Глава 13

Маша думала, что похмелье – это лёгкая мигрень и тошнота. Но господи, как же она ошиблась. Похмелье чувствовалось как предсмертные муки. Застонав, девушка сползла на холодный пол, ощущая тяжесть головы и конечностей. А ещё – дикую сухость в горле. Вики в комнате не было: сегодня спектакль. И о чудо! Маша должна быть в театре к восемнадцати вечера. Она нашла в себе силы подняться с пола и побрела на общую кухню. — У-у-у, — чей-то язвительный тон чиркнул её по щеке, и она обернулась. — Что? — рявкнула Маша, чувствуя на себе насмешливый взгляд. — Да так, ничего, — Таня Носова, курсом старше, смотрела на девушку, опершись о столешницу. Маша тут же нахмурилась. — Вот и иди себе, здесь тебе не цирк, — буркнула она, когда турка закипела, и половина кофе пролилась на ржавую конфорку. Таня пофыркала и свалила. Теперь почти вся кухня была в распоряжении Антиповой. — О, алкоголичка, — в проёме появился Соколовский. — Ещё один, — закатила глаза Маша, затягиваясь дымом. — Да ладно, я с дружественными намерениями, — примирительно поднял руки блондин. Антипова тяжело выдохнула, затушив сигарету в банке с водой, стоявшей на подоконнике. Костя сел на соседний стул, подперев рукой щёку. Господи, ей казалось, что она, мать его, умирает. Октябрь выдался довольно дождливым. Антипова всё бурчала о том, как сильно любит дождь, но не тогда, когда волосы непослушно развиваются на ветру. — Ты не должен быть в театре? — Маша приподняла бровь. — Не моя смена, — кивнул Костя. Маша кивнула в ответ. Кофе горчил, сахар кончился, а молока в холодильнике и след простыл. Оставалась надежда на выпитую ранее таблетку — она обязана была подействовать перед походом в театр. — У Самойловой спектакль? — Да. Маша улыбнулась в чашку. Неловкая тишина, которую пытался разогнать Соколовский, её забавляла. Парень мило смеялся, оголяя ямочки. Антипова почему-то вспоминала вчерашний поцелуй. Странно, но именно это событие отпечаталось в памяти мерзкой кляксой. На теле до сих пор оставался его запах — тяжёлый, древесный, с примесью ментола и сигарет. Ей нравилось это воспоминание, нравилось помнить его вкус и то, как он касался её. «Я скучал». Он вряд ли вспомнит эти слова — да и сомнительно, что вообще вспомнит хоть о чём-то. Но она помнила. Хотелось разбить голову о пыльный подоконник. На губах заиграла улыбка, когда она вспомнила о нём. Соколовский напротив загадочно посмотрел на неё. — Хорошо погуляли? — Да. А потом мой брат стал бить морду моему другу, — Маша сделала глоток кофе. — За что? — изумился Соколовский. — Традиция. Какая свадьба без драк? — хмыкнула Маша, не решившись рассказать о гранате. О чёртовой гранате возле двери их новой квартиры. Маша задумалась, вспоминая слова Космоса о том, что вопрос решал Витя. Сопоставление «дважды два» отдалось жаром, прилившим к лицу. Сердце колотилось, словно сумасшедшее. Она замотала головой. Этого же не может быть… Космос неспроста был зол. Он не просто так вёл себя отстранённо. Девушка вскочила — табуретка скрипнула. Костя уставился на неё в недоумении, а Маша резко повернулась. — Скажи, у тебя есть телефонный справочник? — Да, — кивнул он, и Антипова потащила его за руку.

***

Пчёлкин выдохнул тяжёлый, вязкий дым, вдыхая аромат леса. Он уже успел забыть, как час назад в аэропорту собственными ногами забил человека. Он часто думал — что чувствует человек после того, как убивает? Но сейчас, когда он с друзьями шёл по лесу, курсируя между высокими деревьями, не чувствовал ничего. Ни тогда, когда без пощады бил ногами, ни теперь, когда труп крысы остался где-то в чаще. Витя до сих пор ощущал обиду и злость — ту, что растекалась по венам. Он не знал, злился ли из-за предательства собственного друга, или из-за того, что Антипова уехала домой, и он, сука, не получил продолжения. Готов был убежать дрочить в ванну, потому что до сих пор слышал её стоны в глубине сознания. Ветер колыхал его пальто, забираясь под одежду. Кожа покрывалась мурашками, но свежесть реки делала воздух чистым. — Пусть земля ему будет пухом, — произнёс рядом стоящий Космос. Четверо друзей стояли на краю обрыва, и все думали об одном: они только что убили человека. — Снимаемся, — кивнул Белов. Витя уже открывал дверь авто, когда в кармане настойчиво зазвонил телефон. Он нахмурился и снял трубку. — Алло? — он отошёл в сторону. — Витя? — женский голос прозвучал тревожно, с лёгкой дрожью. Он нахмурился, узнавая этот тембр — голос, который, казалось, навсегда отпечатался где-то под черепом. — Что случилось? — Пчёлкин посерьёзнел, в голосе появилась настороженность. — С тобой всё в порядке? — он почти видел, как она, волнуясь, машинально касается шеи. — Волнуешься? — усмехнулся он, чуть хрипло. — Просто вчера… — Антипова запнулась, будто решаясь. — Я тебя не подозреваю, ладно? — Это не я, — резко бросил он. — Я знаю, — выдохнула она тихо. — Пчёлкин, блять! — крикнул Валера сбоку. — Допрос окончен? — он почему-то улыбнулся. — Прости, если задержала, — её голос будто сорвался, и связь оборвалась. Наверное, испугалась, подумал Пчёлкин. Ему хотелось выть. Он не был готов к тому, что весь оставшийся день будет думать о ней. Как будто без звонка можно было бы избежать этого. Он сплюнул вязкую слюну и уселся в тачку. — Чё случилось? Жена донимает? — насмешливый голос Коса донёсся сзади. — Ага, — кинул Витя безразлично. Жена… Он старался привыкнуть. Искренне пытался. Но, блять, это действительно тяжело. Аня расстроилась из-за того, что Витя заставил её остаться дома. В любом другом случае ему было бы плевать, но он знал — туда придёт она. Знал и ждал. Ждал, когда она покинет душный ресторан, чтобы увидеть искренность и правду, которой было так мало. Пчёлкин, посмотри на себя. Он дёрнул щекой на какую-то реплику Космоса, абсолютно его не слушая.

***

— Господи, — прошептала она откидывая телефон обратно на тумбу. Сердце стучало словно хотелось выпрыгнуть, сбежать и больше не мучаться.  — Кто этот Витя? — нахмурился Костя, усаживаясь рядом.  — Мой…— она запнулась. — Друг, я когда-то у брата отдыхала летом, а они с первого класса дружат, — тепло улыбнулась Маша.  — Я так и понял, — озадачено кивнул блондин. — Хочешь, можем на спектакль вместе сходить?  — О, — она кивнула. — Конечно.  Костя улыбнулся, а вскоре и вообще покинул комнату. Только тогда Маша смогла выдохнуть, и плечи ее упали.  Маша осталась одна. Тишина в комнате была вязкой, словно воздух наполнили сиропом.  Телефон лежал на тумбе, как свидание с чем-то, что она так и не смогла забыть. Маленький прямоугольный предатель, который всего минуту назад заставил сердце биться так, будто она снова семнадцатилетняя, смотрит на него оленьими глазами и понимает, что он ее чертов мир.  Она знала, что он сейчас где-то сидит, в своей тачке, с сигаретой в зубах, хмурится, и делает вид, что всё под контролем. А ведь не под контролем. Никогда не было. Она снова легла, обняв подушку. Вдохнула ткань — пахло духами, но казалось, что табаком и дождём. Голос его всё ещё стоял в ушах. И всё снова всплыло. Как он однажды держал её за запястье, когда она хотела уйти. Как целовал, будто в последний раз. Как молчал потом, когда уже не нужно было слов. Она зажмурилась, уткнувшись в подушку. Хотелось выбросить из головы каждую секунду, где он есть. Но память — злая штука: чем сильнее гонишь, тем крепче держит. Она закрыла глаза, чувствуя, как сердце снова выдает лишний удар. «Витя, Витя, Витя…» — имя, которое никак не хотело уходить из головы. Как песня без конца. Как петля. Как змея, которая обвивалась вокруг шеи щекоча кожу.  Её мучила его нежность, ведь она была чужой. Чужой — потому что принадлежала прошлому, тому времени, где они ещё могли быть вместе. Он не позвонил, не приехал, не дал знать о себе — и это молчание звенело в ней громче любых слов. Значит, случилось что-то действительно ужасное, что-то, что разом перечеркнуло всё. Что-то, что заставило его вычеркнуть её из жизни не из злости, а, может быть, из страха. Она не могла поверить, что он просто забыл. Не могла принять, что когда-то любимые руки теперь держат чужую, что он смеётся с другими, а не с ней, что его утро начинается не с её имени. Иногда ей казалось, что он просто спрятался где-то там, за шумом дней, в надежде, что она перестанет ждать. А она не переставала. Ждала, даже когда клялась себе, что больше не будет. Ждала, даже когда боль стала привычнее дыхания. Потому что чужая нежность – это всё, что от него осталось. И она всё ещё держала её, как тусклый осколок света, который уже не греет, но всё ещё не даёт забыть. От угрюмых мыслей на улице пошёл ливень. Она прижалась спиной к тёплой батарее, чувствуя, как по телу расползается жар. Это было её любимым занятием смотреть, как капли стекают по стеклу, обгоняя друг друга, а затем и вовсе пропадая, падая куда-то вниз. В груди всё же жило это чувство… перемены. Будто снова в её жизни что-то меняется. А вот связан ли с этим Пчёлкин гадать не стоило. Всегда, когда он появлялся в жизни Антиповой, она чувствовала себя по-другому. По-другому ощущала, по-другому дышала. Чёрт. Хотелось выпрыгнуть из собственного тела, наблюдать со стороны, словно за героиней сериала. Не хотелось быть сейчас там, где она находится. Не хотелось.

***

Маша сплюнула чёрную жидкость в раковину – кофе был настолько отвратительным, что девушка решила закопать свою вежливость и учтивость куда-то поглубже. Костя в недоумении уставился на неё, а когда понял, что Антипова его старания не оценила, громко и заливисто расхохотался. — Ты больной? — прошипела она, вытирая уголок рта пальцами. — Я люблю сладкий кофе, — пожал плечами тот. — А я вот ненавижу, — Антипова сморгнула, чувствуя на ресницах тонкий слой туши, и поправила узкие джинсы. — Научи меня готовить — и будешь наблюдать свой кофе каждое утро на своём столе. — А вы благородный рыцарь, — усмехнулась Маша, потрепав рукой его белокурые волосы, которые сразу приняли небрежную форму. — Ты с ума, что ли, сошла? — возмутился парень. — Да ладно тебе, — рассмеялась она, устраивая на его голове ещё больший ураган. Костя отмахнулся и стал бегать по кухне, словно угорелый, не обращая внимания на других студентов. Антипова, запрокинув голову, хмыкнула и рванула следом. Они и не заметили, как оказались на пятом этаже здания, где остальные мирно сидели по своим комнатам. Только чудаковатый Петя Васильев ходил по коридору из стороны в сторону, считая шаги чётко в ритм. — Нам через тридцать минут выходить, — на выдохе произнёс Костя, усаживаясь рядом с Машей на ступеньках. — Я вся мокрая из-за тебя! — прошипела Маша, чувствуя усталость после импровизированной «физкультуры». — Это хорошо же ведь, — ухмыльнулся Костя, поглядывая на девушку исподлобья. Каков же жук, никак не успокоится! — Ты больной на голову, Соколовский, — покачала головой Маша, прекрасно понимая намёк. — Только от любви к тебе, — улыбнулся он, поворачиваясь к её лицу. Маша смущённо потупила взгляд, рассматривая собственные колени. Когда Костя смотрел на неё так, казалось, будто внутри расплывается мёд. Она чувствовала — если обнимет его, все проблемы исчезнут. В детстве Маша часто брала огромный фонарик и книгу, забираясь под одеяло и накрываясь с головой. Книги были детские, но настолько интересные, что даже дыхание замирало. Маша помнила то чувство безопасности и лёгкости — и сейчас, сидя напротив своего друга, почти коллеги, чувствовала то же самое. Если магия существует, а она точно существует, – то наверняка есть зелье, которое пахнет определённым человеком. Так вот, Костя пах бы только что купленной книгой и почему-то… какао. Маша тряхнула головой, вставая со ступенек. — Я пойду переоденусь, — кивнула она куда-то вниз, всё ещё ощущая на себе взгляд Кости. Парень кивнул, и Маша почувствовала, как кровь стучит в ушах. Каков же бред. Быстро сменив футболку на свободный белый свитер, она натянула на ноги невысокие сапожки и накинула чёрное пальто. Волосы остались распущенными, завиваясь и струясь по спине. Костя караулил Антипову у двери её комнаты. На нём был чёрный джемпер, кожаная куртка и джинсы. Волосы, которые она растрепала, теперь лежали ровной чёлкой. — Хорошо пахнешь… печеньем, — задумчиво произнёс он, когда Маша сделала шаг вперёд. Она вздрогнула, вспомнив, как эти слова когда-то произносил совсем другой человек. Под сердцем кольнуло, и она тряхнула головой, возвращаясь в этот мир – в это мгновение. Костя по-джентльменски позволил ей ухватиться за его плечо, и через мгновение они оказались на улице. Дождь давно приутих, и Антипова восторженно выдохнула. Так хотелось прогуляться, проветрить чугунную голову, которая всё ещё была не на своём месте после вчерашней свадьбы. Они шли по набережной. Фонари отражались в лужах, и от каждого блика веяло чем-то бесконечно знакомым как в старых фильмах, где герои ещё верят, что у них всё впереди. Костя что-то рассказывал о музыке, кино, театре – он вообще любил звучать, будто его слушает вся улица. — Мне больше по душе Олег Янковский, — задумчиво произнесла Антипова после споров о лучших актёрах. — На любителя, — поморщился Костя. — Ты кинокритиком заделался? — хохотала Маша. — Я ки-но-вед, — протянул парень, растягивая слоги.  Маша засмеялась — заливисто, в который раз за весь день. Потом, неосознанно, прижалась к нему ближе. Не из нежности, скорее из какой-то потребности чувствовать рядом живое, теплое. Всё остальное казалось будто бумажным. В театре было полутемно, влажно и пахло пылью от старых кулис. Люди сидели тихо, как будто боялись спугнуть ту хрупкую, почти исчезающую эпоху, что всё ещё жила на сцене. Маша смотрела на сцену, и у неё поднималось в груди что-то похожее на тоску. Пели на идише, плакали, смеялись, рассказывали, как люди уезжают, остаются, живут. Всё было как будто не про них, но всё равно про них. Постановка называлась «Поминальная молитва» и Маша с замиранием сердца ждала начала.  Когда на сцену вышла Самойлова в длинной юбке, с потемневшими от грима глазами Маша не дышала. Вика играла не просто роль она будто жила другую жизнь прямо перед ними, и это было больно. Маша была впервые на этом спектакле, но настолько он ее поразил. Сердце замирало каждый раз от уже знакомых ей реплик, от каждой декорации и эмоций актеров. — Господи, — вздохнула Маша восторженно. Она чувствовала взгляд Кости на себе, теплый и нежный. Так как смотрят влюбленные люди.  После получаса, в зале раздались овации, крики, свисты и букеты полетели прямо на сцену. Актёры поклонились и Маша выкрикнула:  — Браво! — и захлопала в ладоши громко и отчётливо.  После спектакля они втроем стояли на крыльце, под мелким дождем. — Ну что, как я вам? — спросила Вика, растерянно, но гордо. — Великолепно, — сказал Костя. Маша обняла подругу. — Я тебя ненавижу. Снова заставила всплакнуть, — сказала она, смеясь.  Они пошли вместе — втроем, под одним зонтом, который, конечно, не спасал ни от чего. Мимо ларьков, закрытых кафе, витрин, где еще висели афиши с выцветшими лицами актёров. Город жил какой-то своей странной жизнью: где-то играло радио, где-то спорили у подъезда, в окне на втором этаже кто-то сушил бельё, наполовину высунувшись наружу. Всё это было незначительно, но именно из таких мелочей и складывалась их юность, хрупкая, как бумага, с запахом табака и гари. — Я вот в Америку хочу, — мечтательно произнесла Вика. — А я в Париж, — также мечтательно произнесла Антипова, глядя куда-то вверх, на затянутое звёздами небо. Костя рассмеялся сбоку, от чего сразу получил локтем в бок. — Дорогие посетители нашего города, приглашаю вас на закрытую экскурсию по городу-герою Москва! — Костя гордо вскинул подбородок, сложил руки за спиной и стал пятиться назад, при этом смотря Маше в глаза. — Какой же дурак, — фыркнула Маша, скорее беззлобно. — Помилуйте, королева, и обратите внимание на этот шикарный памятник великому, непревзойдённому Александру Сергеевичу Пушкину! — воскликнул он, указывая ладонью на памятник писателю. Маша снова покачала головой, чувствуя, как от смеха болит рот. — Если присмотреться вооон туда, — на мосту парень указал рукой вдаль, — можно увидеть Париж. — Не знаю, как вы, — хмыкнула Вика, — но я вижу Марс! — рассмеялась она. — Мне кажется, или он нас обманывает? — вопросительно взглянула на подругу Антипова. — Гидом буду, — усмехнулся Костя, поправляя куртку. Маша снова рассмеялась, почти скрутившись в клубок на сырой земле. Когда они свернули во двор, всё как будто немного сдвинулось. На углу стояла чёрная «БМВ». Без света – просто стояла. Стёкла тёмные, мотор выключен, но ощущение было, будто машина дышит. Маша нахмурилась, пытаясь рассмотреть владельца авто. Долго присматриваться не пришлось – дверь открылась, и оттуда вышел он. Пчёлкин вышел медленно, будто не спешил доказать, что он здесь по делу. На нём было всё то же зелёное, чёрная рубашка и та самая уверенность, от которой в горле пересыхает. — Доброго вечера, — кивнул тот, но смотрел он только на Машу. — Салют, — поздоровалась Вика. — Это кто? — шептал рядом Костя, и Вика, схватив его за рукав куртки, куда-то поволокла. Маша так и осталась стоять, глядя ему в глаза. — Привет? — спросил он, подходя ближе. — Здравствуй, — кивнула она. Маша стояла перед ним, и воздух будто стал плотнее. Витя молчал. Только сигарета в его пальцах медленно тлела, оставляя тонкий след дыма, и этот запах – горький, сухой, чуть металлический вдруг вернул всё, что она так старательно закапывала в себе последние месяцы. Она сказала бы, что ненавидит его, если бы могла произнести хоть слово. Но ненависть – это ведь тоже форма памяти. — Ты как всегда вовремя, — наконец произнесла она. — Я вообще пунктуальный, — ответил он, не глядя. — Смешно, — усмехнулась она. — Только не говори, что ты случайно тут оказался. — Конечно, случайно, — пожал плечами Витя. — Я часто езжу мимо этого клоповника. Привычка, видимо. Он улыбнулся, и в этой улыбке было всё: усталость, горечь, вызов. Маша закатила глаза, но сердце стукнуло сильнее, чем хотелось. — Ну уж простите, до вас, бизнесменов, мне далеко, — хмыкнула она, тон сочился кичливостью. Она хотела отойти, но он шагнул ближе. Между ними остался только запах его одеколона и дождя. — Кто тот забавный пидорок? — спросил он спокойно, почти буднично. Маша рассмеялась коротко, зло. — А ты теперь ревнуешь? — Я? — он прищурился. — Я просто констатирую факт. — Ну, констатируй дальше, — сказала она и сделала шаг назад. — Только без меня. — Маш, — он поймал её за руку. Не сильно, но так, что вырваться не хотелось. — Отпусти. — Я не держу. — Витя. — Что? Она посмотрела на него – прямо. В его глазах всё было то же самое: та же уверенность, та же опасная мягкость, от которой она когда-то теряла голову. И всё то же проклятое чувство, будто рядом с ним время немного ломается. — Моя смелая девочка, — Витя посмотрел на неё исподлобья, аккуратно прикасаясь к лицу. Маша тяжело выдохнула, вставая на носочки, чтобы быть ближе к его холодным пальцам. Он проследил за этим движением, усмехнувшись. — Зачем ты приехал? — её голос дрогнул. — Хотел тебя увидеть, — честно ответил тот. Маша тяжело выдохнула, опускаясь в прежнее положение. Она была на голову ниже Пчёлкина, и это катастрофически мешало. Антипова осмотрела его с ног до головы, а когда заметила иголочку от возможной ёлки, выдернула ту и улыбнулась. — Грибы собирал? — Ага, — кивнул тот. Маша откинула иголку куда-то назад и снова посмотрела в глаза. С ней творились странные вещи, ужасные. Она снова чувствовала тот самый нежный трепет в животе, то самое ноющее чувство где-то глубоко. Господи, они оба сгорят в аду. Витя, не выдержав игры взглядов, схватил её за шею и по-собственнически притянул к себе. Несколько сантиметров оставалось до её губ, и он громко выдохнул, заставив её замереть. — Я тысячу раз тебя проклял за то, что ты существуешь, — на последнем слоге он врезался в её губы. Грубо, требовательно. Словно наказывал её, словно рассказывал какую-то историю. Маша задыхалась, бродила руками по его плечам, затем прикоснулась к гладко выбритой коже на лице и привстала на носочки, чтобы быть ближе. Чтобы почувствовать его, чувствовать его сердце, его дыхание. Поцелуй был похож на взрыв, но почему-то ей хотелось плакать. Она не верила во всё, что происходило вокруг. Не верила, что это его губы, что он жив и по-собственнически прижимает её к себе, требовательно кусая губы. Маша тяжело дышала, но вопреки всему, вопреки своему нарастающему волнению, она оторвалась от него с мокрым шлепком, чувствуя на губах его холодную от мяты слюну. — Вахтёрша меня не пустит, если я вернусь позже десяти. — У меня есть идея, — прищурился Пчёлкин. — Что? — она хотела посмотреть ему в глаза, но тот решительно дёрнул девушку за руку, подходя к машине. — Витя! — Я не хочу, чтобы ты ночевала в этом клоповнике, — бросил парень, заводя мотор. Маша рассмеялась, по-прежнему не веря во всё происходящее. Они ехали молча. Город скользил за окнами — мокрый, измятый, в неоновых пятнах витрин и световых потёках. Радио тихо трещало, но Витя не включал музыку. — Как Саша? — Маша попыталась разбавить тишину вопросом, который мучил её весь день. — Всё хорошо, — кивнул он, заворачивая в какие-то ворота. — Витя, куда ты меня везёшь? — нервничала Маша. — Мне завтра на учёбу, а потом у меня ночная смена! — Ты всегда такая нервная? — рассмеялся он, паркуясь на общей стоянке. Маша повернула голову — сзади расположилось белое здание, огромное, почти торжественное. — Думаю, «Украина» будет куда комфортабельнее, нежели твоя общага, — дёрнул он щекой, подавая ей руку. Гостиница «Украина» стояла на углу, как выжившая аристократка — усталая, но всё ещё красивая. Белый фасад, некогда ослепительный, теперь местами серел, осыпался, но от этого здание казалось даже более живым — как лицо с морщинами, на котором ещё можно разглядеть прежнюю гордость. Величественные колонны, барельефы, массивные двери с латунными ручками – всё напоминало о времени, когда слово «гостиница» звучало почти торжественно. У входа скучал швейцар в выцветшей форме – с той ленивой важностью, с какой стояли все люди, пережившие слишком много перемен. Маша остановилась у входа, глядя вверх – на гигантские окна, на белоснежные колонны, на табличку с названием, где буквы чуть покосились, но всё ещё сияли в свете фонаря. — Вить, мне кажется, или это слишком? — Не обольщайся, платим пополам, — усмехнулся он, а затем швейцар открыл им громадные двери, пропуская внутрь. Маша закатила глаза, проходя в тёплое здание. Витя подошёл к стойке уверенно, как человек, который здесь уже бывал. Он снял перчатку, кивнул дежурной и, почти не глядя, сказал: — Два люкса на ночь. Женщина за стойкой подняла глаза — светлые, усталые, с прищуром человека, которому всё уже давно известно. Она посмотрела сначала на Витю, потом на Машу. Пауза, долгая, как будто она что-то вычисляла. — Свободных номеров нет, — сказала она наконец, спокойно, будто констатировала погоду. — Остался только один. Президентский. Маша вскинула взгляд. — Один? — Да, — кивнула дежурная. — Президентский, на девятом. С видом на реку. Очень хороший номер, добавила она, будто из вежливости, но в голосе слышалась лёгкая усмешка. Витя чуть приподнял уголок губ. — Сойдёт. — Что? — прошипела она, но Витя натянув вежливую улыбку, доставал из бумажника купюры.  Маша почувствовала, как в ней поднимается раздражение не на женщину, не на Витю, даже не на ситуацию, а на себя. На то, что сердце опять стучит слишком громко, будто предупреждает. Она хотела возразить, но слова застряли где-то между дыханием и сердцем. Он оформлял всё спокойно, неторопливо, заполнял анкету своим широким, уверенным почерком. Дежурная оторвала ключ с тяжёлым деревянным брелком, протянула ему. — Девятый этаж, направо от лифта. — Благодарю, — сказал он, забирая ключ. Маша стояла чуть позади, наблюдая за его спиной. Она знала этот изгиб плеч, эту манеру говорить ровно, чуть в сторону, будто всё под контролем. Лифт был старый, с зеркальной дверцей и тусклой лампочкой. Пока он медленно поднимался, Витя стоял напротив, опершись на стену, молчал. Маша ловила своё отражение в мутном зеркале – глаза слишком блестят, волосы растрепались, губы пухлые от недавних поцелуев. Маша инстинктивно закусила нижнюю губу, и тут же словила прищур голубых глаз в отражении зеркала. Он усмехнулся, и лифт дрогнул. — Девятый, — сказал он, когда двери открылись. Номер был огромный: два окна, тяжёлые шторы, ковёр с узором, кровать, которая, казалось, занимала полкомнаты. На столике – ваза с пластмассовыми фруктами и телефон с крутящимся диском. — Витя? — Маша стягивала пальто, чувствуя его шаги за спиной.  — М-м-м? — протянул он и Маша услышала как он окинул верхнюю одежду куда-то на стул.  Он подошёл ближе — тихо, почти незаметно. — Страшно? — Нет.  — Опять врёшь. Она не ответила. Только посмотрела в стекло, где их отражения стояли рядом, почти касаясь друг друга. И в этот момент Маша вдруг поняла: всё уже решено. Не сейчас, не в этом номере – раньше.  Маша повернулась. Между ними – полшага. В его взгляде было всё, чего она боялась и чего ждала. Он поднял руку, убрал с её лица прядь волос. Движение лёгкое, почти незначительное, но от него всё внутри будто дрогнуло. Вот оно. Опять. Столько лет, а тело всё помнит. Глупое, верное тело. — Не надо, — тихо сказала она. — Что именно? — шепнул он. Она хотела ответить, но слова не вышли. Только вдохнула – коротко, прерывисто. Он шагнул ближе. Воздух между ними исчез. Когда он коснулся её губ, Маша не успела решить, простить ли его или ударить. Поцелуй вышел неровный, почти грубый – как у тех, кто слишком долго молчал. Всё смешалось: злость, нежность, усталость, желание. Его руки на её спине, её пальцы на его воротнике. — Я так хочу тебя, — прошептал он пылко, поднимая ее на руки.  — Боже, — она обняла его ногами, прижимаясь ближе.  Витя опустил губы на ее шею, прикусывая, заставляя тяжело вздыхать и откидывать голову назад, полностью открывая ему доступ. Витя глухо рыкнул, бросая ее на кровать, точно зная, что матрац был мягким. Он чувствовал, как его руки подрагивают от нарастающего возбуждения. Член болезненно давил в штанах, и он, стянув рубашку, склонился над ней, заглядывая в карамельные глаза.  — Ты такая красивая, — он опустился губами на ее шею, и она прогнулась под его движениями, прикасаясь ладонями к его груди.  Маша почти хныкала, прижимаясь все ближе и ближе в надежде наконец-то его получить. Витя отодвинулся, стягивая брюки. Маша привстала, стягивая свитер, громко и тяжело дыша. Витя усмехнулся, помогая ей снять джинсы, бережно прикасаясь к стройным ногам.  Девушка чувствовала, как сквозняк от окна щекочет голую кожу, на ней осталось лишь кружевное черное белье, и она без сил больше ждать притянула Пчёлкина к себе за шею.  — Блять, — проговорил он ей в губы.  Это не было похоже на прелюдию к сексу, это было похоже на признание. Он бережно опустился губами на ее ключицы, проводя языком по впадинке на шее, засасывая кожу.  Маша выдохнула удовлетворенно, терзаясь тазом о него. Ей было мало, мало, мало. Маша смотрела на него, не веря, что его не было рядом целых два года. В своих отдаленных снах и мечтах девушка не смогла бы себе представить его губы на ее шее.  — Какая ты горячая, — Витя прикоснулся пальцами к ее горячей коже, проводя руками по груди, спрятанной за кружевной тканью.  Маша тяжело выдохнула, отталкивая его от себя, это было легко сделать, ведь даже Пчёлкин мало себя контролировал сейчас. Она тяжело выдохнула, заставляя его лечь, и села на него, упираясь руками в грудь. Антипова опустила искусанные губы на его тело, вниз, словно рассказывая историю, заставляя слушать. Витя напрягся, зарываясь рукой в ее волосы, слегка натягивая. Маша выдохнула, оставляя засосы-метки на его груди.  — Я скучала, — произнесла она ему в шею.  — Я чувствую, — прошипел тот, накручивая ее волосы на кулак. Он чувствовал, как ее хрупкое тело подрагивало, и он вспомнил, как все было впервые. Один раз, но Пчёлкин вспоминал об этом каждый день. Когда ее губы опустились к линии боксеров, он застонал, поднимая ее обратно к себе. Парень быстро стянул боксеры, кивнув на тумбу.  Маша сфокусировала собственный взгляд, чувствуя себя рассеянно, но заметив на столе квадратную упаковочку, схватила ее аккуратно, открывая. Она чувствовала себя неловко, смущалась, но это все было ничем по сравнению с ее бешеным возбуждением, которое плескалось по всему телу. Витя распределил смазку по стоящему члену, и Маша натянула презерватив.  Пчёлкин слегка привстал, помогая ей сесть.  — Медленно, вот так, — приказал он, следя, как она опустилась, чувствуя, как стенки растягиваются внутри. Антипова громко застонала, чувствуя безусловно новое ощущение. Он был глубже, чем в прошлый раз, грубее, требовательнее. Маша закусила губу, опускаясь еще ниже, не привыкшая чувствовать его так глубоко.  — Еще? — спросил он, придерживая ее за бедра.  — Да, — умоляла Антипова. Витя вошел, резко, больше не в силах себя сдерживать и ждать. Маша вскрикнула, упираясь руками ему в грудь.  — Иди ко мне, — Витя поманил ее к себе, откидываясь на мягких подушках и придерживая ту за бедра, стал насаживаться в нее сильнее, чувствуя, как она дрожит. Маша приблизилась к его лицу. Он входил резко, а выходил мучительно медленно, и Маша чувствовала, что разрывается на чертовы атомы. Витя видел ее блеск в глазах, следил, как она закусывает губы, как стонет, прося медленнее.  — Я не смогу остановиться, блять, — проговорил Витя сквозь зубы, зарываясь рукой в волосы.  — Боже, — застонала она, вставая. Маша прогнулась в пояснице, то опускаясь, то вставая самостоятельно. Она чувствовала его стенками и чувствовала сильную влажность.  — Сними лифчик, — приказал Витя хриплым голосом.  Маша нахмурилась, хотела перепросить, потому-что мозг абсолютно не воспринимал ничего, что говорил Витя. Потом она посмотрела в его горящие глаза, он смотрел на грудь, и Маша слабо улыбнулась. Она ловко расстегнула лифчик, тот сполз вниз, и она дотронулась до собственной груди, откидывая голову назад. Витя чувствовал, что вот-вот взорвется от этого вида. Это нельзя описать словами, это нужно мать вашу видеть. Она прыгала на нем, закусывая губы и громко постанывая, но все равно смущалась. Витя усмехнулся, и поняла, что весь тот секс, который был у него когда-то, не сравнится с ощущениями сейчас. И видит ебаный бог, ему плевать на всё остальное. Весь мир сосредоточился на ее карамельных глазах, на том, как она сжимает собственную грудь и горит. Он чувствовал это под пальцами, которыми сжимал ее бёедра, контролируя, как она насаживается. Не давая сделать этого полностью. Пчёлкин чувствовал, как стенки стали суживаться и пульсировать, и остановился, не дав ей двинуться дальше ни на миллиметр. Он поднял девушку с себя, заставляя упереться спиной в матрацс. Он хочет видеть ее лицо, когда она кончит. — Пожалуйста, — хрипела девушка, неуверенная, что он услышит. — Моя, — шептал Витя в ответ ей в шею, вбиваясь во всю длину. Маша снова протяжно застонала, впиваясь ноготками в его плечи, чувствовала его горячее дыхание и слышала громкие хлопки их тел друг о друга. Витя делал это жёстче, чем в прошлый раз, он делал всё быстрее, заставляя ее прогибаться в пояснице. — Еще, — она откинула голову назад, чувствуя что уже вот вот на пике.  — Смотри на меня, — рыкнул Витя, опустив руку ниже надавив на клитор. Маша вскрикнула, приоткрыв рот и забилась в конвульсиях. Тело вмиг стало ватным, а мир будто бы взорвался. Витя усмехнулся поцеловав ее в лоб, и пока девушка извивалась под ним он сделал еще несколько толчков и кончил с ее именем на губах.  — Боже мой, — хрипела Маша, когда Витя навалился на нее всем телом.  — Ты самое лучшее, что я когда либо чувствовал, — липким голос произнёс тот.  Маша судорожно выдохнула, Витя обмотался простыней и вышел на балкон, а Маша сжала ноги все еще чувствуя пульсацию между ног. Почувствовав приятный запах сигаретного дыма девушка нехотя встала с кровати чувствуя его и свой собственный пот на теле.  Она осмотрела себя в зеркале, замечая сколько следов себя он оставил на ней.  — Это был твой план изначально? — хмыкнула девушка, ступая голыми ступнями на балкон.  Одна лишь простыня плохо защищала от холода, и Маша вздрогнула подойдя к нему вплотную.  — Малыш, ты сама себя обманываешь, знаешь? — усмехнулся Пчёлкин, прижимая ее к себе. — Я бы мог взять тебя даже на свадьбе.  — Не обольщайтесь, молодой человек, — рассмеялась Маша, выхватывая у него сигарету.  Москва горела огнями, а холод щипал их голые тела. Маша прикоснулась подушечками пальцев к его укусам на теле, улыбаясь зная, что он будеэт ходить с ее отметинами ещё минимум неделю.  — Любишь кусаться? — он приподнял ее за подбородок.  — Да, — кивнула она, поцеловал его, а затем в знак подтверждения укусила его за нижнюю губу.  — Во сколько тебе завтра на учёбу? — русый бережно прикоснулся к ее лицу.  — На восемь, — Маша пыталась вспомнить, что у нее первой парой.  — Останешься со мной?  — Хочешь?  — Да.  — Хорошо.  Он снова ее поцеловал, только вот на этот раз намного нежнее, будто бы впервые пробовал ее на вкус. Хотя, она была полностью уверена, что они полностью друг другом пропитались. Она провела пальцем по перилам, чувствуя шероховатость краски, и вдруг поймала себя на том, что улыбается. Смешно вроде бы всё кончено, всё известно, всё уже было. А всё равно внутри тихо дрожит что-то живое, будто сердце не поняло, что пора перестать. Иногда кажется, что мы просто блуждаем по своим жизням, как по чужим квартирам: входим, извиняемся, не разуваясь, потом выходим и забываем, где были. Только вот его запах остаётся. Она затянула простыню потуже, вернулась в комнату. Свет был приглушённый, золотистый, из настольной лампы, будто вечер не хотел заканчиваться. Витя лежал на кровати, полуобнажённый, лениво курил, стряхивая пепел в пустую чашку. — Замёрзнешь, — сказал он, не отрывая взгляда. — Уже, — ответила она, садясь на край кровати. Он протянул руку, поймал её за запястье, потянул ближе. Она легла рядом, слушая, как тихо шуршит пепел, как он дышит – спокойно, размеренно, будто всё в порядке. — Так хочется поставить мир на паузу, — она щёлкнула пальцами. Витя усмехнулся, погладил её по ноге — лениво, как будто бездумно. — А я бы тогда скучал, — сказал он. — Это же твоя жизнь, риск, вся фигня, — хмыкнула Маша, накрывая его руку своей, играясь с пальцами. Он замолчал. Затушил сигарету, бросил взгляд на потолок. В комнате стояла тишина – не неловкая, а та, в которой можно дышать вместе. Маша повернулась на бок, посмотрела на него. Витя лежал с закрытыми глазами, но не спал. И в этот момент она вдруг подумала, что, может, всё не зря. Может, и правда можно прожить хотя бы одну ночь так, будто ничего не рушится. Маша закинула на него ногу, уложила голову ему на грудь. Витя положил руку ей на талию, поцеловал в висок. И им было тихо. Им впервые было тихо.

***

— И самое главное, не забудьте перерисовать рисунок, — профессор ходил из стороны в сторону, читая лекцию. Маша подпёрла щеку рукой, почти засыпая. Витя привёз её домой в шесть утра – она успела только принять душ и переодеться. В аудитории было холодно, и водолазка прилипала к телу. — У, а он страстный у тебя, — однокурсница взглянула на её шею, и Маша сразу поняла, о чём речь. Она смутилась, натянула ворот выше. Осталось надеяться, что самые «глазастые» на курсе не заметили. Света хмыкнула, мол, какая недотрога, и вернулась к конспекту. А Маша всю оставшуюся пару думала о нём о его губах, вспоминала дыхание и чувствовала на себе эти метки. Она понимала: то, что было вчера не ошибка, не случайность. Они оба этого хотели. Оба скучали, оба жаждали друг друга на одинаковом уровне. Голова шла кругом, а по телу разливался медленный, сладкий жар. Антипова уткнулась в тетрадь, заставляя себя сосредоточиться.

***

— Ты у Машки вчера был? — хмыкнул Кос, криво усмехаясь. Витя едва заметно кивнул, перезаряжая пистолет. — И чё делали? — Догадайся, — хмыкнул Витя, оголив часть шеи, которую прятал воротник. — Вот же жук, — рассмеялся тот. — Смотри аккуратно, не дай бог, и Майор тебя, и её на ремни пустит. — Всё нормально будет, — бросил Витя, стараясь не пускать такие мысли в голову. Даже он терял контроль, когда рядом была Антипова. Она стала его никотином — после одной дозы хотелось ещё. Он хотел её даже сейчас, когда ехал с ребятами на стрелку с какими-то таджиками. Настроение – боевое, нервы на взводе. Космос рядом травил анекдоты, а Витя молчал, глядя в одну точку, сжимая ствол. Он точно знал – вчерашний секс был не просто трахом до звона в ушах. После этого хотелось схватить её за руку, увезти куда-то за бугор, где ни Майор, ни его надоедливая дочурка их не достанут. Но Витя Пчёлкин – и неприятности давно стали его вторым именем. Они подъехали на прямую дорогу, остановили машины. Взяли автоматы, стали в линию. — Пчёл, тебе страшно? — тон Белова сочился сарказмом. — Очень, — усмехнулся Витя. — А мне как страшно, — хохотнул Белый. Пчёлкин сжал скулы. Настроение и без того паршивое, нужна была разрядка. И если не пуля, то хотя бы адреналин. Но, странно, страха он не чувствовал – только азарт. Машины «хачей» остановились неподалёку. Главарь переминался рядом со стариком. — Может, их подстричь? — буркнул Витя, глядя на длинные волосы того, кто явно был старшим. Космос прыснул. — Сначала я хочу видеть того, кто вчера со мной говорил! — крикнул длинноволосый, с акцентом, но не коверкая слов. — Что? — переспросил Витя. — Если ты мужчина – иди сюда! — Ты чё? Урюк, иди сюда! — рванул вперёд Пчёлкин, уже готовый выстрелить. — Тихо, — Белов оттолкнул его и вышел сам. Витя скрипнул зубами. Желваки ходили ходуном, кровь кипела. Внезапно раздался довольный вопль – Белый и главарь обнялись, будто старые друзья. — А я бы всё равно их подстриг, — процедил Витя сквозь зубы, сплёвывая в сторону. Космос снова прыснул от смеха, изображая руками кресты и поклоны. Витя покачал головой и, фыркнув, вернулся в машину.

***

— Юлия Борисовна, я вам уже в десятый раз повторяю: не нужно каждый день на рынок! Вы суставы свои совсем не бережёте! — Маша тараторила, заполняя медкнижку. — Ну знаешь ли, дочь, — проворчала Юлия Борисовна, её постоянная пациентка. — Я-то уж точно знаю, — закатила глаза Антипова. — Берегите себя. Нельзя здоровьем пренебрегать. — Спасибо тебе, сестричка, — кивнула бабуля, вставая со стула. Когда та наконец вышла, Маша растянулась на кресле, разминая спину. К счастью, сегодня работа до четырёх — хватит времени забежать в продуктовый. — Антипова, тебя к телефону! — крикнула Матвеева, высунув голову из-за двери. Маша устало застонала. Кто там ещё? Она добежала до регистратуры, сняла трубку. — Алло, Маша? — раздался знакомый женский голос. — Оля? — нахмурилась она. — Ты занята сегодня в шесть? — Нет, а что-то случилось? — Нет-нет, просто… я сегодня выступаю в одном ресторане, и мне очень нужна поддержка, — голос Беловой звучал с надеждой. Маша замялась на секунду. — Да, конечно, я буду, — кивнула сама себе. — Спасибо тебе огромное. Ресторан «Узбекистан», — сказала Ольга и повесила трубку. Маша прижалась затылком к стене. Мало приключений в её жизни, однако. Она стояла в коридоре, глядя на пустой приёмный зал — белый свет, запах хлорки, тихий гул старого вентилятора. Всё будто зависло: секунды, воздух, она сама. Мысли крутились медленно, как снежинки под лампой — тихие, упрямые. Оля, ресторан, вечер. И — Витя. Он всегда был где-то рядом, даже когда исчезал. Маша выдохнула, провела ладонью по лицу. На душе было странно спокойно, будто за ней закрылась дверь, а за дверью остался кто-то, кого она до сих пор не разлюбила. Снаружи уже темнело. Октябрь давил влажным воздухом, дождь барабанил по подоконнику. Город жил, шумел, как будто ничего не случилось. А у Маши внутри было всё наоборот: казалось, жизнь вот-вот повернёт не туда снова. Она поднялась, поправила халат, взглянула на часы. Шестой час близился, а за окном фонари один за другим вспыхивали, отражаясь в лужах. И всё вокруг стало мягким, немного замедленным. Маша вышла на улицу, вдохнула прохладу и впервые за долгое время почувствовала.  Она шагнула в сторону остановки, глядя на мокрый асфальт. И где-то там, в шуме машин, в светах неона, ей вдруг почудился его смех. Тот самый – чуть хриплый, живой. Маша улыбнулась уголком губ.