Глава 17. Часть I.

 Я на тебе, как на войне,

  А на войне, как на тебе,  Но я устал, окончен бой,

Беру портвейн, иду домой.

Окончен бой, зачах огонь,

 И не осталось ничего,

 А мы живем, а нам с тобою

повезло назло.  

Антипова бережно перекладывала книги с места на место, выстраивая стопку по алфавиту. Это было своеобразным ритуалом, который всегда расслаблял. Маша не то чтобы радовалась воскресенью. Девушка предпочитала отдых в субботний вечер, но обещания нужно давать, перед тем как подумаешь. Маша знала это, но почему-то этому не следовала. Странное наблюдение. Запах Кости в квартире поселился почти на каждом участке. В ее комнате было много его вещей, его записок, которые он писал перед уходом, а еще она всегда чувствовала, что его отсутствие не поселяет в груди чувства одиночества и тоски. У нее даже не было банального интереса, где он, что он. С Соколовским Маша стала встречаться зимой, сразу после того, как он признался в любви в новогоднюю ночь. С тех пор они не отлипали друг от друга, но разговора о совместном сожительстве избегали как огня. Машу все устраивало, даже больше чем просто устраивало, — ей это нравилось. В квартире была тишина, за два года здесь эти стены дышали их хозяйками. Каждый уголок, если на него посмотреть, был похож на одну из них. Постеры, афиши спектаклей, пластинки, странные рисунки на стенах — это была Вика. Сигареты, разбросанные по квартире, книги, цветы на подоконниках — это была Маша. Эта квартира стала для них родной, и Маша иногда забывала, от кого она. Пчелкин оказался креативным — подарил квартиру Вике, но настоятельно указал, что это лишь формальность. Антипова тогда не могла унять ярости и даже переехала на месяц к матери, но Самойлова нашла нужные слова, как находила всегда. Девушка заметила, как в очередной раз перекладывает белье с места на место, и громко фыркнула. Что за волнение? Предстоящий поход в клуб не давал Маше покоя ни сейчас, ни в тот день, когда она легкомысленно согласилась. Всё это казалось игрой — попыткой напомнить себе, что за пределами анатомичек, аудиторий и запаха эфира существует другой мир: с музыкой, огнями, человеческим смехом. Ей действительно предстояло развеяться — впервые за долгое время. С другими людьми, подальше от бесконечной суеты, где всё сплетено в один ком: институт, дежурства, пересдачи, бессонные ночи в читальном зале и усталое утро, начинающееся с холодного чая и лекций по патфизу. Учёба стала похожа на ад не потому, что предметы стали сложнее, — нет, они всегда были такими. Просто рухнула уверенность, что всё это имеет надёжное продолжение. Больницы жили без финансирования, лаборатории пустели, старые преподаватели уходили, не дождавшись зарплаты. В аудиториях холодало, в коридорах пахло дешёвым спиртом, а вместо новеньких реактивов на парах разбирали старые наборы, ещё с советской маркировкой. Маша смотрела на всё это устало и, может быть, чуть цинично. Она по-прежнему любила медицину, но теперь казалось, что нужно бороться не только с болезнями, но и с хаосом вокруг — с разрухой, с неуверенностью, с чувством, что прежний мир кончился, а новый ещё не начался. Поэтому предстоящий поход в клуб был для неё чем-то вроде крошечного побега — попыткой вырваться хотя бы на ночь из этого холодного, неповоротливого ада, где вместо крови текла вечная усталость.

***

Пчёлкин отбросил пачку «Самца» на подоконник, головой упираясь в кресло. — Люд, водки принеси, — недовольно буркнул Кос вошедшей только что секретарше. Витя поморщился от звука её слащавого голоса, который маслом мазнул по его щеке, оставляя след. Он поднял на друга недобрый взгляд исподлобья — Кос играл в непонятно откуда взявшийся тетрис и громко прикрикивал собственной победе. — Чё? — изумился брюнет, раскидывая руки. — Ничё, — буркнул Витя, вынимая из пачки сигарету. В кабинете повисла тишина, и Пчёлкин выдыхал клубки дыма в потолок, наблюдая, как дым рассеивался по помещению, наполняя всё вокруг запахом табака. Он всё ещё не понимал, какого хера он торчит в офисе, но Белов настоял, чтобы Витя его дождался. Он же, в свою очередь, нервно поглядывал на часы. Пальцы снова заскользили по дереву кресла — нервный тик, выдающий, что спокойствие тут лишь видимость. В груди клокотала раздражённая энергия, как будто его загнали в угол и заставили притворяться, что всё под контролем. — Блять, — зашипел Космос, завязывая узел из бинта на свежей ране. Боевой, как он сам и заявил. — Надо к Машке съездить, она подлатает, — вклинился Филатов и покосился на Пчёлкина, который непроизвольно дёрнулся. — Да я был вчера, — отмахнулся Кос. Пчёлкин сжал сигарету сильнее, чем стоило, — сухой треск фильтра вернул его в реальность, но ненадолго. Табак посыпался мелкими хлопьями, рассыпался по столу, вонзаясь в лак, будто остатки того, что он всё время пытается удержать, но не может. Пальцы дрожали, будто в них скопилось всё его раздражение, вся злость, которую он не умел ни высказать, ни выкурить. Он не сразу понял, что злится уже не просто так. Что это не раздражение — это ярость. Тупая, глухая, вязкая, как гарь после пожара. Потому что стоит кому-то произнести её имя, у него будто сжимается горло. Хочется рявкнуть, швырнуть пепельницу, закричать, чтоб все заткнулись, чтоб ни одна живая душа больше не осмелилась произнести то, что принадлежит только ему. Только ему. Его бесило всё — как кто-то смеётся, как кто-то говорит «она», как глаза косо смотрят, оценивают, взвешивают, будто могут хоть на грамм понять, что у него внутри. А внутри, сука, всё дымом. Чёрным, едким, от которого щиплет глаза. Он сам себя этим дымом травит, день за днём, сигарету за сигаретой, и вроде дышит, а вроде и нет. Он бы реально заклеил им рты. Скотчем, если мягко. А если по-честному — кулаком. Просто чтоб тишина. Чтобы ни один звук не разорвал этот хрупкий, дрожащий покой, в котором он наконец может не слышать её имени. Пускай мир молчит. Пускай дохнет, если надо. Лишь бы не произносили. Он даже не сразу понял, что давно не курит — сигарета давно сломана, табак липнет к ладони, а он всё сидит, смотрит на это и думает, что вот оно — идеально. Поломанное. Как и он. Как и всё, к чему он прикасался. Холодно стало вдруг. Дым стелился по комнате, вонял так, что даже воздух казался уставшим. Пчёлкин выдохнул — коротко, тяжело, с каким-то горлом злости. И в этот выдох будто ушло всё, что он пытался удержать. Ему хотелось смеяться, но не получалось. Горло сжало, будто кто-то вставил туда гвоздь. И он подумал — может, так и лучше. Пусть горло болит, зато не скажет больше ни слова о ней. Ни звука. Ни, блять, имени. Он научился жить без неё, научился представлять, что она — это сон, который остался в памяти и снимал с него кожу заживо. Она чувствовалась, как снятая кожа заживо, как лезвие по чистой коже. Он знал, чем она живёт, знал, с кем она, знал, по каким дням работает и во сколько заканчивает учёбу. За ней следили несколько человек каждый чёртов день, докладывая ему о каждом её шаге. От этого не становилось легче, но, по крайней мере, спокойнее. — С Машки толковый врач выйдет, — кивнул Филатов, уже не смотря в сторону друга. — Это точно, я с Борисом Моисеичем разговаривал, он сказал, что девка талантливая, — кивнул Холмогоров, перебирая какие-то бумажки. Витя сцепил зубы — так, что челюсть будто треснула изнутри, — и рывком поднялся с кресла. Воздух в кабинете был густой, душный, пах гарью от недокуренных сигарет и чем-то усталым, тяжёлым, как будто сам день впитался в стены. Он не выдержал. Нужно было выйти — просто уйти, чтобы не разнести всё к чертям. Пальто соскользнуло с вешалки почти само, мягко упало на плечи, и в тот момент Витю будто обдало волной жара. Воздух зашевелился, коснулся шеи — и всё внутри вспыхнуло. Не от тепла, а от злости. От этой проклятой, неутихающей злости, которая росла с каждой минутой. Хотелось бежать, двигаться, делать хоть что-то, чтобы не думать. Он вышел в коридор, шаги гулко отдавались по кафелю, отбрасывая за собой короткое эхо, и этот звук раздражал. Всё раздражало — стены, двери, чужие голоса за ними, даже собственное дыхание. Казалось, воздух цепляется к коже, давит, липнет, мешает. На улице пахло бензином и мокрым асфальтом. Холодный ветер ударил в лицо, будто специально, будто мир решил остудить его злость, но не вышло. Витя втянул этот воздух в лёгкие, будто собирался задохнуться им, — и пошёл дальше. «Мерс» послушно тронулся с места. Колёса мягко прокатились по дороге, асфальт скользнул под ним, и Витя будто сам растворился в этом движении. Руки на руле — крепкие, почти судорожные. Он вжимал педаль, чувствуя, как каждая нота мотора подстраивается под ритм его бешенства. Город мелькал — огни, окна, силуэты, и всё это казалось чужим, отдалённым, как сон. Только дорога была настоящей. Только шум шин по мокрому асфальту. Всё остальное — как в мутной плёнке, которую хочется содрать. Он ехал, не разбирая направления. Просто нужно было ехать. Дальше, быстрее, чтобы ветер выбивал из головы всё, что там застряло. Имя. Голос. Смех. Её. Всё это нужно было оставить позади, раздавить скоростью, шумом, километрами. Но если бы у него это получилось, он бы стал так нервничать? Наверняка, нет.

***

Она вошла в клуб так, будто ночь сама распахнула перед ней двери. Кожаный пиджак глубокого, густого цвета коньяка — немного свободный в плечах, с легким блеском под неоновыми лампами — скользил по её фигуре, как вторая кожа. Под ним — чёрная водолазка, обтягивающая, но без показного вызова, а короткая юбка — ребристая, тёмная, как тень после дождя — открывала стройные ноги в прозрачных колготках. На руках — кожаные перчатки, блестящие, как в кино про большие деньги и опасные встречи. Волосы рассыпались, но не как всегда. Лишь еле касаясь плеч. В её походке было что-то из того времени: уверенность, смешанная с юностью, с этой новенькой дерзостью, когда никто ещё не знал, где границы дозволенного, и всем хотелось их проверить. — Oh, I cannot explain, every time, it’s the same. Oh, I feel that it’s real, take my heart…  — строчки, словно вишнёвый ликёр, разливались по помещению клуба с дурацким названием «Метелица». Маша делала уверенные шаги вперёд, чувствуя руку Космоса на своей талии — по-дружески, но чтобы все знали: она не одна. Воздух был пропитан запахами духов, алкоголя и сигарет. На пилонах танцевали девушки в открытых костюмах и масках. — Маскарад? — хмыкнула Антипова, снимая кожаную курточку. — Ага, — кивнул Космос, помогая ей присесть в кресло у VIP-столика. Кресла были обтянуты красным бархатом, а фиолетовые блики разливались по каждой поверхности. — На аперитивчик что-нибудь будешь? — Виски, — бросила девушка, вынимая из пачки «Мальборо» сигарету и придерживая её тонкими пальчиками с красным лаком. Она сидела, откинувшись в кресле, тонкая нога перекинута через другую, сигарета медленно тлела в пальцах. Виски уже обжигал горло, но приятно — мягко. Маша смеялась. Почему — не знала. Просто хотелось. В этом смехе было всё: усталость, юность, горечь, свобода. Где-то рядом пролетел поднос с бокалами, девушка с начёсом на волосах и подведёнными глазами что-то шептала парню в джинсовке, и тот кивал — будто соглашался с самой судьбой. На сцене, под синими прожекторами, танцовщица двигалась медленно, пластично, будто в воде. Маска блестела на лице, и Маша поймала себя на мысли, что не видит ни глаз, ни улыбки — только тело, только ритм. От этого стало не по себе: в этом городе все словно надели маски. Одни — чтобы выжить, другие — чтобы не сойти с ума. — Ща Томка с Валерой подкатят, — проговорил Космос, но музыка проглотила его слова. Маша вдруг ощутила, как в груди поднимается то старое чувство — будто ток проходит по позвоночнику, будто сейчас что-то случится. И она уже не понимала, хочет ли этого или боится. Снаружи, за окнами, Москва светилась ночными огнями. Там всё было холодно, строго, сдержанно. А здесь, в «Метелице», текла другая жизнь — густая, пряная, со вкусом дыма и виски, с масками на лицах и лицами, которые сами были масками. Маша уже не чувствовала времени. Всё растворилось — день, вечер, недели, даже реальность. Был только свет — фиолетовый, красный, золотой. И звуки — громкие, резкие, будто из самого сердца города. Когда приехали Тома с Валерой, всё стало ещё громче. Они появились внезапно, как будто из фильма, где все герои живут в сигаретном дыму и разговаривают сквозь смех. — Здравствуй, дорогая! — улыбнулась Тома, которая, будучи блондинкой, выглядела чудеснейшим образом в красном платье и кудряшках. — Привет, — улыбнулась Маша в ответ, оставляя скромный поцелуй на щеке подруги. Музыка загремела ещё сильнее, и девушки вырвались в ядро танцпола, двигаясь в такт музыке. — Хочу целую ночь гулять с тобой, Но я — примерная дочь, пора домой, Везде, ночью и днём, твоё лицо, И я в доме своём кричу! — пела Маша, срывая голос. — Хей, хей, хей, хей, мама! Хей, хей, хей, хей, папа! Я домой сегодня не приду!  — подхватила Тома припев, запрокидывая голову. Девушки держались за руки, размахивали ими и качали в такт бёдрами. После очередного коктейля движения стали развязаннее, а голова — тяжелее. Маша закрыла глаза и позволила телу идти за ритмом. Музыка в ней звенела, как ток. Космос смотрел, прищурившись, и курил. Его лицо озаряли вспышки света от лампы. Валера тоже следил — с тем мужским вниманием, где смешались ревность, любопытство и одобрение. Маша кружилась, смеялась, обнимала Тому за шею. Её голос срывался, будто песня вырывалась прямо из сердца. Всё вокруг уже было слегка размытым — люди, мебель, стены. Только огни, лица и собственный смех. После того как девушки вернулись за стол, Маша опрокинула ещё два стакана скотча. Антипова выглядела так, словно могла сойти с обложки журнала, но вместо глянца у неё на губах был табачный привкус и лёгкий холод ночного воздуха. Из-за глупого азарта Маша вляпалась в такой же глупый спор с Холмогоровым — и они стали пить текилу на перегонки. Маша морщилась, когда жидкость попадала внутрь, сразу закусывая лимоном. В итоге девушка проиграла, не осилив две последние рюмки, а в наказание должна была заставить какого-то мужика у барной стойки купить ей ещё коктейль. Напрягаться не пришлось — мужчина был пьяный в дрова, и Антиповой хватило пары улыбок. — Даёшь, мать, — хмыкнул Космос, замечая бутылку самого дорогого коньяка в её руках. — Я обычно не даю, — рассмеялась девушка. Музыка сменилась на более спокойную, и только тогда Маша смогла почувствовать степень своего опьянения. В туалете, в зеркале, плыло собственное отражение — и Антипова поняла, что это конечная станция. — Девушка, а можно с вами познакомиться? — раздался голос позади, в узком коридоре между клубом и уборной. — Нельзя, — фыркнула она, даже не повернувшись. На каблуках идти было сложно, но благодаря опыту Маша ни разу не упала. Космос стоял на улице, курил сигарету, с кем-то переговариваясь. Маша, накинув куртку, вышла следом, не обнаружив друзей за столом. — Кос, ты куда убежал-то? — слащавым голосом пролепетала Маша, бросив взгляд на мужчину в пальто. — Познакомься, это сестра Саши Белого, — кивнул Космос на Машу, вежливо ухватив её за талию. — Двоюродная, — уточнила Маша, протягивая незнакомцу руку. — А у сестры Саши Белого мужа нет, я так понимаю? — незнакомец оставил поцелуй на тыльной стороне её ладони, задержав губы чуть дольше, чем полагается. — Мужа нет, а вот парень есть. Очень ревнивый. Мужчина кивнул, затушив сигарету носком ботинка. — Холмогоров, мы танцевать-то будем? — Маша упёрла руки в бока, а когда из клуба полилась новая песня, она и вовсе словно сошла с ума. — Ты со мной забудь обо всём, эта ночь нам покажется сном…  — девушка сложила руки в кулак, изображая микрофон, и пела заплетающимся языком. — У-у-у, — протянул знакомый Холмогорова, а у самого Космоса глаза стали по пять копеек. — С тобой всё нормально? — рассмеялся он, прерывая её пение. — Абсолютно! — кивнула Антипова, поправляя волосы, которые во время импровизированного выступления растрепались и упали на лоб. — Ладно, я пойду, — кивнул мужчина, пожал Космосу руку, а получив недобрый взгляд от Маши, вежливо удалился. — Застеснялся, наверное, — пожала плечами Маша. — Антипова, не позорь меня! — хохотал Космос, придерживая подругу за руку. — Ой ли? Природа всё сделала за меня! — Сейчас договоришься. Антипова хотела продолжения вечеринки, хотела танцевать, пока не откажут собственные ноги, но бурчащий Космос наотрез отказался пускать её обратно. — Ты мне что, мама? — рявкнула Маша, пытаясь вырваться. — Я за тебя перед тётей Катей головой отвечаю, а нарваться на неё не сильно-то и хочется, — дёрнул щекой Космос, оттащив Машу от дверей. Маша уже набрала в лёгкие воздуха для пятиминутной тирады, как вдруг звук подъезжающей машины отвлёк сначала её, а потом и Холмогорова, который, судя по реакции, узнал владельца авто. Его было сложно не узнать. Пчёлкин вышел из машины в расстёгнутом пальто, ступая лакированными туфлями по сухому асфальту. Волосы были чуть длиннее обычного и аккуратно зализаны назад. Он не сразу заметил Машу, но когда их взгляды встретились — воздух вокруг изменился. — Привет, — кивнул он обоим, протянув руку Холмогорову. — Ты как обычно? — Космос кивнул в сторону «Метелицы». — Кос, я хочу домой, — голос Маши стал острым, как нож, разрезая плывущие по ветру листья клёна. — Ща поедем, — согласился Кос, даже не пытаясь спрятать ухмылку. Маша перекатилась с носка на пятку, чувствуя, как подступает раздражение. Она мысленно отсчитала до десяти и снова произнесла: — Холмогоров, вези меня домой. Витя напрягся — это было видно по его взгляду исподлобья и заходившим желвакам. Он снова пожал Космосу руку и, даже не посмотрев на Машу, вернулся в клуб. — И какого хера он здесь делает? — зло прошипела Маша. — А я что, знал, что он тут будет? — возмутился Космос. — Надо было знать! Маша поняла, что разговор зашёл в тупик и больше напоминал ссору пятиклассников. Космос отошёл на несколько шагов, а Маша, борясь с любопытством, не стала поворачиваться к входу. Она прекрасно знала, что Пчёлкин не упустил бы возможности сесть ближе к дверям. Космос разговаривал с кем-то на повышенных тонах, и Маша поняла, что стоять ей здесь придётся ещё долго. То, что она увидела следом, отдалось ударом в солнечное сплетение. Ей показалось, что мир ушёл из-под ног, но она всё ещё стояла, смотря ему в глаза. А потом её взгляд скосился на брюнетку, которая сидела у него на колене, что-то шепча ему на ухо. Пчёла смотрел ей в глаза, а в них плескались насмешка и злорадство. Маша почувствовала, что дыхание замедлилось, и она буквально заставила себя развернуться. — Антипова, мне надо отъехать кое-куда, — Космос обеспокоенно стал рыскать по карманам. — Блеск, — замотала головой Маша, упираясь спиной в бетонную стену позади себя. — Я решу. Космос вернулся спустя несколько минут, кивнул в сторону ресторана и произнёс: — Тебя Пчёла отвезёт. — Что? — крикнула Маша, даже пошатнувшись на каблуках. — Я поеду на такси. — Опасно на такси разъезжать по ночам бухой, — дёрнул щекой Космос. — Я не сяду к нему в машину! — рявкнула Антипова. — Сядешь, — раздалось сзади, и Маша вздрогнула. Космос кивнул им обоим и, отвернувшись, побрёл к своей машине. Маше было впору разреветься от досады. — А ты чего такой злой, Пчёлкин? Прости, что не дала тебе трахнуть бабу в этой тошниловке, — плевалась Антипова ядом. — Ты всегда такая сука или только когда пьяная? — Пчёлкин жестом пригласил её в машину. Маша громко рассмеялась, качнувшись на ногах. Вот именно сейчас чёртовы каблуки начали её подводить! В салоне авто пахло духами. Не такими, как раньше. Запах был дорогим, более резким. Теперь от него пахло тяжёлой и терпкой ванилью вперемешку с чем-то древесным, слегка ментоловым. Но что-то всё равно оставалось прежним — запах сигарет. Маша капризно выдохнула, откидываясь на переднем сиденье, и Пчёлкин, показательно фыркнув, пристегнул ремень безопасности. Маша даже не поблагодарила — лишь послала ему недобрый взгляд. Витя вжал педаль газа настолько сильно, что Антипову вдруг затошнило, и она устало застонала. — Ты можешь не ехать так быстро? — У меня дела, — сухо ответил Пчёлкин. — Я заблюю тебе весь салон, тебе ясно? — крикнула Маша, посылая ему недобрый взгляд. Витя рыкнул, но остановил машину. Вжавшись в сиденье, он пропустил воздух через себя, замечая краем глаза, как Маша вываливается из салона. — Господи, — промямлила Антипова, вдыхая свежий ночной воздух. По ощущениям, было около часа ночи. Просто блеск! — Меньше надо бухать, — Витя протянул девушке минералку, усаживаясь на капот машины. — Кто бы говорил, — закатила глаза Маша, делая глоток — жадный и такой долгожданный. Еле сдерживаясь от потока собственных эмоций, она села на капот рядом с Пчёлкиным. Он припарковал машину возле каких-то складов, абсолютно наплевав на расположение, но не прогадал. Вокруг не было ни души. — Как твой парень? — словно невзначай поинтересовался Витя, не поворачиваясь к девушке лицом. — А твоя жена? Так оно всегда и происходило. Они ранили друг друга ядом, следя и наслаждаясь тем, чей яд отравит сильнее. Но всегда выходило поровну. Витя курил красиво — этого даже не стоило отрицать. Маша раньше часто любовалась, как напрягались его скулы, как он сначала проглатывал дым, прежде чем выпустить его, как прикасался сухими губами к фильтру. Она бы помогла ему убрать сухость этих губ — обязательно помогла бы, если бы не было так мерзко. От себя, от него, от нахлынувших воспоминаний. — Будешь? — Витя ухмыльнулся и протянул ей сигарету, но когда Антипова захотела взять фильтр в свои пальцы, Пчёлкин цокнул языком, чуть отодвинув руку в знак протеста. Чёрт. Маша опустила глаза, пытаясь унять бешеный стук сердца. — Ну же, это просто сигарета. Не будь такой трусихой. Маша подняла на него взгляд. Его глаза блестели в свете фонарей. На улице не было ни ветра, ни одного лишнего звука — лишь её сердцебиение и его тяжёлое, ровное дыхание. Антипова сдалась — и, закурив из его рук, почувствовала, как сердце делает кульбит и остаётся биться где-то в желудке. Девушка выдохнула клубок дыма, следя за его улыбкой. — Зачем ты сделала это с волосами? — Пчёла едва заметно коснулся пальцами кончиков её волос и отметил про себя, что такую длину крайне сложно наматывать на кулак. — У девушек такое бывает, знаешь? — хмыкнула Антипова, инстинктивно заправив челку назад. — Когда очень больно, хочется что-то в себе изменить. Словно волосы повлияют на чувства и эмоции, словно помогут забыть. — Помогло? — Нет. И всё. Всего два слова — и им обоим всё стало ясно. Витя опустил голову, рассматривая пол под собой, а Маша не нашла лучшего решения, кроме как спрыгнуть с капота и юркнуть в салон авто — только в этот раз на водительское сиденье. Тошнота ушла, а игривое и пьяное настроение только подогрелось, словно кипяток. — Ты не поведёшь, — строго помотал головой Пчёлкин, уставившись на неё сквозь переднее окно. — Какая крутая, — восторженно сказала Маша, проигнорировав его реплику. Машина чувствовалась, словно хозяйка этого города. Салон был чёрный, руль — строгий и твёрдый, будто готов подчиниться на всё. Маша умела водить, только вот прав не имела, да и на машину пока не скопила. — Ты пьяная, Антипова, — усмехнулся Пчёлкин, следя за её карамельными глазами, которые блестели. И не смог сдержать чёртовой улыбки. Не с ней. — И что? Не будь таким трусом, Пчёлкин, — Маша вернула ему его же слова, точно так же ухмыляясь. Витя изогнул губы в перевёрнутой улыбке, словно взвешивал всё за и против в своей голове, и сел на пассажирское сиденье рядом. Маша, довольно улыбнувшись, завела «мерс», чувствуя, как мотор гудит и машина почти плывёт по ровной дороге. Антипова включила свет внутри салона и сосредоточилась как можно сильнее на дороге, вжимая газ в пол. — И давно вы с Соколовским встречаетесь? — Витя, словно специально воспользовавшись её развязанным языком, задал этот вопрос, не отрывая взгляда от дороги. — Ты ревнуешь? — хмыкнула Маша, выруливая на чистую трассу. — Нет. — Врёшь, — она покосилась на него, вдавливая газ в пол сильнее. Они мчались 150 км в час, и Маша не планировала сбавлять скорость. — Маша, скорость, — нарочито серьёзно приказал Витя, заметив отметку 200 км в час. Они въехали на мост — ещё чуть-чуть, и начнётся город, где машины толпились друг за другом, не превышая норму. — Скажи мне правду, — рассмеялась Маша, ещё сильнее прибавляя скорости. Витя сжал челюсти и понял, что она, мать её, не шутит. — Антипова! 250 по кольцу, хватит! — рявкнул Пчёлкин, разворачиваясь к ней лицом. — Говори, ревнуешь меня? — Ты ожидаешь услышать «нет»? — раздалось громко, и Маша убрала ногу с педали газа. Девушка чувствовала, как дрожат её руки. Когда машина стала ехать сто километров в час, она откинулась на сиденье, аккуратно сбавляя скорость. — Тормози. Маша усмехнулась и, выехав с дороги, затормозила у ближайшей стоянки. Адреналин всё ещё пульсировал где-то в венах, и она не могла унять хохота. — Ты чёртова идиотка! Какого хера ты устроила?! — озверел Витя, за руку вытягивая её из салона. — Ты такой истеричный, это из-за Анюты? — Маша дёрнулась, когда он прижал её к двери авто, нависая всем телом. Пчёла дёрнул щекой, ударяя ладонью по крыше машины, заставляя её замолчать. — Не смей играть со мной, Антипова, — прошипел он, сжимая её руку, и Маша была уверена — там останутся синяки. — Иначе что? — она вздёрнула подбородок. — Не думаю, что ты хочешь знать, — бросил он, отодвигая её от дверей и падая на своё почётное сиденье. Маша испепелила его спину взглядом и в этот раз устроилась сзади, подложив под голову собственную куртку. Тихая музыка в салоне авто убаюкивала, и Маша не заметила, как провалилась в сон.

***

Когда Антипова проснулась, она не хотела открывать глаза, которые слиплись из-за не смытой вчера косметики. Голова чувствовалась словно набитой свинцом, и Маша застонала от боли. Первое и очень странное наблюдение — тишина в квартире. Вряд ли Самойлова так рано ушла на репетицию — обычно она срывает голос по утрам в душе. А ещё Маша сразу отметила духоту в комнате, но списала это на своё вчерашнее состояние. Нужно было открыть окно. Поднявшись с кровати и открыв глаза, она вдруг поняла, что проснулась не у себя дома. Паника охватила тело и парализовала эмоции. Девушка прикоснулась к себе и обнаружила, что была в одних лишь трусах. Чёрт. Чёрт. Чёрт! Маша вскочила с кровати, обмотав тело простынёй, и вышла из просторной комнаты. Чужая квартира была пустой во всех смыслах — словно тут никто и не жил. Антипова начала задыхаться от паники и злости. Обнаружив большую дверь в кухню, она ворвалась туда и заметила на белой скатерти записку, белую рубашку, банку с вареньем, булочки и банку кофе. — Сука, — устало пробормотала девушка, когда осознала, в чьей она квартире. «Надеюсь, ты не разлюбила малиновое варенье. Я пытался тебя разбудить ночью и утром, но, получив тонну мата в свою сторону, решил себя помиловать. Рубашка моя — надеюсь, ты не потолстела. Я допоздна на работе, двери заперты. Люблю. Твой Пчёлкин.» Маша чувствовала его усмешку сквозь бумагу и рассмеялась сама — хотя этот смех больше походил на истерический. Антипова ощущала, как ярость окутывает её вихрем, заставляя отбросить чёртову записку. — Какой же бред, — замотала головой она, садясь за стол и хватаясь за голову. — Что же ты натворила? События вчерашней ночи отдавались в голове рваными отрывками, словно Маша собирала пазл, а когда собрала — почувствовала, как сходит с ума. Рубашка Пчёлкина была чистой, пахла свежестью и была приятной на ощупь. Ткань доставала ей до бёдер, не прикрывая стройных ног. Маша отправилась на поиски собственной одежды. Долго искать не пришлось — водолазка и юбка плавали в ванной, залитые непойми чем, но по запаху — видимо, тонной порошка. Антипова разозлилась и что есть силы ударила по бортику ванной, всхлипнув коротко. — В каком же я дерьме, — Маша чувствовала обиду и досаду, словно её вывернули и выбросили куда-то совсем одну, оставив гнить на мокром полу. Всё это было унизительным, ей стало противно. Девушка выстирала собственные вещи, набрала ванну горячей воды и, не найдя полотенца, схватила его футболку, решив, что сойдёт. Завязав волосы в пучок, Маша опустилась в горячую воду, чувствуя, как кипяток обволакивает кожу, а тело наконец расслабляется. Антипова пролежала в воде, пока ей не стало холодно. Обмакнувшись его футболкой, она вдруг ощутила его запах — тот самый, который чувствовала вчера. И ей стало легче. Снова натянув его рубашку, Маша с наполеоновскими планами отправилась изучать квартиру. Жилище было пустым: громадная двухкомнатная квартира — почти без мебели, без книг, без бытовой техники, без фотографий на стенах. Квартира не дышала. Было ясно одно — Пчёлкин здесь не живёт. Обнаружив мобильник, Маша пыталась набрать хоть кого-нибудь из друзей, чтобы её отсюда забрали, но никто не брал трубку. Господи, она думала, что сойдёт с ума. Ещё и батарея села, а в квартире, как и следовало ожидать, не оказалось зарядного устройства. Маша сидела совсем одна, иногда щёлкая телевизор, переключаясь то на хоккей, то на фигурное катание. На дворе был вечер, Москва давно купалась в закате и сумерках, но Пчёлкина всё ещё не было. Дрёма окутала её преступной нежностью, и Маша уснула в маленьком кресле, свернувшись в клубочек.

***

Пчёлкин сначала прислушался у дверей. Ни запаха гари, ни звуков битого стекла и криков внутри не было. Одно из двух: либо Маша сбежала через окно, либо уснула в попытках. Он коротко усмехнулся и открыл дверь ключом. Внутри было совсем тихо, только звук бухтящего телевизора, который вещал, судя по всему, какую-то херню, где люди катались на коньках. В её стиле. Он прошёл в зал и прислонился головой к дверному косяку. Маша, свернувшись в клубок, лежала в маленьком кресле, которое для того, чтобы сидеть, было мало, но она справилась и мирно сопела, иногда облизывая ранку на губе во сне. Витя понял, что уже окончательно сошёл с ума, когда преодолел расстояние между ними и, усевшись рядом, прикоснулся пальцами к её лицу. Даже забавно. Она была безумно милой и красивой, и никто и никогда не подумал бы, что эта девчонка — настоящий дьявол в юбке. В кругу своих её называли Беловой младшей, настолько похожие характеры у них были. Когда его пальцы оказались на её губах, он дёрнулся, как отрешённый, и отправился в кухню, выключая телевизор и закрывая дверь в комнату. Двушка на Цветном была его «запасным вариантом». Пчёла здесь не жил, это можно было понять по количеству вещей и мебели внутри. Эта квартира была скорее укрытием; о ней знали лишь единицы, а теперь знает и она. Пчёлкин отправился в ванну, прекрасно понимая, что ночевать ему придётся здесь. Он уже выпил, и везти Антипову домой он не собирался, да и вряд ли она проснётся этим вечером. И, помимо опьянения и прочего, машина людей Майора стояла под подъездом. Было впору рассмеяться. Либо Майорский сошёл с ума от старческого маразма, либо всерьёз думал, что Пчёлкин не заметил джип, который следовал за ним по пятам. Аргументировать потребность ночёвки в своей квартире он мог, но присутствие Маши было катастрофически опасным. Витя любил холодный душ; он сразу же приводил себя в чувства. Почему-то там он вспоминал, как вчера переодевал её, вспоминал, как впервые её раздел, как впервые прикоснулся к небольшой груди, как впервые вошёл, слыша её всхлипы и стоны. Как он вообще мог подумать, что всё прошло? Как он мог допустить чертову мысль о том, что она ему больше не нужна? Витя, что есть силы, ударил кулаком о белую плитку, шипя от боли, и вышел из-под ледяного душа. Внизу, под умывальником, лежало махровое полотенце, и Витя задумался, почему Антипова не приняла душ. Он обмотал полотенце вокруг бедер, вглядываясь в своё лицо. «И во что ты превратился?» — думал он. Он с кольцом на пальце и цепью на шее, но вся его голова была о ней. Даже член, который напрягался с каждой секундой, был о ней. Дверь скрипнула, и Пчёлкин вспомнил, что не закрыл дверь — по глупой привычке. Маша стояла в дверях, без стеснения, смотря в его глаза сквозь отражение в зеркале. — Ты решил меня помучить? — девушка сложила руки на груди. Волосы были слегка растрёпаны, а вид — измятым. Его рубашка подходила ей больше, оголяя стройные ноги и просвечивая грудь. — Выйди, — сухо бросил он, нанося пенку на лицо. — Не хами, а слушай! Ты запер меня на весь день в квартире: без связи, без объяснений, без еды, без помощи! — Маша задыхалась, перечисляя наболевшее. — Я пытался тебя разбудить, никто не просил тебя напиваться! — он закончил с бритьём, ведь зарос он всего-то на ощупь. И, смыв пену, подошёл к ней вплотную, прижимая к стене. — Плохо пытался! Если ты думаешь затащить меня в постель, а затем ещё раз унизить по креативнее — то хера с два у тебя получится! — Не заблуждайся, мне бы стоило тридцати секунд, чтобы тебя возбудить. — Не стоит себя переоценивать, — шикнула Маша, пытаясь отодвинуться, но только тогда поняла, насколько сильно она дрожала. Чёртов Пчёлкин. — М? — Витя усмехнулся, а затем опустил руку на её талию, сжимая, прижимая ближе к себе. Затем он провёл рукой по её ключицам, поднимаясь к шее, к подбородку, к губам. Он чувствовал подушечками пальцев её горячее дыхание. Витя опустил свои губы на её шею, оставляя засос. — Не смей! — крикнула Маша, и он её отпустил. Девушка подбежала к зеркалу, рассматривая огромное красное пятно на шее, видное за километр. — Ты — идиот! — Как грубо, — Витя надул губы в трубочку и, отсалютовав ей, вышел из ванной. Маша казалось озверела ещё больше. Она пошла за ним следом, выкрикивая в след ругательства и приказывая ему остановиться. — Мы не сможем уехать сейчас, — он захлопнул дверь прямо перед её носом. — Что это значит? — Маша ударила ребром кулака по дереву, чувствуя, как по телу поднимается волна истерики. — Пчёлкин! — ещё один удар, и она уже не могла себя остановить. Витя молчал, а она сорвалась на кухню. Открыв шкафчик, Маша увидела аккуратные стопки тарелок, чашек и бутылку с коньяком. Коньяк она поберегла, а вот тарелки — нет. Первая разбилась о пол с пронзительным звоном, потом вторая, потом третья. Битое стекло звенело под ногами, а вместе с каждым ударом из Маши вылетала вся накопленная злость. — Чёртов эгоист! — крикнула она, швыряя очередную тарелку. — Ненавижу! — Соседи вызовут полицию, — голос Пчёлкина прозвучал спокойно, почти без эмоций, но глаза расширились, когда он увидел, как из её ноги торчит тонкий белый осколок. — Маша, остановись. — Пошёл нахер, Пчёлкин! — она схватила чашку и метнула в него, но он увернулся. — Почувствуй хотя бы часть того, что чувствую я! Сколько можно делать больно, а потом молчать, будто ничего не случилось?! Тарелки закончились. Маша стояла посреди кухни, тяжело дыша, чувствуя, как к горлу подступает рваный всхлип. Боль в ноге лишь усилилась, и силы покинули её. — Стой на месте! — рявкнул Витя, обходя стол. Он схватил Машу за руку, но понял, что она не может стоять. — Пусти меня, кретин! — она ударила его кулаком в грудь, но от боли едва не осела. — Закрой рот, — прошипел Витя, сильнее прижимая её к себе, будто она ничего не весила. Маша стонала от боли, лежа на кровати, пока он искал аптечку. Пчёлкин хмурился, но, найдя коробку с надписью «Лекарства», тут же схватил её и упал перед кроватью на колени. — Приподними рубашку, — проговорил Витя, а затем последовало её фырканье, и он коротко усмехнулся. Его зрачки расширились, как только он увидел размер раны. Маленький кусочек стекла торчал из бедра, а рана кровоточила. — Больно, — выкрикнула Маша. — Прости, — Витя вдруг понял, что не вытянет осколок самостоятельно. Рана кровоточила слишком сильно, и он боялся сделать ей больно. Пчёлкин вскочил, подбежав к телефону, быстро найдя номер Бориса Моисеевича, и стал без перерыва трезвонить: — Да, да, приезжайте как можно быстрее. — Кому ты звонишь? — хриплым голосом спросила Маша, пока слёзы стекали по её лицу от сумасшедшей боли. — Хирургу, — бросил Пчёлкин, отбрасывая телефон. Он обмотал рану бинтом в попытках остановить кровь. — Антипова, ты, блять, Белова! — Ну и семейка, — рассмеялась Маша, вспоминая август 89-го. — Ты психопатка, — он погладил её по ноге, пытаясь унять дрожь. Маша приподнялась, сев на мягком матрасе. — Разожми бинт и найди спирт. Намочи ватку и принеси сюда, — бормотала Маша на одном дыхании.

***

Маша оценила ситуацию почти автоматически — взглядом, которому не мешали ни боль, ни страх. Рана была в бедре, чуть сбоку, ближе к мышце. Кровь текла ровно, не пульсирующе — значит, артерия не задетая. Осколок вошёл под углом, остриём вперёд, и, судя по глубине, касался только мягких тканей. Это было удачей — в любом другом положении могла начаться массивная кровопотеря. Она отметила всё быстро, привычно, как на учебной практике: характер кровотечения, локализацию, возможность вторичного повреждения тканей. В голове уже выстраивался алгоритм — не вынимать инородное тело, не давить прямо на него, обеспечить иммобилизацию, наложить тугую повязку выше места ранения. Всё по схеме, выученной до автоматизма. Боль приходила волнами, но она знала: адреналин временно снижает чувствительность, и это коварно. Нужно контролировать дыхание, чтобы не потерять концентрацию. В её состоянии даже кратковременная гипоксия могла вызвать головокружение. Она мельком подумала, как странно — видеть собственную кровь и при этом рассуждать клинически точно. Ни паники, ни истерики. Только оценка. Только расчёт. Это и было, по сути, то, чему её учили: сохранять ясность в хаосе. С каждой минутой Маша всё сильнее ощущала пульс в бедре — раздражающе чёткий, под пальцами. Значит, время ограничено: нужно снизить давление, пока не приедет врач, и следить за симптомами шока. Она понимала, что даже малейшая ошибка сейчас могла стоить дорого, но именно это знание и держало её собранной. Витя принёс ватку, пропитанную водкой, и передал её Маше. Девушка дрожащими руками промыла кожу вокруг, не задевая рану. Постель под ней была красной от крови, и Маша чувствовала, как дрожит всем телом. — Всё будет хорошо, слышишь? — Витя прикоснулся к её лицу, пока Маша была обезоружена и занята бинтованием раны. — Слышу, — буркнула она, выдыхая сквозь зубы. — Господи… Витя мельтешил по комнате, в панике зарываясь руками в волосы. Трель звонка прозвучала внезапно, перемешавшись со стонами боли Антиповой. Маша сжала зубы, встречаясь глазами с хирургом, который работал в больнице. Его глаза расширились, и мужчина, пододвинув стул, сел напротив Антиповой. — Так… стекло, — тихо проговорил он, опускаясь на колено рядом. — Умница, не трогала. Молодец. Маша лишь кивнула, губы побелели от боли. — Давление, пульс? — спросил он коротко. — Сто двадцать на восемьдесят, пульс частый, но стабильный, — ответила она сразу, даже не задумавшись. Он мельком улыбнулся — с уважением, по-профессиональному. Борис Моисеевич достал из чемодана шприц, ампулы, зажимы. — Сейчас обезболим, — сказал он спокойно, и этот ровный тон действовал лучше любого седатива. — Лидокаин внутримышечно, немного, чтобы не потеряла сознание. Потом сделаем инфильтрационную анестезию вокруг раны. Витя стоял сбоку, растерянный, но старался держаться. Он видел, как врач ловко протёр кожу антисептиком, как игла вошла под кожу почти незаметно, и как напряжённые плечи Маши чуть опустились — дыхание стало ровнее. — Хорошо… ещё немного потерпи, — бормотал Борис Моисеевич, работая уже точно и почти бесшумно. — Не глубоко, стекло вошло удачно. Сейчас достанем. Он сделал небольшой разрез, расширяя раневой канал, и пинцетом аккуратно вынул тонкий, мерцающий в свете осколок. Витя вздрогнул, но Маша — нет. Она лишь наблюдала за действиями врача с вниманием, в котором было больше профессионального интереса, чем страха. — Чисто, — заключил Борис Моисеевич, бросив стекло на металлический лоток. — Обработка, перевязка, антибиотик. И — отдых. Без героизма. Он взглянул на неё поверх очков. — Если бы не твоя реакция, могла бы потерять много крови. Так что запомни: не только знание, но и хладнокровие спасает. Маша улыбнулась — устало, с выдохом, будто наконец можно было позволить себе ослабеть. — Я просто сделала всё по инструкции, Борис Моисеевич. — Вот именно, — ответил он. — И в этом вся разница между тем, кто учится, и тем, кто уже врач. В воздухе ещё пахло антисептиком и железом крови, но вместе с этим пришло странное ощущение лёгкости — как будто её тело стало ватой. Витя с хирургом удалились из комнаты, и Маша попыталась встать, дабы уйти в другую комнату, но почувствовала, как сильно её клонит в сон, и сил не хватило даже чтобы подняться на собственных руках. Она рухнула на бок, сильнее кутаясь в рубашку. И снова сон окутал словно дурман, и спустя какое-то время она снова проснулась, но уже в руках Пчёлкина, который ласково нёс её на кровать. Маша обвела руки вокруг его шеи, а затем, когда он наклонился, почувствовала его запах. Витя накрыл её тёплым одеялом, и Маша почувствовала страшную тревогу. Схватив его за руку, не раскрывая глаз, она пробормотала: — Останься. Витя стянул футболку и, прижав её к себе, поглаживал по бедру, чувствуя её дыхание на своей шее. — Я люблю тебя, — прошептала Антипова, поцеловав его в ключицу. Неосознанно, словно в бреду, но так желанно.