XVII.

      Путь до спрятанного в скалах сердца Мерцелла проводит в середине страшной процессии. С момента спуска по старой, обветшалой лестнице со стёршимися ступенями проходит более получаса и с того момента она не слышит от Циана более ни слова, не удостаивается ни единого взгляда. Сам спуск знаменуется тем, что тяжёлая плита, скрывающая за собой вход в подземелье, с противным скрипом встаёт на прежнее место, отрезав путь назад. На поверхности остаются почти все воины, следовавшие за императором – секрет тайного хода Циан не сказал никому. Или всё же Дециан? Она ещё не решила, как к нему обращаться. Стоит ли ей вообще думать о нем?       Император лишь меняется в лице, но ничего не говорит. Но не может же он настолько доверять последнему оставшемуся в живых наследнику этих руин? Вот она бы не доверяла. Не теперь. Она не думает о том, что с ней будет через несколько часов. О том, доживет ли вообще до вечера.       Время под землей течёт слишком медленно и Мерцелла теряется, перестаёт понимать, где она. Дышать становится всё труднее. Воздух густеет, становится жарче, царапает горло и лёгкие. Коридор разделяется надвое и Циан замирает в нерешительности. Долго раздумывает, какой же из поворотов верный.       – Я… не помню, – сокрушённо качает он головой. – Я был слишком мал, когда в последний раз был здесь.       – Так вспоминай, – в голосе императора прорезается нетерпение. – Не для того я прошёл весь этот путь, чтобы ещё раз отступить в самый последний момент.       – Владыка может отправить своих людей вперёд и подождать здесь их возвращения. Впереди должен быть мост через подземную реку. Это я помню точно.       Мерцелла слишком привыкла к нему за проведённые вместе месяцы, привыкла к малейшим изменениям интонации в голосе и понимает, что сейчас всё это не более чем игра. Что на самом деле он помнит всё до мельчайших подробностей. Но ради чего ему сейчас обманывать? Она вспоминает о клятве. О мести. Выдыхает рвано. Несмотря на жар, её бьёт крупная дрожь.       Император властно взмахивает рукой, и пятёрка воинов разделяется. Мужчины уносят чадящие факелы вперёд, во тьму. Они же остаются ждать. Правитель смотрит на беглецов с насмешкой, и Мерцелла понимает, что если он и не знает наверняка, то явно догадывается о хитростях своего слуги.       Обратно возвращаются воины, выбравшие левый коридор. Они докладывают императору о том, что впереди действительно мост. Тонкая перемычка над чёрной водой. Император ждёт ещё некоторое время, но вторая группа не возвращается.       – Всего лишь сопутствующие потери, – равнодушно пожимает плечами Циан. – Цель близка. Разве стоит владыке сожалеть о них?       – Твоя правда, – удовлетворенно хмыкает император, поглаживая короткую бородку. – Меньше тех, кто будет посвящен в мою тайну.       Вслед за парой воинов Мерцелла следует по низкому извилистому коридору. Переходит через мост шириной всего в несколько ладоней: под ногами разверзается сущая бездна, щерящая голодную пасть. А затем Циан выталкивает её вперед, сам едва поспевая за ней. Стены позади схлопываются, сминают оставшихся в проходе воинов, и она слышит затухающие крики. Скрежет камня о камень. Она не знает точно, но уверена, что это вновь дело рук её… кого? Мужа?       Император единственный, кто успел выбраться из ловушки невредимым вслед за ними. Он стряхивает каменную пыль с доспехов. Выдыхает предвкушающе, смотря прямо вперед. Мерцелла оборачивается и перед ней открывается вид на пещеру, пронизанную тусклым серым светом. В самом центре возвышается огромное дерево с угольно-чёрными ветвями и пожелтевшими листьями. То самое дерево из её снов. Даже издали княжна чувствует его мерную пульсацию. Силу, струящуюся под корой. Только силы этой едва-едва, на самом донышке. Сердце умирает, как и говорил ей Циан. Сердце, пережившее своих создателей – иста. Великое сокровище и величайшее же проклятие, принёсшее беду на земли, призванные защитить его тайну.       – Прекрасно. Ты вновь выполнил за меня всю грязную работу, – император ударяет ладонью о ладонь, вновь изображая скупые аплодисменты. Делает уверенный шаг вперед, но Циан преграждает ему путь. Склоняет голову к плечу, с любопытством изучая своего врага. Это княжна понимает со всей уверенностью. Понимает и то, что ничем хорошим её короткий путь к свободе не закончится.       – Помнит ли владыка о том, что сказал ему однажды маленький плачущий мальчик?       – Какое дело мне до того, что говорят глупые дети?       – И правда. Глупые дети вырастают. Но слова… Слова остаются.       – Оставь этот мусор. Мне нужны твои знания, а не рассуждения о смысле жизни.       – Недостойные не смогут пройти дальше, – отвечает Циан просто.       – И кто решит вопрос о достоинстве?       – Я, – произносит Циан, подняв горящие глаза. – Как последний, знающий тайну.       Он отталкивает княжну далеко за спину, кидает маленькую склянку под ноги императору. Хрупкое стекло трескается, лопается, соприкоснувшись с камнем и в воздух взлетают мельчайшие частицы зеленоватой пыли. Император попадает в облако пыльцы, оседающей на его волосах, лице, одежде.       – Однажды я поклялся, что отомщу, – ровно произносит Циан, но Мерцелла чувствует, как голос вибрирует опасно, готовый сломаться, сорваться. – Две минуты. Это всё, что осталось от твоей вечности. Всё, что оставила тебе волчья погибель.       Император кашляет, царапая горло. Пытается вдохнуть каплю воздуха, но вместо него вдыхает яд.       – Ты сам уже труп, – хрипит император из последних сил.       – Я знаю, – Циан внезапно улыбается, а княжна меняется в лице. – Но меня радует то, что ты умрёшь прежде. Своей жизнью я успею распорядиться сам.       Он равнодушно наблюдает за мучениями величайшего из людей. За тем как он дёргается в последний раз и затихает. Смотрит на покрасневшее лицо, искажённое гримасой смерти. Стирает, смахивает метку с плеча. Делает шаг в ее сторону. Мерцелла пятится от него – такого незнакомого. Не позволяет подойти ближе. Не позволяет прикоснуться, обнять. Вдохнуть знакомый и такой родной аромат свежести.       И тогда Циан отступает. Сам подходит к дереву с пожелтевшими опадающими листьями, шуршащими под ногами.       – У него должны быть алые цветы. Это я помню точно. Раньше они распускались каждую весну.       Он смотрит вверх. Зажмуривается. Мерцелла отрешённо наблюдает за тем, как Циан закрыв глаза вспоминает невозвратно ушедшее. Замечает капельки пота на висках, замечает то, как он дрожит. Не открывая глаз, он опускает голову, произносит тихим, шелестящим голосом:       – Сердцу всегда была нужна наша кровь. Древняя кровь. Малое количество, не больше горсти. Мой дед, мой отец, всегда поили его, – он проводит рукой по шершавому потрескавшемуся стволу, подбирает опавшие, медленно чернеющие листья и вновь стряхивает их на камни. – Чем дольше не спускаться сюда, чем дольше не приносить огня, спрятанного в крови, тем больше сердце потребует в следующий раз. И однажды плата может стать слишком велика.       – Насколько велика? – Мерцелла шепчет, но шёпот разлетается эхом, превращается едва не в крик. Она ждёт от него слов, о которых уже догадалась, пусть и столь поздно. Ждёт доверия, хотя бы сейчас. – Хотя бы раз скажи мне правду!       – Правду? Правда в том, что ты должна была умереть здесь. Император хотел смешать твою кровь с соком дерева, открыть его силу и получить вожделенное бессмертие. Правда в том, что сюда никто не спускался с тех пор, как его войска разорили наши земли и разрушили города. Никто не поил сердце и теперь оно умирает. Вместе с ним умрет, покроется вечными льдами и земля. Вся земля. Вот твоя правда. Это ты желала услышать?       – Так значит ради сердца ты стремился сюда. Ради этого сбегал столько раз? Не ради памяти своих предков! Ради спасения мира, который был так жесток к тебе. Но зачем тебе я? Зачем слова о том, что ты никогда не оставишь меня, что я дорога тебе? Вновь ложь?       – Я не лгал тебе никогда. Просто не говорил всего, пытаясь уберечь. Разве ты не догадалась о том, что цена всё ещё не уплачена?       – Значит, я нужна только для этого?       – Одна жизнь ничто. Я долго искал способ исполнить свой долг пока наши пути не пересеклись. В самом начале твоя жизнь действительно виделась мне чудесной возможностью, но потом я понял, насколько был слеп и не видел решения, что находилось со мной всё это время.       – Неужели что-то изменилось?       – Ты была приманкой. Последним шансом. Надеждой. Но ты стала дорога мне, – Циан жаждет поцеловать её – в самый последний раз, но не смеет даже просить о подобном. Не смеет подойти ближе, чем на несколько шагов.       – На столько, что ты решил отказаться от своего плана? Вот только я не верю! Уже не верю! Мы могли бы придумать иной, лучший выход, если бы ты доверился мне. Тогда у меня не было бы повода сомневаться в твоих словах. В тебе.       – Не придумали бы. Если бы ты осталась во дворце, он всё равно привез бы тебя сюда. Если бы ты сбежала одна, ты всё равно оказалась бы здесь, – Циан опускает голову, её слова словно удар для него, пощечина. – Я просто хотел защитить тебя. Но теперь ты свободна и можешь спокойно вернуться домой. Жить, как жила прежде.       – После того, что узнала? Такова твоя цена?       – Ты в праве не верить моим словам. Моя цена – это всего лишь одна никчёмная жизнь, – он едва шевелит побелевшими губами. – Закрой глаза, ласточка… моя.       Она замечает в его руке нож – свой клинок, который когда-то подготовила для побега. Тот самый, которым обрезала свои косы. С криком Мерцелла бросается вперед, желая вырвать, выбить сталь из его рук. Корни дерева преграждают путь, Мерцелла падает и вновь устремляется к нему. Помешать. Остановить. Но слишком медленно. Слишком поздно. Сталь рассекает одежду и плоть, погружаясь в тело. Циан ещё несколько мгновений смотрит на неё, улыбается через боль в последний раз и выпускает клинок из ослабевших рук. Сломанной куклой оседает на яркий жёлтый ковер. Лазурь окрашивается алым, темнеет.       Мерцелле кажется, что она падает на самое дно, летит прямо в бездну, из которой больше нет возврата. Она подползает к Циану, трясёт тщетно, надеясь на чудо, но чуда не происходит. Пытается поднять его, подтащить к стволу дерева. Его руки ещё более холодны чем прежде, и Мерцелла неосознанно пытается согреть их, вдохнуть тепло. Она прислоняет Циана к дереву, отводит медные волосы с лица и дрожащей рукой опускает его веки, потому как более не может смотреть на потускневший янтарь, мечтая о том, чтобы он вновь наполнился жизнью и теплом.       Наконец, она вспоминает о клинке, пытается резать свои запястья, отдать сердцу кровь, напоить его, но тщетно. Порезы затягиваются. Клинок, скользкий от своей и чужой – его – крови выскальзывает из трясущихся рук. С мерзким звуком падает на камни, укрытые шелестящими, слипшимися от крови листьями.       Расколотая небесная лазурь. Алое на золоте.       – Я не могу потерять тебя! Только не такой ценой. Не такой ценой, – кричит она вновь и вновь, до хрипоты, до потери голоса. – Ненавижу тебя за то, что ты оставил меня одну. Ненавижу за то, что обманул! Ненавижу!       И тихим шёпотом, рождённым в израненном сердце       люблю       Она кладёт голову на его колени. Чувствует холод. Снег, сыплющий на золотое покрывало. На его лицо. На её волосы.       Снег и не думает таять.