Глава 16

Лето — 1992 год.

— Мам, а что случится, если ты хотя бы раз в год не посадишь эти чёртовы помидоры? — бурчала Маша, смахивая со лба капельки пота. — А потом вы с Викой за минированными овощами ко мне приезжайте, — нарочито серьёзно произнесла Екатерина Николаевна. Маша закатила глаза, подвязав футболку на талии. Волосы не слушались, лезли в лицо и прилипали к шее. Девушка выдохнула, делая ямку в земле, вкапывая туда будущие помидоры. Лето в деревне было по-своему волшебным. Часть с помидорами не особо вписывалась в романтику загорода, но ничего уж не поделаешь. Закончив свою грядку, Маша стянула с рук перчатки. Где-то на другом конце огорода, в грядках с картошкой, Костя старательно выкапывал клубнеплоды. На нём не было футболки — только бежевые шорты, которые, будучи ему велики, оголяли больше, чем полагалось. А вот Самойлова в это время сидела на дереве с вишней, повесив на руку ведро — девушка собирала ягоды, громко припевала поставленным голосом: — Уж ты, Порушка-Пораня, ты за что любишь Ивана? Ой, да я за то люблю Ивана, что головушка кудрява! Маша расхохоталась во весь голос, хватаясь за живот, но таким же задорным голосом продолжила: — Я за то люблю Ивана, что головушка кудрява, что головушка кудрява! А бородушка кучерява! — но её голос сорвался на визг, когда кто-то стал обливать её ледяной водой! Из шланга. Маша развернулась — а Костя не мог унять хохота. — Это какого такого Ивана ты любишь? — Костя откинул резиновый шланг в сторону. — Точно не тебя! — крикнула Маша, отжимая насквозь мокрую футболку. Костя подошёл к девушке, дотрагиваясь пальцами до голой кожи живота. Затем, скрутив футболку в жгутик, помог выжать вдвое больше воды. — Я тебя убью когда-то, — шикнула на него Мария уже беззлобно. Его чистый, словно небо, взгляд её загипнотизировал настолько, что та даже не почувствовала, как захотела прильнуть к его губам. — Но я же тебе нравлюсь? — хмыкнул Соколовский, заправляя прядь мокрых волос за ухо. — Нисколько, — прыснула Маша, склонив голову вправо. Костю окликнула Екатерина Николаевна, и он отошёл. Маша чувствовала, как лицо болело от улыбки, а трепет внизу живота был куда глубже, чем обычно.

***

Запах свежей кукурузы окутал воздух вокруг, и Маша, присыпав овощ солью, откусила, шипя от температуры. На улице уже стоял вечер — но не глубокий, только лишь сверчки, словно подпевая, дарили чувство спокойствия. Мама накидывала в тарелку картошку с укропом, а салат из помидоров и огурцов манил своим ароматом. — Как же вкусно, Кать, — вздыхала Вика, уплетая картошку с селёдкой. — В городе мы так вкусно не поедим, — кивнула мама, разливая по стаканам наливку. — Ну, за удачный урожай! — взяв рюмку в руки, произнесла она. Антипова кивнула, сжимая рюмку в пальцах, а затем отпивая вишнёвую наливку, которая на вкус была словно спирт со сладким сиропом. Вечер окутывал приятным трепетом по голым плечам, лёгкий белый сарафан пропускал прохладу. — Я хочу волосы обрезать, — заявила Маша, собирая волосы в пучок. — Ты сдурела, что ли, Мань? — изумилась мама. — Под каре, — Маша ребром руки указала, какую длину волос планирует оставить. — Отличная идея! — поддержала подругу рыжая. Маша задумчиво улыбнулась, подперев щёку ладонью. Июль только начался, а в голове уже полно всяких дурацких идей по поводу волос. Антипова поблагодарила маму за ужин и, приняв летний душ, вышла на улицу. Девушка с тоской вспомнила длинную улочку, которая не была заасфальтирована — после каждой проезжающей машины поднималась куча пыли. У каждого дома здесь, прямо у забора, стояла лавочка, а ещё — приделанная к высокому тополю качеля. Маша улыбнулась, но на душе было грустно. Девушка села на доску, крепко держась за канаты, которые неприятно кололи руки. Она качнулась, и волосы стали развеваться по ветру, разгоняя вокруг запах яблок. Вот, казалось, самый обычный вечер июля, самая обычная качеля, самый обычный закат — но все эти мелочи возвращали её обратно в 89-й год. Ей снова семнадцать, снова она влюбляется в озорного хулигана со двора, и снова на душе пусто. Она не заметила, как по щекам покатились слёзы — просто уставилась куда-то прямо, где снизу заканчивалась ровная дорога, уходя в склон, а сверху апельсиновый закат накрывал деревню. Калитка протяжно скрипнула, и на лавочку уселся довольный Костя. Он улыбался, словно Чеширский кот, бродя по ней взглядом. — О чём мечтаешь, Антипова? — он упёрся спиной в спинку лавочки сзади себя. — Не знаю, — пожала плечами она, спрыгивая с качели. Раскинувшись возле парня, Маша почувствовала до боли знакомый запах — точно так же пахли её волосы. Яблоками. — Соколовский?! — Что? — изумился блондин, уставившись на подругу. — Ты зачем мой шампунь взял? — Так он твой? — рассмеялся он, махнув рукой. Блефовал, как пить дать! — Соколовский?! — повторила Маша, буравя его взглядом. — Просто ты вкусно пахнешь, — очаровательно улыбнулся он, заправляя прядь её волос за ухо. — Яблоками и печеньем. — Ты больной, — закатила глаза Маша, сложив руки на груди. — Пряный вечер. Гаснут зори. По траве ползёт туман. У плетня на косогоре забелел твой сарафан, — театрально начал Костя, вскакивая с лавочки. — В чарах звёздного напева обомлели тополя. Знаю, ждёшь ты, королева, молодого короля! — А ты, значит, король? — рассмеялась Маша. — А по мне не видно? Ах да, корону забыл! — воскликнул Костя, дёрнув головой в сторону. — Как же я рада, что ты у меня есть, — Маша склонила голову на бок, рассматривая его лицо. Костя лишь усмехнулся краешком губ, срывая с дерева яблоко. — Моей королеве, — он склонился и протянул руку, в которой был зажат фрукт. Маша в который раз рассмеялась, замечая, что когда он смотрит в ответ, цвет его глаз смягчается. Странное ощущение. Ведь у других пар глаз, тех же голубых, при виде неё они превращались в затянутое штормом небо. И она точно знала, что в этом шторме была и она сама.

***

Волосы падали на холодный кафель ванны, а ножницы в который раз чирикнули, отрезая несколько сантиметров. Маша улыбалась своему отражению, не слушая ни одного причитания мамы о том, что обрезать волосы — то же самое, что обрезать крылья. Антипова лишь закатывала глаза, наслаждаясь лёгкостью головы. Когда волосы наконец высохли и Маша смогла их уложить, она едва ли не упала перед зеркалом. Она заметила, как сильно похудела: скулы ожесточились, а щёки впали. Карамельные глаза редко блестели, а на губах появлялась только полуулыбка. Маша была почти уверена, что делает всё правильно — точнее, уговаривала себя поверить. Это происходило словно по инерции, словно она жила по чётко заданному алгоритму. И всё меньше думала о нём. Вообще не думала — если он не приходил к ней во снах. И в каждом сне он умирал — умирал тогда, на даче, на своих разборках, и в собственном офисе. Она кричала до такой степени, что однажды Самойловой пришлось выбивать дверь в её комнату ночью. Витя стал словом самым больным воспоминанием. С того дня они виделись лишь раз — на дне рождения тёти Тани. На все остальные семейные праздники она не приходила, вечно придумывая отговорки и на следующий день присылала подарки с извинениями. Все вокруг понимали, в чём дело, и просто тактично молчали. С Космосом и Сашей была та же ситуация. Они не общались от слова «совсем». Точнее, парни пытались загладить свою вину деньгами и подарками, но Маша всегда каждую копейку и каждую подаренную серёжку возвращала назад. Это были деньги, пропитанные кровью. От этого становилось мерзко                                            

***

Август — 1992 год

Когда по её голым ногам пробежалась утренняя прохлада, Маша поморщилась. Кто-то уже несколько минут звонил в дверь, словно пытаясь выкурить её из квартиры. Антипова снова поморщилась — и эта эмоция застыла на её лице. — Вы Мария? — ледяной мужской голос слегка дрогнул, как только Маша уставилась на мужчину. — Не, — съязвила Антипова, закатывая глаза. Что вообще за чёрт происходит? Мужчина замялся, и Маша решила больше его не мучить, выдохнув и улыбнувшись уголками губ. — Меня зовут Макс, — он сильнее сжал в руках цветы. Жёлтые. Жёлтые розы. — Я от Вити Пчёлкина. Это вам, — Макс протянул девушке цветы и вынул из кармана джинсов конверт. Всучил девушке — и удалился слишком быстро. Маша даже не успела возразить. Она сжала цветы в руках, всё ещё чувствуя тяжесть век, которые слипались. Отбросив конверт на стол на кухне, она заметила записку, спрятанную среди цветов.  «Ты говорила, что любишь жёлтые цветы. Деньги я нашёл по дороге домой, честно. С днём рождения. П. В. П. » Маша грустно улыбнулась, вспоминая, как тем самым летом в Бирюлёво ползала в кустах в поисках жёлтых цветов. Он помнил.Вскрыв конверт, она сразу отметила, что там лежала её чёртова зарплата за год. Прислонив руку ко лбу, захотелось одновременно рассмеяться и истерически заплакать. Мозг отказывался принимать эту реальность. Она и сама была не против от неё отказаться. Её жизнь была похожа на издевательство разума над сердцем. Она всегда выбирала разум, будучи очень умной девушкой. Но тогда какого чёрта она улыбалась с тоской и болью, вспоминая о нём?

***

Зима 1992 год.

Куранты били под их собственный счёт. Маша весело рассмеялась, когда крышка шампанского попала в потолок, отскочив и угодив в какой-то салат. Игристое тепло щекотало изнутри, и Антипова наслаждалась этой ночью. По-настоящему наслаждалась. — С Новым годом! — воскликнул кто-то из гостей, и Маша кивнула в знак согласия. Несмотря на шум, ей было тихо и приятно. Приятно было стоять на морозе в одном платье, наблюдая, как тлеет сигарета меж пальцев. Приятно было выдыхать дым, делая губами колечки и любуясь тем, как красиво они растворяются в воздухе. Вся эта ночь казалась волшебной и такой родной. Если чудо и вправду существует, то пусть оно свершится прямо здесь и сейчас. Антипова подняла голову вверх, загадывая желание. По голым ногам прошлось тепло — значит, кто-то открыл дверь, выпуская из квартиры зимний холодок. Ей на плечи упала куртка, и девушка улыбнулась. Костя. Только он пах вишней и шоколадом. — Маша… — несмело позвал парень, дотрагиваясь до её руки. — Костя? — она улыбнулась, наклоняя голову вправо. Глупая привычка. — Я тебя люблю, — вырвалось робко из его губ. Маша не стала просить его повторить. Не стала заставлять клясться. Всё было видно по глазам. Глаза никогда не врут. Той ночью она впервые поверила в чудо. Впервые — когда его язык блуждал по её небу, а пальцы кружили где-то внизу живота. И впервые это был Костя. В мыслях, в представлениях, в стонах. Кажется, чудо действительно существует.

***

Сентябрь — 1993 год.

Маша обожала свою работу. Суета и вечное движение вдохновляли и давали нужный пинок, который, хочешь не хочешь, заставлял двигаться дальше. В больнице все стояли на ногах. Антипова после ночной пила уже третью чашку кофе за это утро. Голова шла кругом, а руки иногда не слушались, подрагивая. Она нервничала, как и все вокруг. — Антипова! Есть ещё раненые! — крикнула Пономаренко, старшая медсестра. Маша выругалась сквозь зубы, забегая в кабинет. В руках была чья-то медицинская карта. Маша смотрела лишь под ноги, а затем на автомате произнесла: — Холмогоров Космос Юрьевич… — она остановилась, пробегая глазами по тексту снова. — Он самый, — кивнул кто-то рядом, и Маша узнала этот голос. — Блять, — вырвалось у неё. Антипова наспех оглядела парня на следы ранений. Его лицо оставалось спокойным, а вот вид был потрёпанным. Маша принялась за свою работу. Друг смотрел на неё неотрывно, комментируя каждое её движение без слов. Она чувствовала это каждой мурашкой на коже. Чувствовала его эмоции. И вряд ли их чувства хоть немного совпадали. Ведь она ощущала боль и тоску. Они не виделись с того самого дня на дне рождения Ольги Беловой. Космос тогда раскаялся, и Маша поверила ему. Даже простила. Но не смогла переступить через себя и делать вид, будто ничего не произошло. Сейчас, когда она бережно бинтовала его плечо, она вдруг почувствовала, что скучает. Скучает по другу. — Хочешь покутить на днях? — задорно спросил парень, шипя от боли, когда Маша чуть сильнее затянула повязку. — Покутить? — улыбнулась она уголками губ. — В клуб сгоняем, — пожал плечами он. — Или в казино. Маша закатила глаза, сочтя идею не то чтобы глупой — скорее, невозможной. После смены в больнице хотелось одного — спать. И Маша планировала осуществить этот план как можно быстрее, ведь даже сейчас перечёркивала текст, написанный каллиграфическим почерком, и заново переписывала названия нужных препаратов. Космос сидел тихо, осматривая кабинет снисходительным взглядом. Словно стены и кушетка были ему не по душе. — Пойди сегодня в аптеку и купи всё по списку, понял? — нарочито серьёзно произнесла Антипова, заставляя его прочитать рецепт. — Нихера не понятно, — нахмурился Холмогоров. — Тебе и не должно быть понятно. Отдашь фармацевту — она тебе всё даст. Космос послушно кивнул, накидывая на себя пальто. Он стал выглядеть иначе, чем год назад: вещи дороже, часы, машина… Бизнес, видимо, приносил свои плоды. Маша даже усмехнулась. Его губы приоткрылись в попытке что-то сказать, но его прервал скрип двери. В проёме появился Белов. — Привет, родная, — обаятельно улыбнулся он, входя в кабинет. — Ну, привет-привет, — Маша ответила той же интонацией. Белов умело уходил от вопроса, откуда у Холмогорова рикошет от лезвия на плече, принимая оборонительную позицию и всё отшучиваясь. Рассказал, что Ольге скоро рожать, что собирается улетать в Майами по делам и что они с Ольгой настоятельно ждут Машу в гости. Он затронул в разговоре каждого, кроме Вити, умело игнорируя его существование. Маша заслушалась, упрямившись плечом в стену, отвлекаясь от рабочей суеты. Саше вдруг позвонили, и он важно отошёл в сторону. — Так что насчёт погулять? — приподнял брови Космос. — Только на выходных и только до полуночи, тебе ясно? — Маша подняла на него взгляд исподлобья. — Так точно, — Холмогоров выпрямился, прикладывая руку к виску. — К пустой голове не прикладывают. — Да иди ты. Белов к разговору больше не присоединился, поманив рукой Космоса — они удалились. Маша осталась одна, стряхивая пепел от сигареты в урну рядом. На улице уже приближались первые холода. Маша любила осень. Осень — это всегда время перемен. Осень — время алкоголя и любви. Осень — время заботы и кофе. Маша любила осень. Не потому что красива. Не потому что листья ложатся ровно, как одеяло на промокшую землю. Просто осенью всегда происходило что-то. Менялось что-то в воздухе, в ней самой, в людях вокруг. Осень была временем, когда даже бетон пах тоской. Она стояла у окна в ординаторской, держа в пальцах сигарету, и смотрела, как по двору больницы проносится ветер, шурша листвой. Пожухлые тополя скреблись в стекло ветками, будто тоже хотели войти — туда, где тепло, пахнет антисептиком и кофе. Снаружи всё выглядело как в фильме. Старом, но таком уютном. Москва 1993 года была странной. Вроде свобода, а вроде и ни черта. Люди шли с пластиковыми пакетами, где ещё вчера лежали доллары, а сегодня — картошка. Кто-то открывал бизнес, кто-то терял работу, кто-то вешал в квартире портрет Ельцина, кто-то иконы. А Маша просто шла на смену. Всё, что у неё было — белый халат, вечная улыбка и кофе, от которого тряслись руки. Иногда по утрам ей казалось, что она живёт не в теле, а в каком-то чужом организме, который просто выполняет функции. Делает перевязки, ставит капельницы, слушает дыхание, которое может оборваться в любую секунду. — Маш, — тихо окликала санитарка, — там на пятом новый. И Маша шла. Не задавая вопросов. Просто шла. И была в этом чертова романтика, была.