Х.

      Красным свадебным шёлком рассвет расчерчивает небо, предвещая скорое появление солнца. Циан смывает остатки дремотного забытья речной водой, проверяет коней и лишь после этого возвращается. Его встречает проснувшаяся, сменившая свадебный шёлк на обычные одежды Мерцелла. Утренний туман постепенно сходит на нет, оседает каплями росы на траве и листьях.       – Доброе утро, – она улыбается, запинается едва заметно. – Муж мой.       Мерцелла притягивает его к себе, целует, заставляя наклониться. Заправляет прядь медных волос за ухо. Ждёт от него хотя бы одно ласковое слово, но он молчит. Смотрит ей за спину остекленевшим взглядом, а затем отталкивает, отрывает от себя. Княжна шипит непонимающе, возмущенно, слышит шёпот, лишённый жизни:       – Беги, ласточка.       Да только уже поздно – не убежать, не спрятаться. Не вскочить на своего коня, не полететь на встречу ветру. Сердце на мгновенье замирает в груди, а затем вновь мечется раненой птицей, бьётся быстро, всполошно – не улететь тебе, птичка из силков судьбы.       Их нашли. Слишком быстро. Слишком рано. Не император, а тот самый юный воин. Младший сын повелителя подлунного мира.       – Я же говорил, что на аркане притащу тебя обратно, отродье! – остановив коня, кричит юноша издали – знает, что им всё одно никуда не сбежать. – Благодари судьбу за то, что ты всё еще нужен моему отцу. Но не обязательно целым.       Юноша смеётся громко, пренебрежительно. Широко взмахивает рукой, делая знак своим людям, и те окружают беглецов, отрезая все пути к свободе. Вновь направляет коня вперед.       – Что же ты не бежишь, княжна? Твой страх такой сладкий. Кто знает, что сделает мой отец, когда узнает, что ты предпочла ему другого? Быть может, отдаст в руки солдат, чтобы ты ублажала их, пока не потеряешь свою красоту?       Его оскорбления не достигают цели, Мерцелла просто не слышит их, не различает слова, слившиеся для неё в один поток шума. А вот Циан меняется в лице. Приветливая улыбка исчезает, уступает место собранности и решительности. Обреченности. Он вновь отталкивает Мерцеллу и на этот раз она не спорит, бежит прочь. Знает, что всё это временная отсрочка. Оборачивается в последний раз, видит, как разворачивается в его руках плеть, как он двигается, легко, словно танцуя. Как хвосты плети стальными когтями вспарывают свежий утренний воздух.       Она выдыхает, на миг обретя надежду, но чьи-то руки, чужие, грубые, подхватывают её. Ноги всё ещё продолжают движение, она пытается убежать, избежать неминуемого унижения, но под ней лишь воздух. Её перекидывают через седло, словно мешок, и мир сотрясается в такт поступи коня, переворачивается с ног на голову. Мерцелла чувствует страх, доходящий до тошноты, боль от неудобного положения, от прилившей к голове крови. Перевернувшийся мир тонет в заполошном крике.       Кажется, кричит именно она. Кричит так, что закладывает уши. Громко, срывая голос.       Сквозь собственный крик она слышит злой смех и замирает, дышит тяжело. Слышит родной голос, ставший отчаянным и злым. Готовым на всё. Она пытается вывернуться, чтобы ещё раз увидеть его. Последний раз. Слышит свист плети. Лязг стали. Мерцелла верит ему, верит в него, но их много. Слишком много. А он – один. Она бесполезна и глупа, раз решила пойти на поводу своих желаний, раз решила разделить с ним эту ночь, последнюю ночь, вместо того чтобы уговорить его убраться как можно дальше, спрятаться как можно лучше.       Наивная эгоистка.       – Лежи спокойно, – окрикивает княжну незнакомый воин, схвативший её, добавляет сквозь зубы едкое, оскорбительное. – Шлюха.       Мерцеллу не трогают эти слова, они просто не достигают разума, потому как она больше не слышит его голоса. Она замирает после гула радостных восклицаний, в последний момент успевает извернуться, увидеть, как его ноги подламываются и Циан падает в траву лицом вперед, как один из воинов опускает лук. Падает и больше не поднимается. Клинок в руке их предводителя опускается, и княжна зажмуривает глаза, страшась увидеть брызги крови. Хочет заткнуть уши руками, лишь бы не слышать радости в их голосах, не слышать сальных шуточек, и не может. Небо вновь вращается, разбивается на сотни острых лазурных осколков, обнажает тьму, прячущуюся за ним. Тьма милостиво накрывает её своим плащом, дозволяя провалиться в спасительное беспамятство, где нет ничего. Ни страха, ни ненависти, ни любви. Лишь пустота.       Мерцелла помнит, что несколько раз то приходит в себя, то вновь проваливается в беспамятство. Сквозь пелену густого тумана слышит грубые голоса, обсуждающие её судьбу, её будущее.       Ей почти смешно – нет у неё больше никакого будущего, она сама, своими руками сгубила его. Свела в могилу.       Тьма ласковой рукой гладит её по волосам, не дает проснуться полностью, ощутить всю боль, что разом нахлынет, едва она придет в себя. И Мерцелла вновь погружается в спасительный сон, в котором она может быть почти счастлива, потому как не чувствует ничего.