалось кольцо, сверкнув всей своей роскошью, Мэри невольно приоткрыла рот. А потом судорожно вздохнула и закрыла лицо руками.       – Мэри? – испуганно воскликнул Томас.       Вся отрепетированная сдержанность слетела с него в мгновение. Волновался ли он, пока говорил? До жути! Его пульс был просто бешенный. Он заранее был готов к отказу, к согласию, к уговорам, ко всему – но это? Нет.       – Земля вызывает Мэри, – Том к чертям бросил коробку и робко схватился за одну её руку указательным пальцем, чуть оттягивая. Не поддавалась. – Минни, скажи что-нибудь.       Краем глаза он увидел, как еле заметно затряслись её плечи. Нет, ну быть не может. Томас склонился, пытаясь заглянуть снизу под ладони, и увидел улыбку.       – Ми, – настойчиво повторил он и мягко взял её за запястья. – Я бы хотел получить какой-то ответ..?       Наконец, Холли поддалась и открыла лицо – отчаянно улыбающееся, со сведенными домиком бровями. Мэри как-то настойчиво избегала встречаться с ним взглядами.       – Ну– , – начала она, но тут же неловко сбилась и далее говорила все время прерываемая неловким смехом. – Ну какая я тебе жена, скажи? Я же такая злая, требовательная. Я не готовлю тебе кофе на завтрак, я не люблю вечеринки. Я же такая скучная...       Ми наконец посмотрела на него. В этом взгляде было столько любви и недоверия – он блистал, не веря такой чести, но и не веря, что это может быть по-настощему.       – Мэри, солнышко, – Том сжал её руки. – Ну что ты такое говоришь. Я обожаю тебя. А я... Я вообще про Вавилон ничего не знаю, я тебе не ровня в интеллектуальном смысле.       Какой фарс.       Холли снова напряженно засмеялась, прикладывая пальцы к непослушным губам, и Маккензи соскочил со стула, чтобы, обогнув стол, вновь встав где-то перед ней на коленках, заглянуть ей в лицо. В этот момент Эли завертелась от шума, стараясь пролезть между хозяев.       – Место, – строго сказал ей Том, и та ретировалась. Он же вернулся к Ми. – Тыковка. Я восхищаюсь тобой. Я решил, что сделаю тебе предложение еще полтора года назад, когда ты как-то раз готовила ужин нам с Никой и папой, помнишь? – зачем-то сболтнул он и эту деталь. – Пожалуйста, солнце.       – Ну, куда я от тебя денусь, – выдохнула Мэри.       У Томаса снова в груди что-то сделало мертвую петлю, и он кинулся к ней, чтобы заключить в объятие, словно она могла упорхнуть куда-то.       – Боже, сокровище моё, – Маккензи запечатлел на её губах нежный поцелуй, и на мгновение повисла тишина. Но вспышка мысли мелькнула в его мозгу. – Ты примеришь кольцо?       И посмотрел на неё таким невинно-молящим взглядом.       – Конечно, конечно, – закивала она, протирая руками глаза, губы и даже лоб. Боже, да она же теперь невеста. В свои двадцать пять она думала, что этого уже никогда не произойдет.       Томас пошарил рукой по столу, подхватил коробочку и, смешно усевшись на собственные пятки, по-детски сгорбившись, вновь раскрыл её перед Мэри.       – Какое красивое, – восхитилась та, закачав головой. – Сапфиры, совсем как мои… Только роскошнее.       – Позволь мне надеть его, – так нежно и почти робко попросил Маккензи.       Холли с готовностью протянула ему левую руку. Он достал кольцо и… замер.       – Мэри, ты выйдешь за меня? – Томас вскинул на неё внимательный взгляд, в котором мелькнуло озорство. Он хотел, что Ми произнесла ответ.       Та на мгновение удивилась, а потом расплылась в улыбке и тихо ответила:       – Да.       Том донельзя аккуратно надел кольцо на безымянный палец. В каждом его движение отдавалась дань моменту до такой степени, что даже у Мэри сердце сжалось.       Сапфиры с алмазом блеснули на ручке, для которой были предназначены. Томас секунду посмотрел на эту картину и поцеловал тыльную сторону ладони Мэри.       – Я люблю тебя.       – И я тебя люблю.       – Скажи, это подарок мне на Рождество?       – И не близко. Тебя еще ждет пара сюрпризов.       – Ты сумасшедший.       – Абсолютно.       И они еще раз поцеловались.       Так началась новая глава их жизней, а для нас завершился 1962 год.