III.

      На следующее утро княжна просыпается как никогда бодрой, исполненной необъяснимого прилива сил. События минувшего вечера, что казались ей столь важны, сглаживаются, капля за каплей теряют свою значимость. Через несколько дней, текущих однообразно и уныло, уходит и нелепая обида.       На что она вообще обижалась? На свои не случившиеся ожидания? Та ещё нелепица, если подумать. И потому она позволяет себе забыть. Отпустить.       Лишь жуткие слова о том, что отныне она собственность императора не спешат покидать растревоженные мысли Мерцеллы. Она не желает быть ценным призом, подтверждающим право сильного. Она хочет остаться собой и молит богов, чтобы они уберегли её от злой судьбы, пусть раньше и вспоминала о них едва ли раз в месяц. Боится – а вдруг боги действительно ушли? Если это правда, то помочь ей не сможет уже никто.       Столица, а вместе с ней и ненавистный император все ближе, уже через два дня она въедет в город через южные ворота. Будет ли народ прославлять её? Княжна знает, что нет – в столицу она прибудет не узнанная никем. Как очередной трофей, очередная безделушка всесильного владыки мира. Мерцелла качает головой. Не владыки. Она не станет уподобляться невеждам, склонившимся под длань императора. Никто из ныне живущих недостоин божественного титула.       Последней в череде испытаний на пути к столице становится полноводная Айше. За искрящейся на солнце водной гладью теряются в зыбком мареве вершины далёких гор. Говорят, что на севере горы ещё выше – настоящие исполины. Они подпирают снежными плечами небо, не дозволяя ему обрушиться на людей. А ещё, где-то там, далеко-далеко, спрятанное от любопытных глаз бьётся сердце мира. Средоточие божественной силы. Говорят, если человек завладеет им, то станет вровень с богами и жизнь его продлится вечность, до самого скончания мира.       Но диковинные чудеса далеко и водную преграду преодолеть никак не помогут.       Сопровождающие княжну воины спорят, шумно выражают своё недовольство – паромщика нет на положенном месте. Нет на берегу и самого парома, путь же до ближайшей переправы займёт едва не полный день.       Спустя час бесплодных поисков и ожиданий хмурый воин с уродливым шрамом через всё лицо обнаруживает тело паромщика у самой воды – с посиневшей кожей и кровавой пеной на губах. Мужчины переговариваются и до слуха Мерцеллы долетают обрывки фраз.       яд       волчья погибель       Мерцелла хмурится – слова предназначались не ей, но она услышала. Быть может, небо действительно смилостивилось над ней? О том, что причиной промедления стала чья-то оборванная жизнь, она старается не думать.       Вечером княжна привычно ищет тень взглядом, но он отрешённо наблюдает за танцем огненных языков. Не сразу, но Мерцелла понимает, что сейчас он не видит более никого и ничего кроме пламени костра, мыслями находясь за тысячи лиг от этого места.       Вынужденное промедление приносит Мерцелле много больше, чем потерянные в дороге сутки. В последний день месяца цветения император спешно отбывает на восток вместе с войском, разминувшись с кортежем своей невесты всего на несколько часов. В столицу он вернется лишь к осени. Раньше – если поход будет удачен. Мерцелла не знает, радоваться ей, или проклинать судьбу, но противный внутренний голосок шепчет – наслаждайся последними днями свободы княжна, наслаждайся, пока ещё можешь. Пусть от её свободы и осталось одно название, но она всё ещё была, и Мерцелла пыталась довольствоваться малым.       В первый же вечер по прибытию во дворец она решает обойти открытые для свободного посещения залы и галереи. В сопровождении приставленных к ней молчаливых служанок покидает покои, размещённые в самом сердце императорской резиденции.       Следующие за княжной по пятам девушки впитали смирение и покорность с молоком матери, они готовы в любой момент услужить ей, выполнить любое требование и малейший каприз. Но Мерцелле скучно, ей претит их раболепие и отсутствие собственного мнения. Да и верны они вовсе не княжне, а её будущему мужу и избавиться от их назойливого внимания невозможно никак. Мерцелла вздыхает, интересуется жизнью города и заведёнными во дворце порядками. Спрашивает и о самом императоре.       Девушки хихикают, рассказывают ей о том, что правит владыка уже более сорока вёсен. Княжна представляет его стариком. Седым и дряхлым. Спесивым петухом с линялыми куцыми крыльями и выщипанным хвостом.       На следующий день она спускается в сад, разбитый у дворцовых стен. Его пышное великолепие напоминает о покинутом доме, о родителях. О том, как прекрасны родные земли в пору цветения. Вокруг неё иная красота – выверенная, лишённая жизни. Склонённая перед чужой волей. И от того наполненный цветами и птичьими трелями сад надоедает очень быстро.       Вскоре Мерцелла находит себе новое занятие. Просит у распорядителя разрешения посетить один из храмов, потому как чувствует себя обязанной богам за внезапно отложенную свадьбу, пусть и не говорит об этом вслух. Она хочет возжечь благовония перед алтарем Хранительницы тайн. Хочет покоя – не снаружи, а внутри, в душе.       Несносный мужчина отправляется вместе с ней, не доверяя княжну заботам служанок. Теперь он всегда где-то рядом – на шаг позади. Присматривает, оберегает. Не для себя – для своего хозяина. Мерцелла злится. Пытается вывести его на эмоции, но он остается безукоризненно вежлив. Никогда не переступает грань дозволенного. Молчаливой тенью следует за ней, не оставляя ее одну даже в святилище.       Княжна шествует по полутемным коридорам. Её шаги почти не слышны, все звуки скрадывают цветастые ковры с густым ворсом, устилающие пол на пути к святилищу. На стенах через равные промежутки горят факелы, их приглушённый свет едва рассеивает вечные сумерки, царящие в святая святых. В воздухе витает удушливый аромат специй, эфирных масел и древесного дыма. Мерцелла едва сдерживается, чтобы не чихнуть – для её чуткого обоняния здесь переизбыток запахов. Наконец, она покидает бесконечный лабиринт галерей и попадает на открытое пространство в центре святилища. Расписанные цветочным орнаментом стены теряются на невообразимой высоте, но солнечного света, проникающего в помещение сквозь узкие окна всё ещё слишком мало и вездесущие тени скачут по фрескам и мозаичному полу.       Склонив голову, Мерцелла почтительно опускается на колени перед высоким постаментом, зажигает палочки благовоний. Шепчет слова молитвы, воздев руки в благодарственном жесте. Медленно выпрямляется и взирает на мраморную статую, не имеющую ничего общего с Хранительницей. Перед ней красивый зрелый мужчина в парадных доспехах. Из горла княжны вырывается невольный стон.       – У нас один бог, – шёпотом повторяет она слова служанки, вскакивает с колен поспешно, не заботясь о приличиях, не заботясь о том, как выглядит со стороны. Ему она не желает, не будет кланяться. Никогда.       Тень за её спиной тихо смеётся, но, на счастье, не произносит ни слова. Как и не спешит преклонять колени перед статуей.       Во дворец Мерцелла возвращается раздражённой, мечтая сорвать свою злость и обиду на ком-нибудь. Знает, что виновата сама, что не спросила, не поинтересовалась заранее, но ненависть горячей волной поднимается в сердце, и она жаждет выплеснуть эмоции, пока они не затопили ее окончательно. Она невольно пропускает нужный коридор и вместо своих покоев оказывается рядом с тренировочной площадкой. Здесь ей еще не доводилось бывать, и Мерцелла оглядывается с интересом.       На ровной площадке, посыпанной речным песком, кружит пара воинов. Словно заворожённая, она наблюдает за их поединком. За сильными телами, не защищёнными пластинами доспехов. За движениями – то резкими, то текучими и плавными словно вода. Шаг вперед, выпад, поворот меча. Звон стали о сталь. Обманный манёвр и клинок летит уже снизу. Ноздри Мерцеллы раздуваются – здесь остро пахнет кровью, потом и поющим металлом. Ее душа тянется туда, в кипящий вихрь на грани игры со смертью. Она наслаждается не совершенными телами воинов, но близостью опасности, танцем с самой Госпожой. Иллюзией свободы и превосходства.       Она знает, что никто не допустит убийства в стенах дворца, не позволит осквернить жилище императора и потому не может оторваться. Будто сквозь туман слышит чужой голос, чувствует руку, осторожно сжимающую её предплечье.       – Княжне не место здесь.       Снова её тень. Её неотступный надзиратель. Как будто именно он лучше знает, где её место. Как будто понимает, что происходит в её душе лучше, чем она сама. Пальцы сжимаются чуть сильнее, тянут Мерцеллу прочь.       – Почему я ни разу не видела меч в твоих руках? – интересуется Мерцелла с вызовом, прекрасно понимая, что сейчас именно она переступает грань дозволенного, но остановиться уже не может. Поднявшаяся изнутри волна сметает все преграды, погребает разум под своей тяжестью.       – Потому что мне он не нужен.       – Это не ответ. Как же тогда ты защитишь меня? Думаю, ты и вовсе не умеешь обращаться с оружием. – делает резонный вывод Мерцелла. Её слова звучат всё громче и оставившие поединок воины с интересом наблюдают за развернувшимся представлением. – Это значит, что ты трус.       – Так, как защищал всегда. Детали не должны волновать княжну, – отвечает тень и с вежливым поклоном отступает, уходит прочь. Разжимает напряжённые пальцы, пряча руки под слоем ткани.       Княжна замечает, как белеет его и без того светлое лицо, как полные губы складываются в тонкую нить. Как дергается кадык, когда он сглатывает нервно. Прекрасно. Не одной ей мучаться от собственных слов. От собственного бессилия.       Мерцелла слышит издевательский смех со стороны тренировочной площадки. Юнец. Бритый едва не на лысо. Один из тех, за кем она наблюдала. Он картинно поигрывает мускулами, с шумом убирает клинок в ножны.       – Княжне давно пора заменить свою тень. Трусливому пещерному отродью не место рядом с невестой владыки.       Она не знает, услышал ли тень насмешку, и сама бросается прочь. Не оглядывается, не желая вновь встретится с оценивающим тёмным взглядом, сполна прошедшимся по её фигуре.       Вернувшись в покои, она отсылает прочь сбежавшихся при её появлении служанок. Опускается на кровать, разом лишившись всех сил. С отвращением смотрит на подготовленный к свадьбе богато украшенный вышивкой наряд, будто нарочно выставленный для того, чтобы изводить её терпение. Княжна мечтает порвать, уничтожить его. Сжечь.       Она бросает расшитые подушки в стену, смахивает на пол чайный сервиз с низкого столика и белый фарфор со звоном разлетается на множество осколков, хрустящих под подошвами. Княжна поднимает один из осколков двумя пальцами, смотрит на него изучающе. На свои тонкие запястья и голубую жилку, бьющуюся под тонкой, едва не прозрачной кожей. Качает головой со вздохом. Быть может, если её лицо украсят шрамы, император отправит её домой? Нет. Это только подтвердит её слабость. Осколок выпадает из ослабевших пальцев, раскалывается ещё раз.       Она закрывает руками лицо, по которому текут обжигающие злые слёзы. Опустошение. Вот что она чувствует. А ещё толику стыда за то, что позволила себе сорваться на безвинном. Как ни убеждает себя княжна в обратном, чувство это уходить не спешит. Оно прочно обосновалось под самым сердцем и раз за разом выводит из себя. Но извиниться перед ним? Перед тем, кто на столько ниже её? Она не желает ломать остатки разбитой гордости. Иначе от неё и впрямь не останется ничего больше.       Княжна думает – а осталось ли от него самого хоть что-то?