VII.

      Циан вновь приносит княжне сладости и при его появлении она привычно откладывает рукоделие, прячет алый шелк и золотые нити.       – Расскажи мне о своей родине, – просит Мерцелла разливая чай. Протягивает пирожное и с улыбкой ждёт, пока он не откусит. Легко проводит подушечкой большого пальца по слегка приоткрытым губам, смахивает прилипшие к ним крошки.       Наверное, Циан чувствует, что ей действительно интересно и потому открывается чуть больше. Говорит о севере. О древнем городе, затерявшемся в горной долине и о своем навсегда потерянном доме. О долгой зимней ночи и о стремительно яркой весне, когда всё вокруг расцветает, тянется к свету и теплу. Рассказывает о том, как горы покрываются цветущим вереском, о том, как распускается дикий шиповник и его аромат пьянящим облаком плывёт над долиной. О том, как холодна вода горных рек и озер – не чета здешней. О том, как тёмное небо играет, переливаясь всеми цветами радуги.       Мерцелла слушает его заворожённо, не отрываясь, подперев голову рукой. Совершенно забывает о столь любимых ею сладостях. Не сразу понимает, что Циан меняет тему, говорит о том, что он последний из тех, кто знал тайну сердца мира. Дерева, что корнями уходит глубоко под землю, до самых огненных рек. Дерева, что посадили на заре времён сами иста. Пока жизнь пульсирует в его ветвях и листьях, в алых цветах – у мира ещё есть шанс выжить, несмотря на то что боги давно покинули людей, ушли за последнюю грань, устав от непрекращающихся войн.       – Вот бы увидеть однажды всё то, о чём ты рассказываешь, – вздыхает княжна сокрушённо. Для неё слова Циана звучат волшебной сказкой.       – Увы, – качает головой её тень с печальной улыбкой. – Это опасно. Более того – почти невозможно.       – Тогда проводи меня в сад. Не желаю находиться здесь после того, как услышала от тебя столь много о чудесах. Я хочу увидеть небо над своей головой, а не стены.       Ей хочется бежать прочь, бежать как можно дальше, но не одной. Одна она не сможет ничего. И потому Мерцелла с тоской прогуливается по тенистым аллеям, между пышных клумб и прудов с декоративными рыбками. Всё выверено и распланировано до последней травинки, до случайного камня. Здесь красиво, но нет ни капли настоящей жизни.       Но есть он. Вновь тенью идущий за её спиной. Мерцелла не может позволить себе большего: здесь, среди слуг и стражников, она вынуждена довольствоваться лишь его молчаливым присутствием. Знает одно – скоро ей станет мало этого. Уже стало, признается она себе и учится улыбаться. Вопреки всему. Так же, как и он.       Циан провожает её до покоев, склоняется почтительно, но полные лукавства глаза с головой выдают его настроение. Мерцелла смотрит, как вечернее солнце золотит его волосы, как светится взгляд, ставший таким родным.       Родным?       Она вздрагивает. Отступает маленькими шажками в тень.       – Приходи завтра, – шепчет Мерцелла едва слышно. – Мне… Мне нужно сказать тебе нечто важное.       – Тогда у меня только что появилась причина пережить эту ночь, – отвечает Циан весело и ее щёки алеют. Мерцелла радуется тому, что стоит в тени, тому, что он не настаивает на сиюминутном ответе. – Доброй ночи, княжна.       – И тебе, – шепчет она вслед тени, растворившейся в вечерних сумерках. Мерцелла думает о том, что сейчас совершает самое большое безумство, самую большую глупость за всю свою жизнь.       Для неё этот длинный день закончился.       Но не для Циана.       После прогулки по саду, после того как княжна уходит отдыхать, он вновь остается в одиночестве, но не один.       Молодой стражник грубо хватает его за руку. Циан в последний момент успевает увернуться и пальцы противника хватают лишь верхнюю одежду. Лазурная ткань накидки трещит опасно, едва не рвётся. Циану кажется – что-то рвётся внутри него. Ломается, рассыпается на гнилые волокна душа.       Он узнает шаги, голос, низкий и лишённый вежливости. Не воин. Младший сын императора, ныне оставшийся во дворце и от того злой безмерно. Юноша вновь дёргает Циана за плечо, заставляя развернуться и лишь тогда отпускает.       Циан молча смотрит ему в глаза, даже не пытаясь склониться в поклоне. Знает – ничего он ему не сделает. Ничего из недозволенного. Сын императора, возвышающийся над ним едва ли не на голову, наклоняется, вдыхает воздух с шумом, принюхивается, словно хищный зверь.       – Да ты насквозь пропах её ароматом. Её духами, – цокает он языком с отвращением. – Думаешь, один такой умный? Думаешь, я не знаю, зачем она тебе? Зачем ты пытаешься склонить её на свою сторону?       С каждым новым вопросом он наклоняется всё ближе. Скалится, играет желваками. Он не может причинить Циану боль, но всё же причиняет её. Словами.       – Ты ещё не рассказал ей? Ну так скажи! Скажи обязательно, – рычит сын императора. – И тогда я посмотрю, останется ли она так же нежна с тобой, отродье.       Циан выпрямляется. Смотрит на покрасневшее от эмоций лицо. Кого? Наследника? Нет, всего лишь одного из сыновей. И он не желает спорить с ним. Не желает оправдываться. Потому как в словах юноши есть зерно истины. Отвечает, пытаясь сохранить хотя бы подобие спокойствия:       – Я скажу.       Младший сын хмыкает. Не верит его словам. Ни одному его слову.       – Кто знает, быть может, ты и сделаешь её жизнь более счастливой? Пусть и короткой, словно летняя ночь. Она ещё не догадалась, кто отравил старика на переправе?       Циан качает головой. Сминает лазурную ткань в ладонях. Если бы всё было так просто. Если бы вообще что-то было.       – Так я и думал. А вот я сразу понял, что это твоих рук дело. А через несколько дней узнает и отец. Так что беги, отродье, пока можешь. Беги далеко и быстро, если хочешь в последний раз почувствовать вкус свободы на языке. Но знай, тебя вновь приволокут обратно, сломленного и униженного. И ты будешь жить до тех пор, пока отец не позволит тебе умереть.       Циану смешно. Он растягивает губы в жуткой улыбке, склоняет голову на бок. В его глазах загорается золотое пламя.       – Однажды я поклялся. И сдержу свою клятву.       – Дурной, – качает головой юноша. – О ней подумай.       Он и так думает о ней. О том, что она нужна ему больше, чем воздух и желанная свобода. Но он не имеет права привязываться, привязывать её к себе. Вечность в одиночестве, в бесконечном ожидании – это безмерно много. Да только есть ли у него выбор? Он знает, что нет. Знает, что счастья, разделенного на двоих, осталось едва ли на донышке. А завтра об этом узнает и княжна. О том, что император возвращается в столицу и скоро состоится её свадьба.