Глава 7: Эхо чужих криков

Они проснулись от того, что просто выспались. Не от крика, не от боли, не от звука шагов. Это было настолько непривычно, что первое мгновение и Лили, и Рен лежали с закрытыми глазами, прислушиваясь к непривычной тишине. Дом был пуст. Стрейда не было. Лили осторожно потянулась, и тупая, ноющая боль в основании хвоста напомнила ей о вчерашнем. Но странным образом эта физическая боль казалась теперь лишь досадным фоном по сравнению с тем душевным опустошением и последующим странным примирением, что случилось ночью. Рен уже не спал. Он лежал на боку и смотрел на нее, его оранжевые глаза в утреннем свете были спокойными, почти умиротворенными. —Как ты, воин? — тихо спросил он, уголки его губ дрогнули в слабой улыбке. Лили фыркнула, стараясь сохранить серьезное выражение лица. —Воин с несгибаемой морковкой вместо хвоста требует кофе. Со сгущенкой. И чтобы о его увечье больше не упоминали. — Слушаюсь и повинуюсь, госпожа Берсерк, — он с комической важностью отдал ей честь и скатился с их импровизированной кровати. Утро пошло своим чередом, но атмосфера в доме была иной. Давление спало. Они завтракали, и Рен то и дело строил рожицы или рассказывал абсолютно идиотские шутки про аниме-персонажей, которые только он мог знать. Лили смеялась, настоящим, легким смехом, и каждый раз взвизгивала от боли в хвосте, что только подстегивало Рена и делало ее смех еще более истеричным. — Перестань! — всхлипывала она, держась за бок. — Я сейчас лопну! Или мой хвост от смеха отвалится! —Ничего, привяжем на веревочку. — невозмутимо парировал он, наливая ей еще кофе. — Стильно и необычно. Они мыли посуду, и Рен, изображая ревность, «случайно» брызгал на нее водой из-под крана, пока она с визгом не отпрыгивала, угрожая ему мокрой тряпкой. Они смеялись. Просто смеялись. Как два нормальных подростка, забывших, где они находятся. Это был побег. Хрупкий, иллюзорный, но такой необходимый. Идиллию нарушил знакомый рокот внедорожника. Смех на их лицах замер, сменившись настороженностью. Но не ужасом. Не сегодня. Стрейд вошел в дом, но не один. Он тащил за собой бесчувственное тело молодого парня, одетого в куртку с капюшоном. Он даже не взглянул на них, проходя мимо кухни. —Не мешайте, — бросил он через плечо деловым тоном и скрылся в глубине коридора, потащив свою ношу в подвал. Дверь в подвал захлопнулась. Лили и Рен переглянулись. В их глазах не было ни страха, ни сострадания к незнакомцу. Было любопытство. Холодное, отстраненное. — Пойдем посмотрим? — тихо предложил Рен. Лили кивнула. Они крались по коридору как тени и прильнули к замочной скважине, а затем, убедившись, что Стрейд увлечен подготовкой, бесшумно спустились на несколько ступенек вглубь подвала, скрывшись в тенях. Стрейд уже пристегивал парня к металлическому столу. Тот очнулся и начал метаться, дико закатывая глаза. —Отпустите! Что вам нужно? Деньги? У меня есть деньги! Стрейд улыбнулся своей ледяной улыбкой, поправляя камеру на штативе. —Мне не нужны твои деньги. Мне нужна твоя… реакция. Твоя искренность. Он взял со стола скальпель. Парень завизжал, увидев блеск металла. Его крики были громкими, визгливыми, полными животного ужаса. Лили и Рен, притаившись в темноте, наблюдали. Их лица были каменными. Ни мускула не дрогнуло. Они смотрели на это как на погоду – как на нечто происходящее, не имеющее к ним прямого отношения. И вдруг парень, мечась, увидел их. Его глаза, полные слез, расширились от внезапной надежды. —Вы! Помогите! Ради Бога, позовите кого-нибудь! ВЫЗОВИТЕ ПОЛИЦИЮ! ПОМОГИТЕ МНЕ! Его крики стали адресными, молящими. Он тянулся к ним взглядом, словно к единственному спасению. Стрейд рассмеялся – тихим, довольным смехом. Он повернулся и посмотрел прямо в их укрытие, словно знал, что они там все это время. —Видишь? — сказал он парню, с наслаждением вонзая скальпель ему в плечо. Парень закричал еще громче. — Они не помогут. Они мои. Они наслаждаются шоу. Правда, детки? Лили и Рен не пошевелились. Они не подтвердили и не опровергли. Они просто смотрели. И в их глазах не было ни капли жалости. Было лишь пустое, почти скучающее наблюдение. Крики незнакомца не трогали их. Они были чужими. Фоновым шумом. Стрейд, весело насвистывая, продолжил свою работу, периодически обращаясь к парню с язвительными комментариями. Лили потянула Рена за руку, и они так же бесшумно, как и спустились, вернулись наверх. В гостиной они остановились, прислушиваясь. Благодаря своим чутким ушам они прекрасно слышали каждый стон, каждый хрип, каждый отчаянный вопль, доносящийся снизу. И эти звуки почему-то не вызывали отвращения. Они будто висели в воздухе, густые и тяжелые, наполняя дом странной, гнетущей энергетикой. Рен повернулся к Лили. Его оранжевые глаза были темными, нечитаемыми. —А что будет с тобой, — тихо спросил он, — если я умру? Вопрос повис в воздухе, холодный и безжалостный. Лили посмотрела на него, и в ее изумрудных глазах не было ни удивления, ни страха. Только та же пустота. —Я сломаюсь окончательно, — ответила она просто, без эмоций. — И он меня добьет. Или я сама себя добью. Без тебя здесь нет смысла. Рен кивнул, как будто получил ожидаемый ответ. А Лили спросила в ответ: —А что будет со тобой, — ее голос стал чуть хриплее, — если умру я. Рен медленно провел пальцем по ее ошейнику. —Я стану тем, кем был до тебя. Пустой оболочкой. Или… стану хуже. Я буду жить, чтобы отомстить ему. А потом умру. Без тебя здесь нет смысла. Они смотрели друг на друга, и в их взгляде было полное, безоговорочное понимание. Они были якорем друг для друга в этом море безумия. Без этого якоря – смерть. Ментальная или физическая. Другого не дано. И в этот момент до них снова донесся особенно отчаянный, разрывающий душу крик из подвала. И что-то в них щелкнуло. Этот крик, эта чужая агония, вместо того чтобы вызывать ужас, внезапно разожгла в них странное, извращенное возбуждение. Они были живы. Они были вместе. Они могли чувствовать. А тот, внизу, умирал в одиночестве. И в этом была какая-то дикая, порочная красота. Рен набросился на Лили с такой внезапной яростью и страстью, что она отшатнулась, но тут же ответила ему с той же силой. Это не была нежность. Это было животное, первобытное влечение, подогретое смертью, витавшей в воздухе, и их собственным осознанием хрупкости их существования. Он сорвал с нее футболку, его губы жадно прильнули к ее губам, заставляя ее открыть рот в ответном поцелуе, полном вкуса страха и соленых следов невыплаканных слез. Его руки скользнули по ее спине, впиваясь пальцами в кожу, оставляя красные полосы, будто метя свою территорию, подтверждая ее реальность и свою. Она срывала с него майку, ее ногти царапали его грудь, шрамы на ней, ее пальцы запутались в его рыжих волосах, дергая их, причиняя сладкую боль. Он оторвался от ее губ, его дыхание было горячим и прерывистым. Его губы сползли вниз, к шее, он прикусил кожу у ключицы, заставив ее вскрикнуть, а затем принялся ласкать укус влажным языком, словно извиняясь и продолжая мучить одновременно. Его руки обхватили ее грудь, большие пальцы грубо провели по соскам, уже твердым и чувствительным, заставляя ее выгнуться и издать тихий, сдавленный стон. Она откинула голову, подставляя ему шею, ее руки скользили по его спине, чувствуя игру мышц под кожей, спускались ниже, к пояснице, впиваясь в него, прижимая к себе так сильно, как будто хотела впитать его в себя, растворить в себе, чтобы ничто и никогда не могло их разлучить. Ее черный хвост, несмотря на боль, нервно подрагивал, упираясь в пол. Он опустился на колени перед ней, его губы и язык прокладывали путь вниз по ее животу, оставляя влажный след на коже. Он сдернул с нее штаны и белье одним резким движением, и его горячее дыхание обожгло самую сокровенную часть ее. Он не был нежен. Его язык был настойчивым, требовательным, он заставлял ее терять контроль с каждой секундой. Она впилась пальцами в его волосы, не зная, то ли отталкивать, то ли прижимать сильнее, ее бедра двигались в унисон с его ритмом, ее стоны становились все громче, перекрывая на мгновение приглушенные звуки из подвала. Он поднялся, его оранжевые глаза пылали темным огнем. Он спустил на себе шорты, и она увидела его возбуждение, полное и требовательное. Он перевернул ее на живот, грубо пригнув к полу. Она податливо прогнулась, подставляя себя ему, ее пальцы вцепились в ворс ковра. Он вошел в нее резко, одним мощным движением, заполняя ее всю, разрывая на части и делая целой одновременно. Она закричала – низко, гортанно, от полноты ощущений. Их танец был яростным, брутальным. Он входил в нее с силой, каждый толчок отзывался эхом в ее теле, заставляя ее терять почву под ногами. Она отвечала ему, двигаясь навстречу, откинув голову назад, ее спина выгибалась, а ее бедра поднимались выше, призывая его быть еще грубее, еще глубже. Они были двумя стихиями, столкнувшимися в идеальной, разрушительной гармонии. Он наклонился к ней, его грудь прижалась к ее спине, его губы нашли ее ухо. Его язык скользнул по невероятно чувствительному краю ее уха, а зубы слегка сжали мочку. Волна удовольствия затопила ее, заставив затрепетать всем телом. —Ты вся дрожишь, — прошептал он хрипло прямо в ухо, и его голос, низкий и густой от страсти, был для нее таким же возбуждающим, как его прикосновения. — Ты слышишь это? Слышишь, как он умирает? А мы… мы живем. Прямо сейчас. Мы чувствуем. Я чувствую каждую твою клеточку. Его слова, жестокие и правдивые, подстегивали ее еще сильнее. Она повернула голову, поймала его губы в поцелуе, диком и беспорядочном. Их дыхание смешалось, стало одним. Он ускорил движения, его руки обхватили ее за талию, прижимая к себе, не оставляя ни миллиметра пустоты между ними. Она чувствовала, как нарастает напряжение внизу живота, горячее и неотвратимое. Каждый стон, каждый хрип из подвала, каждое слово Рена в ухо подводили ее к краю. Она кричала, когда оргазм накрыл ее, волна за волной, вымывая из нее все мысли, всю боль, оставляя только чистое, животное ощущение жизни. Ее тело затрепетало в его руках, и он, с глухим стоном, последовал за ней, изливаясь в нее, его собственное тело содрогнулось в последнем, мощном толчке. Они рухнули на пол, тяжело дыша, их тела были покрыты потом, их конечности переплелись так, что было непонятно, где заканчивается он и начинается она. Эхо их страсти еще витало в воздухе, смешиваясь с гнетущей тишиной, наконец воцарившейся в подвале. --- В подвале Стрейд, отложив окровавленный инструмент, прислушался. Сверху, сквозь стоны его нынешней жертвы, доносились другие звуки. Сначала приглушенные, потом все громче. Ускоренное дыхание. Призывные стоны. Скрип пола. Отчаянный, животный крик Лили, а затем низкий, сдавленный стон Рена. На лице Стрейда расцвела улыбка – широкая, искренняя, почти умиленная. Он повернулся к изможденному, теряющему сознание парню, который уже почти не мог издавать звуков. — Слышишь? — ласково, почти отечески прошептал Стрейд, присаживаясь на корточки рядом со столом, чтобы быть на одном уровне с жертвой. — Это не просто шум. Это музыка. Музыка жизни, рожденная от твоей агонии. — Он провел окровавленной перчаткой по щеке парня, оставляя красную полосу. — Мои питомцы. Мои прекрасные, сломанные зверьки. Они там, наверху, сливаются в экстазе. А знаешь почему? Парень бессмысленно закатил глаза, из его горла вырвался хриплый, клокочущий звук. — Потому что ты здесь, — продолжил Стрейд с неподдельным восхищением. — Твои крики, твои искренние, неподдельные страдания… они для них как самый сильный афродизиак. Каждый твой вопль, каждый твой вздох от боли… он напоминает им, что они живы. Что они могут чувствовать не только боль, но и наслаждение. Что они — по эту сторону стола. — Он жестом указал на камеру. — Они слушают симфонию твоего конца и танцуют под нее свой танец жизни. Разве это не прекрасно? Не поэтично? Твое мучение, твой уход… дарует им миг наивысшего блаженства. В этом есть высшая, божественная справедливость. Ты становишься топливом для их страсти. Кистью для их искусства. Я… я просто дирижер. Он замолк, наслаждаясь собственными словами и тем полным, абсолютным ужасом, что застыл в глазах умирающего парня. Казалось, тот понял самую суть своего предназначения в последние секунды жизни. — Да, — прошептал Стрейд, удовлетворенно кивая. — Именно так. Умри с этим знанием. Ты принес пользу. Ты подарил им этот момент. Будь благодарен. --- Страсть постепенно утихла, сменилась тяжелой, липкой усталостью. Они лежали на полу, не в силах пошевелиться, их тела были влажными и горячими. Крики в подвале уже прекратились. Воцарилась тишина. Через некоторое время Рен поднялся, нашел их одежду и молча помог одеться Лили и пойти в их комнату. Потом он сел за свой ноутбук, включил его. Лили пристроилась рядом, прижавшись к его плечу. Она смотрела, как он бесцельно листал сохраненные на жестком диске картинки, мемы, гифки. Его лицо было бесстрастным. Внезапно он остановился. На экране была картинка. Черный силуэт виселицы на фоне яркого, солнечного дня. Подпись гласила: «Мое настроение, когда с утра уже всё плохо». Рен посмотрел на картинку несколько секунд. Потом его губы дрогнули. Он фыркнул. Потом рассмеялся – тихим, сухим, безрадостным смехом. Он повернул ноутбук к Лили. —Ну точь-в-точь про нас, да? Лили взглянула на мем. Потом на его лицо. И тоже рассмеялась. Так же тихо и безумно. Они сидели и смеялись над виселицей, пока слезы не потекли по их лицам. Но это были не слезы горя. Это были слезы полного, окончательного принятия абсурда их существования. Их ментальное состояние было сломлено окончательно. И они были с этим совершенно согласны.