Флешбек 4. Глава 4.

Пчёлкин сидел, откинувшись на лавку, сигарета в пальцах тлела неровным красным огоньком. Он щурился сквозь дым, глядя куда-то в сторону, и слушал, как пацаны спорят ни о чём. Смех, какие-то глупые разговоры про «кому везёт, а кому нет». Всё шло своим чередом, но у него внутри что-то жгло. Мысли всё время возвращались к Маше. Как назло — именно сейчас, когда он меньше всего хотел в этом себе признаваться. Он знал: сто́ит только вспомнить её глаза, как внутри что-то дернёт. Чёрт бы побрал эту девчонку. «Мелочь…» — усмехнулся он про себя, но усмешка вышла с горечью. Она умела довести до белого каления, умела улыбнуться так, что хоть волком вой. И он ненавидел, что она играет с ним. Смотрит на других, смеётся чужим шуткам, будто проверяет его терпение. И самое паршивое — ведь проверяет. Специально. Пчёлкин затянулся глубже, выпустил дым и перевёл взгляд на окно напротив — тёмное, пустое. Вроде ничего особенного, а казалось, будто и там, за стеклом, могла бы стоять она, и смотреть на него так, как только она умела. Витя громко фыркнул, откидывая окурок. — Вот и чё тебе вечно не нравится? — фыркнул Космос, глядя на друга со скепсисом. — Я сказал что-то, я не пойму? — русый упёрся затылком в деревянный столб беседки и шумно выдохнул. — Сидишь с рожей кислой, смотреть тошно. — Так не смотри, — он вытащил из кармана «СамЦа», но пачка оказалась пустой. — Сука… — А чё вчера Антипова в беседке устроила? — подошедший Фил сложил руки на груди и облокотился на столб рядом с Пчёлкиным. — Пойди и спроси у неё, — Витя поднял на него хмурый взгляд исподлобья. В этом взгляде не было ничего хорошего. — Пчёл, вот хули ты пенишься? — снова полез Космос, раздражённый поведением друга. — Ты из-за Машки, что ли? — Чё? — Витя резко спрыгнул с перил, поправил кепку. — Ты со вчера как еж напыщенный, — Холмогоров положил ему руку на плечо и почти вплотную наклонился к уху. — Забей ты, малая она ещё совсем, херня это всё. — Ты рехнулся? — Витя злобно оттолкнул его руку. Каждое упоминание о Маше било по голове молотом, и внутри всё выворачивало. Он чувствовал себя хуже некуда. Блять, он был в шаге от того, чтобы подняться к ней и вышибить чёртову дверь, а потом найти того ублюдка, который распускал язык туда, куда не имел права. Ебучее утро. — Кос прав, — встрял Фил. — Ты вчера даже Настюху прогнал из-за неё. — Завалите оба! — вспыхнул Витя. — Я понимаю, пиво вам мозг до сих пор ебёт, но не распространяйте свой дебилизм на меня. Он выругался ещё раз, пнув ногой по перилу. Злость жгла изнутри. Раньше он держал голову холодной — и с делами, и с бабами. Всё было понятно и просто: захотел — взял, не захотел — послал. Но тут… тут всё не так. Пчёлкин, тебе двадцать лет, не нужно думать, что ты окончательно ебанулся. Выброси эту мелочь из головы. Он сжал кулаки так, что костяшки побелели. Хотелось закурить, но пачка оставалась пустой. Хотелось поорать на Космоса с Филом, но смысла не было — они правы. Часть его понимала это. Но другая часть, та, что сильнее, уже сделала выбор. Витя плюнул в сторону, натянул кепку поглубже и резко пошёл прочь из беседки. — Куда попёрся? — крикнул Фил ему вслед. — По делам, — бросил Витя, не оборачиваясь. Голос звучал так, что оба замолкли. А внутри всё крутилось одним вихрем: Машка, её смех, её глаза и то, как вчера он едва не потерял над собой контроль, когда увидел, как к ней лезут. Он чувствовал, что терял контроль, и это пугало. Ему хотелось вырезать девчонку из головы. Нужно. Нужно. Нужно. А ещё ему было нужно, чтобы она была одна. Чтобы никто не прикасался. Пчёлкин фыркнул про себя. Ты ведёшь себя как кретин. Витя дошёл до её подъезда быстрым шагом, будто гнал что-то внутри. В груди всё горело. Он влетел в подъезд, поднялся по лестнице и громко постучал, почти вбивая кулаком в дверь. — Кто там? — её голос прозвучал изнутри. — Это я. Открывай. Маша выглянула в глазок, потом приоткрыла дверь. На ней была домашняя футболка, волосы собраны в небрежный хвост. — Ты чего приперся? — нахмурилась она. — Надо поговорить, — он вытянул её за локоть, не дожидаясь приглашения. — Ты в своём уме? — Маша закрыла за собой дверь, даже не обернувшись, и сложила руки на груди. — Что за вид, будто весь двор вынес? — Скажи мне только одно, — Витя подошёл ближе, глаза горели. — Ты с Ромой ещё гулять собираешься? Она моргнула, потом чуть приподняла бровь. — А тебе-то какое дело? — Большое, — рявкнул он. — С ним ты больше не встретишься. — Чё? — Маша засмеялась коротко, но в голосе прозвенел металл. — Ты кто вообще такой, чтобы мне запрещать? — Я тот, кто вчера видел, как он лапы к тебе тянул, — Витя шагнул к ней почти вплотную. — И если ты думаешь, что я позволю ему ещё раз к тебе прицепиться — ошибаешься. — Слушай, Пчёлкин, — она ткнула пальцем ему в грудь, — спасибо за заботу, но я сама решу, с кем гулять. — Да ты не понимаешь, блять! — сорвался он. — Я его насквозь вижу! Ему не ты нужна, а чтоб похвастаться, что малую обломал. — А ты, значит, святой? — её глаза блеснули. — Тоже герой двора, все тебе должны? — Не путай, Маш, — Витя сжал кулаки. — Я не про себя сейчас. — Конечно, не про себя, — она отступила на шаг, но голос её стал резче. — Только почему-то ведёшь себя так, будто можешь мне приказывать! Он замолчал, дыхание сбилось. Секунда — и он рванулся ближе, но не тронул её. Смотрел прямо в глаза, тяжело, будто хотел вбить туда свои слова. — Могу, — он фыркнул. — Шёл бы ты, Пчёлкин! — не выдержала Маша. — Я-то пойду, — он хмыкнул, окинув её взглядом. — Но ещё раз я тебя, мелочь, рядом с ним увижу — пожалеешь. — Уж больно я боюсь тебя, — фыркнула она, но уже в пустоту. Витя стремительно спускался вниз по лестнице, набросив на голову капюшон. Шикарное утро, Пчёлкин. Теперь, он хотел выстрелить себе в голову, а напоследок разбить лицо патлатому уроду, который бесил его с каждой секундой всё больше. Разгоняя по телу эндорфин вперемешку с адреналином. Витя ненавидел это. Ненавидел чувство потерянного контроля, а ещё ему казалось, что ненавидит её. Но это чувствовалось по-другому, словно мир сгущался вокруг его сознания, как только она появлялась в радиусе пяти метров. Она вышла к нему слегка растрёпанная, в длинной футболке, но даже так Пчёлкин увидел её ноги. А ещё — испуганный взгляд и то, как девчонка щурится, кидаясь гадостями ему в лицо. Такая смелая. Она чувствовалась словно болезнь, которая повредила его мозг. Иначе он, сука, не мог объяснить, почему ведёт себя так. Как будто ему снова пятнадцать и он снова девственник. Блять. Блять. Блять. Он не готов был этого признавать. Не сейчас.

***

  Маша пыталась унять дыхание. Лёгкие будто перестали слушаться, и каждый вдох рвался наружу рывками. Мысли метались, сталкиваясь друг с другом, и она даже не заметила, как уже в третий раз кинула сахар в чашку. Ложка звякнула о стекло — и от этого звука нервы натянулись ещё сильнее. Тело всё ещё горело от его близости. Пальцы дрожали после того, как он отпустил, и это бесило. Но куда сильнее злило то, что внутри не было только ненависти. Там копошилось что-то другое — обжигающее, тянущее, как огонь, к которому всё равно тянешься, даже зная, что обожжёт. Она смотрела на Витю, как на врага. И одновременно… как на человека, у которого в руках ключ от неё самой. Он ревновал. Это не нужно было угадывать — это горело в его глазах. И Маша почти ликовала: её план сработал. Но тут же ненавидела этот его взгляд сверху вниз, этот тон, будто он вправе решать за неё. Какое он вообще имеет право указывать, с кем ей встречаться? И всё же — чем громче в ней бушевала злость, тем яснее проступало другое: опасное, тянущее, от которого хотелось отвернуться. Но тело предавало. Краем глаза она ловила каждое его движение: как он встал у окна, как щёлкнула зажигалка, как сигарета вспыхнула красным огоньком в его пальцах. Он был слишком собранный, уверенный в себе до наглости. И всё-таки — в его голосе, в его злости не было позы. Там было настоящее. Он хотел её удержать. Не просто командовать — удержать. От этой мысли у Маши дрожали пальцы, а дыхание окончательно сбивалось.

***

Тонкие бигуди были плотно закреплены на волосах в предвкушении красивой укладки. Маша улыбалась, рассматривая собственную фигуру в зеркале, смущённо проводя по телу руками. Мысли, словно мёд, растекались в голове, а внутри был нежный трепет. Антипова покачивала бёдрами в такт песне, которая рвалась ручьём из радио. Бережно доставая красное платье из шкафа, она затаила дыхание. Платье было из плотной, чуть шершавой ткани, красное — как полузрелая вишня в банке варенья у бабушки на верхней полке. Рукава три четверти, аккуратно застёгнутые маленькими пуговками в тон. На талии — мягкий бант, не нарочито пышный, но заметный, словно единственное украшение, позволенное в этот вечер. Линия ворота заканчивалась аккуратным отворотом, придавая платью строгий, почти школьный силуэт. Но главным был цвет — тёплый, насыщенный, тот, что выделяет в толпе и не прощает робости. Танцы сегодня были в восемь вечера. Ещё днём забегал запыхавшийся Космос, пригласив их с Викой на дискотеку. Мол, девчонки они классные, а с сестрой Белова хотелось познакомиться поближе. Антипова согласилась незадумываясь, перед этим спросив, будет Пчёлкин. Сама не знала зачем ей это, но хотелось, чтобы он был. Сборы — самая важная часть перед любым событием, почти ритуал, требующий особого трепета и стараний. Антипова же в своё время знала, что будет выглядеть так, как запланировала в голове ещё с самого утра. Вика пришла часом позже, бережно постучав в дверь, чтобы не разбудить тётю. — Викуль, ты прости меня, ну... — замялась Маша. — Проехали, — отмахнулась подруга, сжимая ту в своих объятиях. Девчонки перебрали весь шкаф в поиске наряда для Вики. Остановились на джинсовой юбке с яркими колготками и красным свитером. Надевать платье Самойлова наотрез отказалась. Маша аккуратно распустила кудряшки, собирая те в небольшую "маливинку", а Вика делала огромный начёс на рыжих волосах в попытке придать им объёма. — У тебя помада есть? — вскочила Вика, закончив с волосами. — Да, — Антипова склонилась над небольшим ящичком внизу шкафа, вынимая оттуда красную помаду, почти алую. Антипова подала помаду Вике, и та, щурясь, принялась красить губы перед овальным зеркалом в резной раме. Липкий, душный июльский вечер в Бирюлёве полз в окна: за стеклом тянулись медленные электрички, где-то вдалеке лаяла собака, а запах нагретого асфальта смешивался с ароматом жасмина который стоял в комнате.  — Слушай, Маш, — Вика прищурилась, смыкая губы и разглядывая себя. — Ты точно уверена, что нам туда надо? Вдруг, Витя опять со своей подругой придет? — напоминала недавнюю ситуацию Самойлова.  — Мне плевать на него и его подругу.  — Угу, — буркнула Вика, прекрасно понимая, что данные отмашки чистой воды ложь.  Они вышли в тёплый, липкий вечер, где асфальт всё ещё хранил жар дневного солнца, а запах бензина от проехавшего мимо автобуса смешивался с духами девчонок. Москва дышало летом, и в этом воздухе было что-то такое, от чего сердце билось чуть быстрее. — Девчонки, познакомимся? — проезжавший мимо, крикнул им вслед.  Девчонки засмеялись, провожая парня в машине взглядом.  Когда подошли к ДК, у входа уже стояла разношёрстная компания. Космос, в бежевом костюме и с чуть мокрыми от жары волосами, сразу заметил их, подскочил, ухмыльнулся: — Ну, Маш, ты сегодня — просто пуля! — Ты тоже ничего, — парировала она, не останавливаясь, чтобы дать ему шанс разглядеть её со спины. Вика уже вовсю смеялась с кем-то из местных, а Маша, ощущая на себе чьи-то внимательные взгляды, украдкой скользнула глазами по толпе. Сердце пропустило удар — он был там. Стоял в тени, прислонившись к стене, в светлой рубашке, закатанные рукава, руки в карманах. Пчёлкин. Он смотрел не прямо, а будто сквозь людей, но Маша знала — это взгляд для неё.  Маша сняла с плеча сумочку, машинально поправила бант и медленно двинулась в зал, стараясь не смотреть на него прямо. Но Пчёлкин отлип от стены и почти сразу оказался рядом, шаг в шаг. — Красное тебе к лицу, — сказал он тихо, но так, что сквозь шум музыки Маша всё равно услышала. Она подняла глаза — в них была эта насмешливая прищуренность, будто он знал все её мысли наперёд. — Ты же обычно не в восторге от того, что я ношу, — парировала она, стараясь звучать спокойно. — Ну, та юбка была ужасной, — он чуть улыбнулся краем губ.  Маша почувствовала, как сердце стучит в висках, и, чтобы скрыть это, сделала вид, что ищет Вику в толпе. Она хотела что-то ответить, но в этот момент Космос влетел между ними, схватил Машу за руку и потянул на танцпол: — Антипова, твой выход! Пчёлкин только усмехнулся, глядя, как она уходит, но взгляд его держался на ней так, будто он всё равно не отпустил. На танцполе было тесно и жарко, как в парной. Пахло сладковатым одеколоном, лаком для волос и чем-то ещё — смесью молодости и липкого июля. Мигающий свет ламп в потолочных шарах резал глаза, а колонки выстрелили первыми аккордами. Маша отвлеклась, а когда снова взглянула на него он пробормотал одними лишь губами:  — Ты вся моя, и никто не знает Толпа зашевелилась, словно подхваченная одной волной. Космос крутил её в такт, смешно подмигивая, а Вика где-то в стороне подпрыгивала под ритм, раскидывая руки. Маша старалась улыбаться, но взгляд сам выискивал его. Пчёлкин стоял у края круга, держал за талию смуглую девчонку с каре, что-то ей шептал, но глаза… глаза были на Маше. И когда припев рванул, он вдруг, почти лениво, но отчётливо, спел, глядя ей прямо в лицо, сквозь мельтешащие фигуры: — Без тебя мне не прожить и дня… Маша будто удар получила — не от слов, а от того, как он их произнёс. Не громко, не пафосно, а будто признался, но так, чтобы никто, кроме неё, не увидел. Космос что-то спрашивал, но она не слышала. Музыка гремела, люди смеялись, кто-то подпрыгивал рядом, но всё это было фоном. В голове — только он, эта чужая девчонка у него под рукой и эти слова. Он снова что-то сказал своей партнёрше, но глаза не отвёл. И в этот момент Маша поняла: она, наверное, влипла. По-настоящему. В груди поднялось то странное чувство — не бабочки, а будто сердце перестало дышать, а потом ударило так сильно, что стало трудно стоять. Музыка пошла на спад, и толпа, как живая река, расползлась по краям зала. Кто-то пошёл к буфету за лимонадом, кто-то потянулся к окнам, ловить редкие потоки прохладного воздуха. Маша выдохнула — вроде бы всё, можно вернуться к себе, спрятаться за Викой и Космосом, пока сердце перестанет биться в горле. Но не успела она сделать и трёх шагов, как он уже был рядом. Не спеша, без этой суеты, что свойственна другим. Просто подошёл, как будто это было самым естественным. Где-то сбоку вернулась Вика, окликнула её, но Маша только кивнула, не отрывая взгляда от него. И в этот момент она поняла, что вся эта игра закончится плохо. Только теперь уже не могла — и, может, не хотела — отступить.  Она вышла из зала боковым выходом, где тусклая лампочка над дверью жужжала, привлекая к себе моль. Снаружи ночь пахла липой и нагретым асфальтом, а воздух был тяжёлый, липкий — как варенье в банке, которое никто не закрыл. Где-то за домами трещали цикады, из приоткрытых окон доносились приглушённые голоса и смех. Это был самый настоящий побег. Маша теряла голову рядом с ним настолько, что единственным её желанием было… Его поцеловать. Желание жгло, едким липким огнём, и она буквально чувствовала, как губы предательски покалывают. Как будто они уже ждали прикосновения. Но она не могла. Она знала — если поддастся, то потеряет себя. И всё равно её тянуло. Дверь за спиной скрипнула. Сердце ухнуло вниз. На улицу вышел он. Пчёлкин шагнул на крыльцо так, будто специально тянул время, щёлкнул зажигалкой и, щурясь от дыма, окинул её взглядом. И от этого взгляда ей хотелось одновременно провалиться сквозь землю и подойти ближе. — Бегаешь от меня, мелочь? — усмехнулся он, спускаясь с одной ступеньки. — Не бегаю, — по-детски ответила Маша. Голос предательски дрогнул, как будто у неё не слова, а мыльные пузыри вылетали изо рта. Он закурил, затянулся. Потом протянул пачку ей — не всерьёз, а как будто проверял: «ну-ка, смотри, до какой черты дойдёшь». — Не курю, — качнула головой Маша. — Правильно, — кивнул он, выпуская дым. — А то губы портятся. Она усмехнулась краем губ, но внутри всё стянулось. Господи, он даже про губы сказал. Слово «губы» эхом ударило в виски, и от этого стало только хуже — как будто он прочитал её желание. — Так, боишься? — Витя подошёл ближе. Она сделала шаг назад — не потому, что боялась, а потому что стоять рядом было невыносимо. Воздуха не хватало. Она втягивала его так жадно, что сама боялась, что он услышит её дыхание. — Ты слишком самоуверенный, Пчёлкин, — выдохнула Маша. — А ты слишком красивая, чтобы смущаться, — сказал он. На этот раз без дурашливости. Маша почувствовала, как ноги стали ватными. Его голос шёл прямо в кожу, в нервы, в сердце. И от этого захотелось — смеяться, кричать, убегать и целовать его одновременно. Как вообще можно жить с таким хаосом внутри? Он смотрел так, будто видел её насквозь. Будто листал страницу за страницей, а она — книга без обложки. И это пугало сильнее всего. Потому что ей хотелось, чтобы он читал дальше. — Чего молчишь? — он усмехнулся, выпуская дым в сторону. — Или ждёшь, что я угадаю? — Зачем ты всё это делаешь? — спросила она резко, цепляясь за вызов, как за спасательный круг. — Потому что хочу? — он будто размышлял всерьёз, но снова ухмыльнулся. — Мне нравится, когда ты смущаешься. У Маши загорелись уши. «Нравится»… Господи, он пьян, но всё равно слишком настоящий. Слишком близкий. — Тогда зачем ты сначала орёшь на меня, а потом становишься ласковым? — вырвалось у неё. И только после слов она осознала — голос дрогнул. Словно она спросила не его, а саму себя: зачем он делает с ней всё это, если ей и так уже некуда бежать. Он шагнул ближе. Маше показалось, что расстояние между ними стало опасно маленьким, а сердце так громко стучало, будто сейчас услышит он сам. — Ты сама ведь этого хочешь, — вдруг бросил он, уже без смеха, прямо в глаза. Маша вспыхнула. Хотела возразить, но слова застряли в горле. Она почувствовала, как его рука едва коснулась её локтя — будто случайно, но это «случайно» было чертовски осознанным. — Или я ошибаюсь? — он наклонился ещё ниже, и от него пахло табаком и чем-то крепким, что он пил в зале. Она отступила на полшага, но наткнулась спиной на стену. Витя это заметил, и уголок его рта дёрнулся в хитрой ухмылке. — Ну? — он тихо усмехнулся. — Скажешь, что не ждала этого? — Не ждала, — её голос снова предательски дрогнул.  Витя не торопился. Он будто смаковал каждую её реакцию, каждый быстрый вдох, каждый испуганный взгляд. Маше казалось, что он специально двигается медленно, чтобы она успела сто раз пожалеть, что вообще осталась с ним наедине. — Хочешь я тебя поцелую?  — он резко придвинулся, облокотился ладонью о стену у её головы. Маше пришлось задрать подбородок, чтобы не упереться лбом в его грудь. Сердце колотилось так, что у неё дрожали пальцы. — Нет, — её голос звучал уже более уверенно. Ложь. Ложь. Ложь.  — Не хочешь, да? — тихо, почти шепотом, спросил он, и губы скользнули так близко, что она почувствовала тепло его дыхания. И прежде чем она успела что-то сказать, он накрыл её рот поцелуем — резким, тяжёлым, без нежности. Машу будто пронзило током: она замерла, а потом, против своей воли, ощутила, что в груди всё сжимается, что тело предательски откликается. Антипова робко ответила на поцелуй, чувствуя его язык который блуждал по её нёбу. Он целовался совсем не нежно, а так, что в животе разливался приятный жар и хотелось раствориться в этом ощущении. Она прижалась к нему ближе, а из глубины вырвался тихий стон.  Витя отстранился первым. Губы его блеснули в ухмылке, глаза прищурились. Он коротко, громко рассмеялся ей прямо в лицо: — Это вот так ты не хочешь?   Она чувствует, что это уже слишком: сердце колотится, дыхание сбивается, кожа горит от его поцелуев, а мысли путаются в огненном вихре. Витя пьяный, дерзкий, держит её как будто вот-вот разорвёт.  Витя тянет её ближе, его пальцы цепляют её шею, губы кромсают её губы, дыхание жгёт виски. Маша понимает, что хочет, но в ту же секунду ужас берёт верх — это слишком, это не про неё. Она вырывается и убегает.  Ступени лестницы гудели под ногами, дыхание сбилось, а сердце колотилось бешено. За спиной слышался лёгкий хохот Вити — пьяный, злой, шаловливый, как у хищника, который только что почувствовал добычу. Маша бежала, не разбирая дороги. Асфальт липнул к подошвам, воздух пах липой и дымом, и слёзы жгли глаза. Каждое её дыхание — рывком, каждый вдох — паникой.   Что с тобой? Шептала она сама себе.  Она мчалась, пока не оказалась на пустой улице. Свет фонарей дрожал, как огоньки в воде, и Маша остановилась, прижав руки к груди, пытаясь отдышаться. Слёзы текли сами собой, и в них смешались обида, страх и… странное тепло. Она впервые поняла, что сердце может ломать тело, и что это — не игра. 

***

Маша весь оставшийся день чувствовала его запах на себе. Платье насквозь пропиталась чем-то резким, древесным, чуть с запахом сигарет и почему-то вишни. Только вот вишня чувствовалась на губах, видимо перед тем как ее поцеловать Пчёлкин пил что-то горькое и вишнёвое. Антипова вспомнила про их поцелуй ещё несколько дней после дискотеки. Трудно было забыть то, что каждый раз снится тебе во снах. Только во сне он был нежным, а не злым хищником с улыбкой и громким смехом. Маша не знала зачем поддалась. Зачем разрешила, почему ответила. Витя целовался ну уж слишком хорошо настолько, что от одной мысли внизу живота затягивался узел, а бабочки сжирали её внутренности.  Антипова прекрасно понимала, что изменила своему парню. Точнее, она сделала бы это ещё раз будь здесь Витя, но одно знала точно. Больше так продолжаться, не может. Она позвонила Синицкому в тот же день и сообщила, что завтра им срочно нужно встретиться. И вот тогда она закончит всё. И с Ромой и с Пчёлкиным.  Она ненавидела себя за это. За то, что губы до сих пор помнили его вкус, что тело отзывалось на одно воспоминание о его руках. За то, что, убегая, она уже знала правду: влюбилась. Влюбилась без шанса на спасение.