XV.

      Спустя несколько дней, наполненных тишиной и подобием уюта, они вновь в пути и словно пересекают незримый рубеж, за которым остается всё – солнце, тепло, яркость жизни. Мерцелла никогда прежде не видела подобного. Разрушенные, покинутые города – и чем ближе север, тем их больше. Быть может, этот край и не мог похвастаться величием даже в дни расцвета, но когда-то он жил, дышал. Был домом для сотен и тысяч людей, а сейчас превратился в опустевшие, осиротевшие руины медленно рассыпающиеся в сметаемую потоком времени пыль.       Они проезжают мимо деревенек и хуторов, навсегда покинутых жителями. Мимо полей, переставших приносить урожаи, мимо медленно зарастающих илом рек. Мерцелла исподтишка наблюдает за Цианом. За остекленевшим потерянным взглядом – он явно бывал в этих краях раньше. Видел их иными. Цветущими. Несломленными. И однажды она просто не выдерживает. Пристаёт к Циану с вопросами и не желает отступать, пока он, наконец, не расскажет ей всю правду. И он ломается, сдается под её напором. Даже не пытается смягчить резкость слов.       – То, что ты видишь, началось более двадцати вёсен назад, когда император прошёл здесь со своим войском. Он не оставил камня на камне от городов несогласных с его волей. С его новым миром. Снедаемый жаждой власти, жаждой вечной погони за всё большим величием, он покорял одни земли за другими и однажды зашёл слишком далеко.       – Именно тогда он узнал о бессмертии? – предполагает Мерцелла. Вспоминает свои странные сны. Шёпот, каждую ночь вырывающий её из ночных кошмаров. Догадывается о том, о чём он никогда не говорил ей прежде. – И ты… Ты не только знаешь эту тайну. Ты на самом деле можешь подарить ему вечность.       Циан запрокидывает голову к серому небу.       – Лучше бы не знал. Лучше бы умер ещё тогда, вместе со всеми. Император пришёл на наши земли, принёс дыхание войны и пламя костров, потому как ему отказали в праве на тайну, не принадлежащую людям. И тогда он истребил всех. Я выжил лишь чудом. Ради того, чтобы всю жизнь провести в неволе. Вдали от осквернённого дома.       – Но ты говорил о путешествиях. О далёких краях. О красоте мира!       – Я не был свободен тогда. Я все ещё не свободен сейчас. Всего лишь инструмент в чужих руках.       – Но неужели тайна стоила того? Неужели что-то может быть более важно, чем человеческая жизнь?       – Ты никогда не видела того, что видел я. Жестокость. Смерть. Разлучённые навсегда семьи. Города, сметённые с лица земли, превращённые в пепелища за отказ повиноваться. Это ты хотела бы увидеть, княжна? Вечную войну, во главе которой стоит правитель, растерявший всё человеческое ещё на самом пути к власти? Вечность не обожествляет. Она вытаскивает из души все пороки и страсти, и если в человеке нет ничего светлого, то и не появится уже никогда. А что до тайны… Она в том, что вечную жизнь, неподвластную ни времени, ни человеческой судьбе обретёт лишь тот, кто соединит силу сердца мира и старой крови. Соединит свою жизнь с чужой, скрепив их перед наследием вечности, найдёт ответ на загадку, оставленную иста перед тем, как они пожертвовали собой.       – И неужели нет способа остановить его? Если всё именно так, как ты говоришь. Если это не просто легенда, сохранённая в память о прошлом, – Мерцелла не верит. Не может осознать, понять, ради чего он рассказывает ей всё это.       – Есть конечно, – криво ухмыляется Циан. Он бы многое отдал за то, чтобы она догадалась сама, но не имеет права говорить напрямую. – Император не знает одного. Самой главной тайны. Вторая жизнь должна быть отдана добровольно. Без принуждения.       – Глупости, – возмущается Мерцелла. – Никто не отдаст свою жизнь за того, кто несправедлив и жесток. В мире и так много зла, чтобы умножать его ещё больше. Что же произойдёт, если кто-то добровольно пойдёт на это?       – И в самом деле, – он едва тянет уголки губ вверх в подобии улыбки. – Ты права, ласточка моя. Добровольно на подобное не решится никто.       Он умалчивает о том, что если не решится никто, то сердце уснет мёртвым сном и земля навсегда покроется белым саваном из льда. О том, что дни, разделённые на двоих, стылой водой утекают сквозь пальцы, а он тщетно пытается напиться ими, утолить непрекращающуюся жажду. Агонию, разгорающуюся всё сильнее.       Придорожные таверны давно закончились и теперь они вновь ночуют под открытым небом, прижавшись друг к другу. Иногда – в заброшенных домах, где всё внутри покрыто толстым слоем пыли. Где двери оставлены открытыми, а вещи сброшены как попало. Словно семьи, что бежали отсюда, ещё тешили себя надеждами о возвращении.       Чем дальше, тем сильнее Мерцелла кутается в меховую накидку. Солнце греет едва-едва, прячется за слюдяной завесой облаков, не пропускающих ни тепла, ни скудного света. Циан обещает, что скоро они достигнут цели: с каждым новым днём горы, едва виднеющиеся на горизонте, становятся всё ближе. Скоро они займут половину неба своими вершинами, думает Мерцелла. Скоро она увидит место, где родился Циан, а потом... Потом она поговорит с ним. Но пусть это случится не сегодня.       Княжна боится. Чего – сказать не может даже себе.       Последний вечер они проводят в чудом уцелевшей деревеньке на окраине умирающего леса. Хотя, уцелевшей – громко сказано. Во дворах царит пустота, покосившиеся ограждения едва не падают. Здесь живёт лишь бурьян, желтеющий, но всё одно упрямо цепляющийся за остатки силы в земле. Беглецы находят приют в одном из домов, чьих стен разрушение почти не коснулось. Разводят костёр – прямо на земляном полу.       Наслаждаясь простым ужином и столь редким теплом, Мерцелла спрашивает:       – Почему люди не возвращаются?       – Сердце умирает. Вместе с ним умирает и земля. Мне… мне нужно увидеть, что с ним. Пока не пришла зима. Пока не стало слишком поздно.       – Сегодня мы никуда не пойдём, – осторожно говорит Мерцелла. – Слишком темно. Слишком поздно. Нам нужно отдохнуть.       – Ты права. Уже слишком поздно, – соглашается Циан, смотря в одну точку.       Она устала, но сегодня вновь хочет почувствовать себя живой. Хочет, чтобы и Циан чувствовал то же. Утягивает его к разложенной на полу постели. Разминает плечи, напряжённые мышцы. Шепчет на ухо искушающе:       – Люби меня сегодня, потому как я не знаю, что ждёт нас завтра. Будь со мной.       – Всегда, – отзывается он хриплым, севшим голосом. Позволяет себе забыться в настоящем. В её губах, её руках, её голосе. Целует свою ласточку, словно в последний раз, словно завтра они расстанутся навсегда.       Он стягивает с неё одежду, обнажая плечи, покрывая их поцелуями. Тянется к поясу, но Мерцелла толкает его, качает головой, сама распутывая узел. Циан послушно опускается на постель, наблюдает из-под полуопущенных век за тем, как она раздевается, остаётся лишь в нижней сорочке, как опускается сверху, наслаждаясь его прикосновениями сквозь лёгкую ткань. Она горит и мечтает о том, чтобы её огня хватило на двоих, хватило, чтобы согреть не только себя, но и его. Танцует, чувствуя себя живой, настоящей. Переплетает свои пальцы с его, наклоняется, чтобы пить воздух с полуоткрытых губ. Циан переворачивается, подхватывает её под спину – кожа к коже. Мерцелла оставляет красные отметины на его плечах. Выстанывает его имя, когда движения бёдер становятся резче, сильнее. Тает под нежными руками и возрождается вновь.       Вновь видит во сне знакомое дерево. Жёлтых листьев на нём всё меньше, некоторые ветви совсем черны. Мертвы. Она слышит тихий шепот.       Прости меня.