Глава 17. Часть II.

Маша передвигалась по квартире на костылях, ведь каждый шаг на правую ногу отдавался тупой болью. Девушка была уже второй день на больничном и уже почувствовала себя инвалидом. Вчера, к примеру, заходил Космос с Сашей и Филом. Привезли целый ящик мандаринов и каких-то лекарств, которые приехала купить им мама. Все долго расспрашивали, как и где это случилось, а Маша, придумав незамысловатую легенду, лишь отшучивалась: — Потеряла сознание, очнулась — гипс. Витя не приезжал и, как обычно, не стал давать знать о себе. Маша сумбурно помнила, почему она проснулась рядом с ним, но точно знала — если бы она не попросила, Пчёлкин не стал бы к ней прикасаться. Воспоминания после наркоза слились воедино, но она помнила одно: они не спали, а значит — Маша не поддалась. Костя был зол. Зол из-за того, что Маша ушла в клуб с Космосом, что осталась ночевать у брата (по самой лучшей легенде), также он злился из-за того, что Маша подвергла себя опасности! Как она, чёрт возьми, вообще могла? Антипова пропускала эту тираду мимо ушей, думая о другом. Думала о том, как в тот день очнулась рядом с Пчёлкиным. Скорее всего, это можно назвать порывом эмоций, но ведь не стоило много думать, чтобы прийти к решению, что Маша желала его рядом. В её голове это чувство казалось аксиомой — явлением, которое она уже давно поняла и которое не нуждалось ни в одном доказательстве. Но сейчас обстоятельства изменились — и далеко не в их сторону. Витя тем утром снова ушёл пораньше и снова оставил записку о том, что её заберёт охранник и что ей ни в коем случае нельзя говорить кому-то о запасной квартире. И ей не составило труда догадаться, почему именно. Маша читала газеты, смотрела телевизор, слушала чужие разговоры о том, кем была семья Майорских. Майорский старший владел крупным бизнесом и был бывшим авторитетом группировки, которая орудовала на Урале. Маша долго задавалась вопросом, как Пчёлкин вообще попал под влияние такого человека, ведь небезызвестно, что бизнес таких людей построен на костях. Предположений было много, а Машино любопытство было как огонь, который пылал в груди, словно изжога, а все попытки потушить — отдавались ещё большим жжением. Маша смотрела в окно, наблюдая за каплями осеннего дождя, и задумалась. Рана в бедре слегка дёргала, и девушка, схватив тетрадь, упёрлась спиной в стену — и ручка словно обрела способность писать самостоятельно. Буквы заплясали перед глазами, и Маша впервые за долгое время вспомнила, что такое писать стихи. «И листья опали в который раз, а я всё ещё помню тот час, когда прикоснулся ты ко мне в первый раз. Я помню твой запах и помню твой смех, который всё время приходит во сне. Я знаю, что она теперь носит кольцо, а ты часто шепчешь слова о любви, но не мне. Хотя бы не ври, что всё ещё помнишь, что всё ещё любишь и помнишь мой запах. Я мечтаю не проснуться ото сна никогда, по крайней мере — когда в них она. Любовь, которая должна была быть ко мне навсегда… Неужто не помнишь свои же слова? Неужто забыл, как к себе прижимал и шептал? Не знаю… Но, может, когда-нибудь вспомнишь. А я буду ждать. Ждать — и любить, продолжая. Всегда.» Маша тряхнула головой, снимая наваждение. Такой бред, пронеслось в голове, пока Маша вдруг не поняла, что пишет о себе. Сердце пропустило удар, а руки стали предательски дрожать. Что, мать вашу, происходит? К счастью, трель звонка в квартире отбила мысль о звонке ему. Маша надеялась, что он не сменил номер. И она всё ещё помнит его наизусть. Маша по больной привычке посмотрела в глазок, но, решив, что отругает себя за такое, сейчас стоило сосредоточиться на другом. — Ах вот ты какая, — девушка напротив прикусила губу, ехидно окинув взглядом Машу. Маша опешила, потеряв дар речи. Несколько раз моргнула, сочтя, что всё происходящее — дурной сон, но картинка никуда не пропадала. Перед ней стояла Майорская Аня. Его жена. — Честь имею, — кивнула Маша, закрывая перед ней дверь. Разговаривать, а уж тем более наблюдать данную особу, не хотелось. Но всё было бы слишком хорошо, если бы Аня просто так отступила. Майорская рывком потянула дверь на себя, а Маша, будучи не в лучшей физической форме, оказалась слабее — и дверь открылась настежь. — Ты думала, я не узнаю? — Аня сделала шаг в квартиру, скептически осматривая стены. Весь её взгляд кричал — ей было противно даже находиться рядом. — Женщина, вы больная? — Антипова сделала шаг назад, следя, как эта полоумная проходит внутрь. Боль в ноге отзывалась с каждым шагом, и только тогда девушка заметила, что костыли лежат у двери, и становилось больнее. — Ты что делала с моим мужем, сука?! — Аня толкнула Антипову в грудь, и девушка пошатнулась, упав на диван. Глаза Антиповой расширились, и девушке понадобилось несколько секунд, чтобы понять — она знает больше, чем должна. — Ты ебанутая, Майорская, — кичливо улыбнулась Маша, медленно поднимаясь с дивана, жмурясь от боли. — Пчёлкина, — поправила её. Антипова сдаваться не собиралась как минимум, а как максимум — девушка, схватив телефон, убежала в ванную, на последних секундах закрывая дверь. — Я убью тебя! — срывалась Аня за дверью. Разве дочь криминального авторитета могла позволить себе такое поведение? Вопрос пронёсся в голове — и тут же стал риторическим. Бандиты могли всё. На секунду воцарилась тишина, и Маша уже было думала, что психопатка ушла и можно спокойно продолжать спать, но треск разбитого стекла воцарился словно гром. — Зеркало, — хмыкнула Маша, плюс-минус прикидывая, что Майорская могла разбить в зале. Второй треск — и Маша вздрогнула от неожиданности. — Или телевизор. — Я не хочу тебя видеть рядом с моим мужем! — истерически кричала Аня. — Мы не общаемся, если тебе интересно, — безразлично бросила Маша, оседая на пол. Никто не брал трубки. Никто. — Вы спали?! — рявкнула Аня, ударяя молотком по двери. — Да! Но это было ещё в восемьдесят девятом! — призналась Маша, но это являлось самой чистой ложью. — Сука! — снова рявкнула Аня, начиная сваливать, судя по звукам, стеллажи с книгами. — Майорская, ты хоть знаешь, кто мой брат? — А ты знаешь, кто мой отец, тварь?! — снова удар по двери. Господи… — Надеюсь, у него воспитание получше, чем у тебя! — рассмеялась Маша, но смех был скорее истерический. Аня громко выдохнула, настолько, что даже через чёртову дверь Маша слышала, насколько она злая. Единственное, что её в данный момент интересовало — это есть ли сигареты на балконе, иначе она сдохнет. В прямом смысле слова. — Аннушка, у вас не будет сигаретки? — Слушай меня, Машенька, — насмешливо начала Майорская. — Если я хоть ещё один раз почувствую на нём твой запах, или, сука, мне просто покажется, что он был с тобой… я. тебя. прикончу. — Нахуй иди, — выдохнула Антипова. — Поняла? — не могла успокоиться Аня. — Поняла! — крикнула в ответ Маша. Пол заскрипел, и Маша услышала треск стекла в прихожей — ещё одно зеркало. Отсидевшись в ванной ещё минут двадцать, девушка наконец вышла. Глаза наполнились слезами обиды — её ещё никто так не унижал. Кроме Пчёлкина, разумеется. Это он приезжал её трахать, пока дома ждала жена. Маша рассмеялась истерически, хватаясь руками за волосы. Брюнетка осела на пол почти голым телом, судорожно всхлипывая. Она не знала, сколько ещё всего ей придётся выдержать и пережить, и когда все оставят её в покое. Нога ныла от боли и ненужных шагов по квартире в попытках унять панику. Квартира была похожа на свалку, всё вокруг казалось грязным и ужасно неприятным. Девушка задыхалась собственной истерикой, собирая с пола осколки любого зеркала. Маша хотела винить её, но сама задумалась — и поняла, что сделала бы то же самое. Злость на саму себя разорвала в клочья её благоразумие, и Маша, будучи в состоянии тяжелейшего аффекта, вышла из дома, ковыляя с помощью только одного костыля. Октябрьский день был приятный, дождь, который моросил, сливался с её слезами. В маленьком магазине у дома девушка бросила продавщице купюру и бросила: — Вина. Бутылку. Самого дорогого. Продавщица поморщилась с отвращением, передавая ей бутылку в руки. Антипова положила бутылку в карман шубы, ковыляя домой. Прохожие смотрели на неё, словно она была экспонатом в музее, провожая злыми взглядами. Девушка еле держалась, чтобы не вылить на прохожих-зевак всё то дерьмо, которое копилось в ней. — Девушка, не подскажете, как к «Националю» проехать? — раздался чей-то грубый голос позади, и Маша вспомнила, как слышала звук подъезжающей машины. Она внутренне напряглась, но всё же развернулась. — Я не местная, — Антипова ускорила шаг к подъезду, но, перед тем как открыть тяжёлые железные двери, почувствовала удар сзади. Мир потемнел в мгновение. Тело ослабло — и Маша больше не чувствовала ничего.

***

Вите до ужаса не нравилась эта квартира. Начиная с интерьера, заканчивая чёртовыми уродскими картинами повсюду. Квартиру выбирала Аня, ему даже не было дела до расположения данного жилища. Поэтому здесь он себя чувствовал как в тесной клетке. Дверь замка щёлкнула, и Пчёлкин раскинулся на кожаном кресле, рассматривая высокий потолок. Майорская странно пыхтела, словно домой бежала. — Куда бежим? — Пчёлкин следил за тем, как она подходит к крану, не вынимая чашки, пила воду из-под крана. Витя рассмеялся коротко, расстёгивая верхние пуговицы рубашки. — Замолчи, — рявкнула Аня, вытирая рот тыльной стороной ладони. — Какая дерзкая, — хмыкнул Пчёлкин, упираясь спиной о стену. — От твоей шлюхи научилась, — Аня слащаво улыбнулась в ответ, стягивая с себя пальто. — Что? — Ни-че-го, — Аня дёрнула щекой, на ходу сбрасывая с себя одежду, видимо, для похода в душ. — Стой, — Витя схватил её за руку, заглядывая в глаза. Сколько раз он пытался найти карамель в оттенке коричневого, но никогда не получалось. Никогда. — Ты была у неё? — его глаза сверкнули, и ему впервые стало страшно. — Да, — вздёрнула подбородок брюнетка, заставляя его следить за каждой эмоцией на её лице. Она не собиралась врать — было незачем. Она всего-то его испытывала. Проверяла на прочность и выдержку, заставляя прогибаться. А она знала, насколько Витя любил подчинять. — Что ты ей сделала? — он схватил её за щёки до побеления пальцев. — Отвечай! — Вежливо объяснила, что ты мой, — девушка прошлась тонкими пальчиками по его груди, а затем щёлкнула по носу. Витя рыкнул, толкая её на диван, склоняясь сверху, упираясь руками в подлокотники. — Ты не посмеешь больше к ней прикоснуться, тебе ясно это? — Ты любишь её? — Я задал тебе вопрос, — Витя сжал её шею, и её собственные слова утонули во вдохе, которого ей наверняка было ничтожно мало. — Ты кретин, — усмехнулась Аня, вцепившись в его руку. — Ещё раз я узнаю, что ты смотрела на неё, или мне хоть что-то покажется… — его голос был вкрадчивым и холодным. На лице была свирепая ненависть и ярость — такая, что чувствовалась только от дикого хищника, способного разорвать свою жертву. — Я убью тебя, клянусь. — Пусти, — прошипела Аня, и Витя всё-таки ослабил хватку. — Ты поняла меня? — сквозь зубы прорычал Пчела. Он мог убить её — это чувствовалось в жилах. Кровь разгоняла бешеную ярость, и он был готов поклясться, что ему не стоило ничего вынуть пистолет и прострелить ей голову. — Да, — Аня задыхалась, растирая горло руками. Витя с отвращением взглянул на неё и, схватив ключи, без оглядки спустился вниз. Он не мог допустить мысли, что она посмела хоть что-то ей сделать — прикоснуться, угрожать, запугивать. С какой вообще вероятностью невинная девочка Аня нажаловалась своему папаше о произошедшем? Чёрт бы побрал эту Антипову — с её запахом, который въедался в кожу, и её именем, которое вырывалось из губ при любой возможности. Чёрт бы побрал всё, что происходит сейчас с ним. Дверь квартиры никто не открывал. Пчёлкин несколько минут беспощадно трезвонил в звонок, пытаясь выкурить из чёртовой квартиры хоть кого-то. Маши дома не было. Куда она могла пойти на костылях с раненой ногой? Хотелось орать от тысячи глупых и ужасных сценариев в голове. Он обзвонил всех, кто пришёл ему в голову, — все говорили почти одно и то же. Только одна лишь Самойлова подтвердила, что Маша из дому выходить не собиралась. Его раздражение возрастало с каждым пройденным шагом и каждым рваным вздохом. Офис Майорского находился на «Беговой». Витя домчался туда за считанные минуты, но совсем не удивился, когда секретарша Ольга сообщила о том, что хозяина на месте нет с самого утра. Сомнений не было — это был он. Осталось только гадать, зачем ему понадобилась Маша. Алексей был человеком вполне себе справедливым, на нём был завязан почти весь Урал, и сам Кабан лично приносил ему долю относительно недавно. Пчёлкин знал свой изъян в родстве с этим человеком, и он мог вести собственный бизнес — так же, как и братья. Но этот изъян не стоил её безопасности. Пчёлкин был чёртовым эгоистом, ставя на кон Антипову только ради того, чтобы увидеть её или прикоснуться. Ебаная желчь разъедала ему глотку, опускаясь куда-то ниже, и он чувствовал, как его тошнило.

***

Машу держали за руки. Воздух был тяжёлый, пах железом и потом. На её лицо раз за разом осыпались удары, но она отчаянно брыкалась, не позволяя никому прикасаться к телу. — Молчи, сука! — крик долетал будто сквозь вату. Особенно, когда новые удары сыпались по лицу, и Маша могла думать лишь о том, чтобы спрятать голову в коленях. Внутренности выворачивало. Мужик склонился над ней и раздевал мерзким взглядом. Лучше бы он бил. Сил отвечать не осталось, и девушка положила голову на скользкий паркет, прокручивая в голове одно — кому она так сильно перешла дорогу. В горле пересохло, будто туда набили вату. Дышать стало трудно — воздух был, но не доходил. Она попыталась вдохнуть глубже — не вышло. Сердце будто соскочило с ребра и металось по груди, удар за ударом, как барабанная дробь перед расстрелом. Плечи затряслись. Паника подступила к горлу — липкая, тошнотворная, как рвота, как ком, который не проглотить. Тело само складывалось вперёд, будто пыталось спрятаться, стать меньше, исчезнуть. Слёзы шли не от боли, а от ужаса. Безымянного, тупого, липкого ужаса, который не объяснялся, не назывался — просто был. Сильнее неё. Маша сплюнула сгусток крови на пол. Двое уставились на неё с отвращением, словно это она наносила удары по их лицам. Антипова чувствовала, как пульсирует рана в бедре, будто там бьётся второе сердце. Она болезненно вздохнула, пытаясь подняться на дрожащих руках. — И что дальше с ней делать? — тот, что повыше, бросил взгляд, уперев руки в бока. — Он сказал не трогать до приезда, — дернул щекой второй, тот, что особенно любил бить по лицу. Антипова вслушивалась в их разговор и где-то в глубине сознания складывала пазл: сначала приходит Майорская, громит квартиру, потом её хватают, везут и избивают. Слишком уж чёткая последовательность. — Ребят, вечеринка хорошая, а убирать кто будет? — хрипло язвила она, стараясь сохранить сталь в голосе. — Шутишь? — тот, что повыше, склонился над Машей, сжал подбородок в пальцах. — Значит, силы есть. — Он дал пощёчину, по сравнению с остальными — почти ласковую. Маша усмехнулась, откинув голову на бетонную стену. Комнатка напоминала «пяточную» — таких, видно, тут было много. Пахло кровью и блевотой. — Ребят, я вам что-то сделала? — усмехнулась она, оголяя ровные зубы, в разводах крови. — Скоро хозяин приедет — сама всё узнаешь, — один из них закурил. Маша почувствовала, как в горле защекотало. Если бы ей предложили убить обоих за одну затяжку — спустила бы курок, даже не умея держать пистолет. Голова раскалывалась, словно мигрень захватила всё пространство внутри. — Ваш хозяин? — расхохоталась Антипова, морщась от боли, что простреливала виски при каждом движении. Мужики почти одновременно фыркнули, смерив её взглядом. Маша раскачивалась, прижимая ладони к вискам. Казалось, она сходит с ума — боль ощущалась в каждой клетке. Словно под ногти вонзали иголки. Но хуже было не физически, а морально. Никто не приходил. Никто не искал. Даже он. Все чувства смешались в одно, и Маша впервые за долгие часы заплакала — тихо, почти беззвучно, чувствуя, как в груди ноет от одиночества.

***

Он почти сорвал дверь с петель, когда вошёл в спальню. Аня сидела в кресле, перелистывая страницы той самой книжки, которую терпеть не могла. Пчела ждать не стал. Выдернув книгу из её рук, он швырнул её куда-то в сторону и впился рукой в волосы девушки. — Ты кому-то рассказывала о ней? — О ком? — Аня попыталась вырваться. — Не делай вид, что не понимаешь, — Витя терял терпение. Оно висело в воздухе, чувствовалось в каждом его движении. Он всегда срывался, когда речь заходила об Антиповой. — Отвечай! — Я сказала отцу, — Майорская отпихнула ошарашенного Пчёлкина. Треск. Стекла, льда, всего сразу — будто мир треснул по шву. Витя не был готов к такому. Его сознание отказывалось принимать услышанное, будто всё происходящее замедлилось. Он схватил Аню за волосы и резко пододвинул её лицо к своему. — Упаси вас господь, если с ней что-то случится. Он отбросил девушку от себя, словно она была чем-то отвратительным, и сорвался на бег. Набирая по пути Макса, прокричал в трубку: — Срочно езжай по этому адресу и карауль дверь, пока я не дам отбой! Пчёлкин продиктовал адрес и запрыгнул в машину. Его тошнило от паники, ком в горле превратился в камень. Руки дрожали. Он ударил по рулю, втягивая в себя воздух. Умрёт, если с ней что-то случится.

***

Маша очнулась от пощёчины. Кряхтя, поднялась, растирая место вокруг раны на ноге. Бинты надо было менять дважды в день — иначе заражение. Мысли гнались по кругу, и вдруг перед лицом появился стул, который поставил лысый мужик. — Мальчики, вам не надоело? — усмехнулась Маша, откинувшись к стене. — Замолчи, — бросил тот, что повыше. Кажется, его звали Воробей — так называл его напарник. Девушка уже путала сон с реальностью. Они вышли. В комнате воцарилась убийственная тишина и запах тлеющей сигареты. Антипова подумала, что прямо сейчас, в эту минуту, могла бы умереть. Кто знает, что ждёт дальше? Наверное, она могла бы смириться со смертью. Глупо отрицать худшее, сидя с окровавленным лицом и простреленной ногой. Глупо отрицать, что виновата сама. Никто не просил её пить. Голова отключалась именно тогда, когда нужна была холодная логика, чёткость, рассудок. То, чему её когда-то учил декан. Маша была готова умереть здесь и сейчас. Дверь скрипнула. Сил поднять голову не было, но, увидев обувь незнакомца, она заставила себя взглянуть вверх. Алексей Майорский — тот, чьё лицо она знала лишь по газетам и телевизору — стоял над ней, холодно оценивая. Брезгливо осмотрел комнату и так же брезгливо уселся на стул. — Здравствуйте, Мария, — его голос был ледяным, и стены будто содрогнулись. Антипова не ответила. — Вижу, вы немного расстроены вашим положением… — Ну знаете, не очень приятно, — криво усмехнулась она. — Позвольте я скажу, — Майорский склонил голову. — Мария, насколько мне известно, у вас нет отца, поэтому вы вряд ли поймёте следующую истину. Но я постараюсь. Анюта — моя единственная дочь. Я поклялся перед Богом, что буду её защищать всегда. Любой отец поступил бы так же. Я предупреждал Пчёлкина: если он перейдёт мне дорогу, последствия будут плачевными не только для него, но и для вас. И знаете, Мария, я не хочу вас пугать. Просто надеюсь, вы примете этот урок как жизненный. Антипова вслушивалась в каждое слово. Ярость поднималась в ней волной — и этой же волной накрыла её с головой. — Чего тебе надо? — в голосе звенела сталь. — Хочу, чтобы вы уехали из страны. Навсегда. — Этого не будет, — фыркнула Маша. Она знала: этот человек способен на убийство. И всё же приняла смерть как возможный исход, не соглашаясь на его условия. — Екатерина Николаевна бы не одобрила, — оскалился Майорский. В ушах зазвенело. Сердце билось так, будто хотело вырваться наружу. Дышать стало трудно. По щекам покатились слёзы, и Маша поняла — он не оставит её в покое. — Как я могу верить, что вы не тронете мою семью после моего отъезда? — она выпрямилась, стирая слёзы. — Поверьте, мне можно верить, когда следуешь моим правилам, — он улыбнулся и, наклонившись, смахнул слезу с её лица. — Я понимаю Пчёлкина, но вы — не его выбор. Маша, словно отрешённая, отодвинулась от его руки. Она пахла порохом. В груди поселилось чувство пустоты, страха и боли. Ей казалось, что из неё вынули всё живое. — Парни вас отвезут. Майор вышел. Антипова попыталась подняться, но боль была невыносимой — упала на колени. Если рана начала гноиться, без операции не обойтись. Она не знала, куда бежать.

***

Маша захлёбывалась истерикой — от боли, страха и паники. Одежда, насквозь пропитанная потом и кровью, давила, словно броня. Её брови дёрнулись вверх, когда у дверей она увидела парня, который когда-то привозил ей букеты на день рождения. Кажется, Макс. Но Антипова даже не повернула головы. Ни слова, ни взгляда. Лишь вскинула руку, вставила ключ, промахнувшись пару раз мимо замочной скважины. Ключ со скрежетом провернулся, и она почти ввалилась внутрь, не закрыв дверь. В прихожей осела у стены. В ушах гудело, перед глазами плясали чёрные точки. Мозг работал рывками, будто кто-то включал и выключал сознание. Она достала телефон. Пальцы дрожали, экран не слушался. Раз, два, три — вызов пошёл. — Алло… — голос едва вырвался наружу, сиплый, сломанный. — Мне… плохо. Адрес… — она диктовала улицу, запинаясь и путая цифры. — Кровь… много… Оператор что-то спрашивал, просил не класть трубку, но Маша уже не слышала. Телефон выскользнул из рук, упал где-то под диван. Мир стал вязким, как мёд. Звук ушёл на задний план — остался только гул в ушах и стук собственного сердца. Она попыталась подняться, но ноги не слушались. Всё тело тянуло вниз — к полу, к темноте, где наконец можно не дышать.

***

— Что? — рявкнул Витя в трубку. Макс сказал, что Антипова дома, а дальше слова утонули в гуле. Он отбросил телефон на заднее сиденье, и впервые — впервые за всё время — по его щеке скатилась скупая слеза. Пальцы вцепились в руль до побеления костяшек, и всё то время, пока он ехал, в голове крутился один-единственный сценарий. Тот самый, который вскоре должен был стать реальностью. Припарковав машину во дворе дома Майорских — того самого, на Рублёвке, где вокруг тянулся тихий лес, — он вошёл, не обращая внимания на лающего пса. Кабинет Майора находился на втором этаже, туда он обычно даже не заходил, но расположение комнат знал наизусть. Каждый шаг звучал в унисон с сердцем, что гремело в груди от ярости. Выстрел прогремел глухо, будто сам пистолет выдохнул накопившуюся злость. Пуля вошла в ногу, и Майор рухнул, дёрнувшись, как зверь, которому перебили лапу. И тогда в Вите всё оборвалось. Мысли спутались, превратились в белый шум. Не осталось слов, не осталось логики — только гнев, бездонный, горячий. Он смотрел на Майора и не видел человека — лишь воплощение всей грязи, что въелась под кожу. Витя даже не понял, как подошёл ближе, как кулаки пошли вперёд. Каждый удар отзывался под рёбрами — болью, почти сладкой. Он бил не за себя. Он бил за неё. За то, что тот посмел прикоснуться. С каждым ударом Витя будто возвращал себе дыхание, которого не хватало месяцами. Пот застилал глаза, руки скользили, но он не останавливался. Хотел стереть с лица Майора всё — самоуверенность, власть, спесь, память. Хотел, чтобы тот хоть на секунду понял, каково это — когда тебя ломают, а ты ничего не можешь. Кровь булькала, перемешиваясь с хриплым дыханием. Мужчина пытался сопротивляться — бесполезно. Пчёлкин разбил о него все кулаки, и боль в руках уже не имела значения. Лицо Майора превратилось в месиво — ни эмоций, ни черт. Пчёлкин не мог остановиться. Не сейчас. Где-то глубоко шевельнулась мысль: слишком далеко. Но она утонула, не успев подняться. Витя больше не был тем, кто умеет жалеть. Когда Майор перестал шевелиться, только тяжело дышал и ловил воздух ртом, Витя стоял над ним, чувствуя, как гудит кровь в висках. Руки дрожали не от страха — от переполненности. Всё, что копилось годами, вырвалось наружу, оставив после себя тишину. — Ты переступил черту, — выдохнул Витя, стирая с лица чужую кровь. Майор что-то прохрипел, попытался подняться, но Пчёлкин пнул его, и тот рухнул обратно. — Ты сдохнешь, сука, — прошипел Витя, обрушивая удары ногами. Бил, пока тело под ним не превратилось в безвольную массу. Пол покрылся кровью, и Майор кричал хрипло, захлёбываясь ею. Но Витя не останавливался — физически не мог. — Ты тронул её, — произнёс он тихо, склоняясь к окровавленному лицу. Вытащил пистолет и спустил курок. Пули входили в тело одна за другой, с глухими хлопками. Он хотел убедиться — что тот больше не дышит. Кулаки разбиты, рубашка и лицо забрызганы кровью. Позвонив Максу, Витя коротко приказал утопить тело в реке и ушёл, не оглянувшись. Не думая о последствиях.

***

Свет больничной палаты резал глаза — яркий, стерильный, безжалостный. Он прожигал веки, будто кто-то поднёс лампу прямо к лицу. Маша нахмурилась, попыталась отвернуться, но тело не слушалось. Всё было чужим, тяжёлым, будто обмотанным мокрым полотном. — Машенька… — голос прозвучал тихо, но до боли знакомо. Она вздрогнула. Узнала сразу — этот голос не спутаешь. — Мамочка… — прошептала, чувствуя, как густая слюна мешает говорить. Язык будто прилип к нёбу. С усилием открыла глаза: белый потолок, серые стены, запах антисептика и хлорки. Всё знакомо. Та самая палата, где она бывала сотни раз — только не в халате врача, а на койке. Теперь она — пациент. Слабость поднималась волнами, тело будто не верило, что живо. Мама сидела рядом, бледная, с красными глазами, вцепившись пальцами в подлокотник стула, словно боялась, что стоит отпустить — и Маша исчезнет. — Всё хорошо, доченька, — прошептала она. — Ты в безопасности. Маша смотрела в потолок и думала, что слово «безопасность» звучит особенно глупо здесь, где люди чаще молчат, чем говорят. — Машенька… — мама погладила её по волосам. — Ну зачем ты так… зачем ты связалась с этими людьми? — Опасность — моё второе имя, — усмехнулась Маша, садясь, поджав под себя колени. — Перестань язвить! Вся в отца! — вспыхнула мать, вставая с кресла, на котором, видно, провела ночь. — Прости, — тихо сказала Маша, опустив плечи. — У меня только одна дочь… — всхлипнула Екатерина Николаевна, отворачиваясь к окну. — Мамочка, прости, пожалуйста, — прошептала Антипова, пытаясь встать, но боль заставила её сжаться. — Я должна уехать. На время. Потом всё будет хорошо. Пожалуйста… — Куда уехать, Маш? — мать села рядом, обняла дочь. — Всё будет хорошо, — повторила Маша, дрожа. Слёзы текли, горячие, живые. Она не могла подвергнуть маму опасности. Не могла. Дверь тихо скрипнула. В палату вошли Белов, Фил, Космос, Тома и Ольга. Они стояли неловко, будто время замерло. Ольга плакала, не стесняясь, Тома держала помятые цветы, Космос вертел ключи в пальцах. — Ну привет, доктор Антипова, — сказал Белов с натянутой улыбкой. — Привет, ребята, — ответила Маша хрипло. — Не думала, что придёте хором. — Мы испугались, — сказал Космос. — Когда узнали, что тебя нашли… — он осёкся. — Поняла, — кивнула Маша, глядя в окно. Воздух в палате стал вязким. — Кос, есть покурить? — нарушила она молчание. — А эта как всегда, — усмехнулся Космос, протягивая ей зажигалку и пачку «Мальборо». — Маш, кто это сделал? — спросил Белов, сжав её руку. В его глазах плескалась боль. — Я не помню, — соврала Маша, делая затяжку. — Почти ничего не помню. — Я найду их, — сказал он, и в голосе звучала надежда. Маша только кивнула, натянуто улыбнувшись. Когда палата опустела, она заплакала. Горько, в подушку, до хрипоты. Её трясло. Слёзы текли не от боли, а от пустоты. Всё внутри будто умерло — без крика, без света. И впервые за долгое время позволила себе сломаться. Без свидетелей. Без слов. Дверь снова скрипнула. Сначала запах сигарет, потом — он. Невозмутимый, холодный, злой, красивый. — Привет, — тихо сказал Пчёлкин. — Часы посещения кончились, — глухо ответила Маша. — Мне можно, — ухмыльнулся он, подходя к окну. — Зачем пришёл? — Хотел убедиться, что ты в порядке. Маша коротко рассмеялась, закурила и смотрела вверх, избегая его взгляда. — Маша… — он опустил глаза. — Я жалею обо всём. Клянусь, тебя больше никто не тронет. Эти слова что-то надломили в ней. — Хватит, — прошептала она, зарываясь пальцами в волосы. — Не надо клятв. Не надо ничего. Он сделал шаг, но она подняла руку. — Я больше не верю. Ни в защиту, ни в обещания. Всё, что вы называете заботой, потом становится болью. Пчёлкин отвёл взгляд. Маша догорела до фильтра, бросила окурок в кружку — тот зашипел. — Я люблю тебя, — сказал он глухо, будто вырывая эти слова из себя. Маша вздрогнула, потом отвернулась. — А я — нет, — прошептала она. Он понял, что это ложь, но всё равно шагнул. — Уходи, умоляю, — плакала Маша, касаясь его шеи. — Пожалуйста… — Я пытался, — выдохнул он, целуя её лоб, губы, щёки. — Прости. — Я тебе не верю, — прошептала она, отступая. — Я люблю другого. — Не смей так говорить! — Уходи! Уходи, слышишь?! Голос дрогнул — не от злости, а от боли. Витя усмехнулся, хотел что-то сказать, но передумал. Вышел. Щёлкнул замок. Тишина. Она рухнула на пол, обняла колени, дрожала. Плакала за всё: за любовь, за ошибку, за себя, за него. Под окном хлопнула дверь машины. Фары скользнули по стенам — прощальный взгляд. И всё стихло.

***

Ноябрь. 1993 год.

— Согласна ли вы, Антипова Мария Александровна, стать женой Соколовского Константина Филипповича? — Согласна. — Согласны ли вы, Соколовский Константин Филиппович, взять в жёны Антипову Марию Александровну? — Согласен. Музыка разлилась по залу. Молодые подошли к столу, поставили подписи. Свидетели — Антон со стороны жениха и Вика со стороны невесты — сделали то же. — Можете обменяться кольцами, — улыбнулась регистраторша. Костя надел кольцо на Машин палец. — Объявляю вас мужем и женой. Жених может поцеловать невесту. Маша прижала его к себе, отвечая на поцелуй под крики гостей. Сердце билось о рёбра. И в тот миг Антипова поняла — впервые по-настоящему счастлива.