Глава 19

Зима. Зима у Антиповой ассоциировалась с детством. С пахнущей в зале ёлкой, застольем и подарками. Девушка обожала Новый год за волшебство, которое окутывало всё тело, позволяя мечтать, будучи ребёнком. Но сегодня, сидя в регистратуре и заполняя какой-то документ, она мечтала, чтобы эта зима поскорее закончилась. Около десяти детей сегодня поступили с бронхитом или ангиной, а Маша гонялась по больнице словно угорелая, помогая младшим медсестрам с больными. За окном ревела декабрьская вьюга, а Антипова клевала носом над записями, не разрешая себе засыпать. Ночные смены давались тяжелее всего, особенно в одиночестве. Изредка к ней заглядывали скучающие от бессонницы пациенты, угощая сладостями или рассказывая историю своей болезни, будто Маша не знала её наизусть. Поставив свою подпись в одном из отчётов, она всё же уснула, подложив под голову руки, убаюкивая себя сладостными фантазиями.

***

Антипова злилась — ходила из стороны в сторону, изучая наизусть знакомую комнату. Злости не было предела, особенно когда за несколько минут до выхода девушка мучилась при выборе платья. — Это всё хлам какой-то! — кричала Маша, пнув гору вещей ногой. Соколовский, стоящий рядом, вытаращил глаза. Ему-то легко было судить, стоя в выглаженном смокинге и лакированных туфлях. — На кого кричим? — вошла в комнату Самойлова, распутывая бигуди. — Я никуда не поеду, — заверила всех Маша, усаживаясь в кресло. Вика покачала головой, вышла из комнаты, а вернулась уже с платьем в руках. — Вот, возьми моё красное, а я надену твоё чёрное, — Самойлова повесила вешалку на дверь шкафа, убеждая подругу перестать метаться по квартире в панике. — Не надо, — замотала головой Маша. — Возьми. Тебе больше красный пойдёт, а мне чёрный — как раз к сапожкам. Антипова замешкалась на минуту, а затем, подойдя к шкафу, провела ладонью по ткани. И у неё в груди будто что-то щёлкнуло — это платье было не просто красивым, оно нагло заявляло о себе. Глубокий винный цвет, густой, как вечернее вино, ложился на ладонь ровно и уверенно. Ткань тянулась под пальцами плотной, гладкой сеткой, усыпанной крошечными блёстками. Они не сияли навязчиво — мерцали тихо, как ночной город издалека. Она дотронулась до воротника, не закрывающего шею, и почувствовала, как линии платья упрямо поведут взгляд вниз — к изящной талии, к плавным изгибам. Это платье не оставляло пространства для сомнений: оно создано подчёркивать, а не прятать. Дыхание затаилось, и она прошептала: — Красота какая… Маша втиснулась в платье медленно, почти церемониально, как будто боялась спугнуть магию, что витала вокруг него. Ткань легла по телу с дерзкой точностью: обняла талию, подчёркнула линию бёдер, вытянула силуэт так, будто сама природа решила подправить чертёж. Когда застёжка тихо щёлкнула, Маша шагнула к зеркалу. Она провела ладонью по боку — и отражение отозвалось уверенной линией, в которой не было ни сомнений, ни лишних мыслей. Только плавность и характер. Блёстки на платье вспыхивали точечно, как маленькие фейерверки, будто платье аплодировало самой идее быть на ней. Маша чуть наклонила голову, оценила себя под разными углами и усмехнулась. Ему нравился красный цвет. В коридоре Соколовский подарил ей такую тону обожания в глазах, словно весь мир собрался прямо в ней, и ему оставалось только любоваться. Маша улыбнулась, натягивая сапожки. Волосы было решено собрать в низкий элегантный пучок, добавить серьги, кольцо и подвеску, подаренную на восемнадцатилетие. Маша боялась снова потерять цепочку, поэтому уже неделю не снимала украшение. Пусть видит, пусть думает, что хочет — именно это украшение ассоциировалось у неё с детством и свободой. С самым лучшим летом в жизни, с любовью и теплом. Чёрная шуба аккуратно легла на плечи, и Маша вышла в подъезд первой. Затем Вика, и Костя, который остался наверху запирать двери. — Пчёлкин будет пищать, — улыбнулась ей подруга. — Полно тебе, — фыркнула Маша, подходя к машине. Вика лишь расхохоталась, перекидывая огненные локоны назад. В отличие от Маши, девушка выглядела куда более откровенно, но не вульгарно — маняще. Маша влюбилась бы обязательно, будь она мужчиной. В квартире Беловых пахло оливье, жареным мясом и мандаринами. Из динамиков на кухне играла «Зима-зима» Марины Хлебниковой, телевизор в комнате показывал поздравления от каких-то политиков, которых никто не слушал. Они опоздали, судя по гулу в квартире, но как только Антипова прошла в зал, в комнате раздалась тишина. Она не просто пришла. Она явилась. — С Новым годом, дорогая, — произнесла Маша, смутившись, передавая Ольге подарки. — И тебя с Новым годом, — улыбнулась хозяйка дома. — Ну чё, праздник-то будем начинать? — возмутился Фил. — Оль, где Саша-то, не приболел? — раздался голос Вити, и Маша резко повернулась. — Да нет, — улыбнулась Белова, зазывая хозяина присоединиться. Пчёлкин хищно улыбнулся, осмотрев Машу с ног до головы. Девушка вскинула брови, заметив взгляд, но продолжила стоять на месте. Единственное, что портило его вид, — сидящая рядом девушка, которая поглаживала парня по ноге, что-то шепча на ухо. Маше будто в солнечное сплетение ударили. Лицо налилось жаром, сердце билось где-то в желудке. — Антипова! — крикнул Кос, подходя сзади. — Чудовище, ты чё полуголый? — Маша окинула друга взглядом, замечая татуировку на груди. — Творческий человек так чувствует, — заявил Кос, положив руку ей на талию. — А ты можешь хоть раз выглядеть хуже остальных? Иначе Пчёла ща опять нажрётся, — эту реплику он произнёс ей на ухо, чтобы не нарваться на неприятности. — За друга переживаешь? — она мягко рассмеялась. — За подругу, — брюнет скосил взгляд в сторону, где сидела девушка. — Кто она? — прошептала Маша ему на ухо. — Недавно с «Метелицы» её взял, — брезгливо бросил Космос. — А вот Вика-то… — Тихо! Маша прыснула, садясь возле мужа, который вовсю спорил о чём-то с Филатовым. Костя поцеловал Аврору в висок. Она улыбнулась. Пчёлкин кинул телефон на стол, садясь обратно. Его взгляд снова прошёлся по ней. Его бил ток сознания всякий раз, когда этот выродок прикасался к ней. А сейчас ещё и поцеловал. Чёрт. Он чувствовал тёплую ладонь Юли, а ещё чувствовал, что ему в глотку воткнули кинжал, прокручивая его несколько раз. Добавляя диссонанс в мозаику чувств. Пчёлкин отпил виски — это было единственным, что отрезвляло. Пока. Саша появился в дверях со странной куколкой, управляя канатиками. Гости тут же оживились. — Привет, родная, — произнёс Белый, поцеловав сестру в щёку и сжав её плечо. Антипова лишь кивнула. — Уважаемые братья и сёстры, простите, что заставил вас так долго ждать. Щас Катя с Космосом подтянутся, — Саша стал во главе стола, сжимая в руках рюмку. — Я хочу поднять этот тост: за уходящий девяносто третий год. Он был нелёгким. Был действительно очень трудным, но несмотря ни на что — мы живы. А это главное в нашем деле. Поехали, — закончил Саша, поднимая рюмку. Мария поднялась на ноги, а, скосив взгляд в сторону, подумала, что от смеха у неё взорвётся живот. Мама — переодетая в Деда Мороза, а Кос — в костюме Снегурочки. Они разыгрывали сценку под возгласы присутствующих. Маша искренне смеялась, чувствуя руку на своей талии. — Двенадцать! Фил, врубай телик! — довольным возгласом объявил Витя, и куранты стали громче. Девушка больше ничего не слышала, пытаясь зажмуриться и произнося только одно желание: пусть он уйдёт из её головы. Прекрасно понимая, что в чудо она не верит. Москва затянулась глубокой ночью, но сегодня была особенно громкой. Машу вдруг затошнило. Она всё списывала на перебор с шампанским, но была уверена: поцелуй той девушки с Пчёлкиным сыграл большую роль. Она вышла на балкон в одном платье, зато в домашних тапочках, доставшихся от Ольги. Мазохизм у неё, конечно, присутствовал, но танцевать в туфлях — это было уже чересчур. Салюты всё ещё ревели в воздухе, а Антипова вспоминала прошлое празднование. Всё было почти так же. Они с Витей старались не смотреть друг на друга… или пытались. Локтями она опёрлась о перила, покачивая головой. Антипова зажала между пальцами сигарету, чувствуя, как никотин медленно проникает в её лёгкие. Стало хорошо. Если точнее — терпимо. Она услышала, как пластиковая дверь сзади с грохотом закрылась, и медленно повернула голову. Пчёлкин стоял в одной рубашке, меж губ — сигарета, а в руках — её шуба. — Мило, — бросила Маша, смерив его взглядом. — Вика попросила, — снисходительно бросил он. Маша молчала, не намереваясь отвечать. Обида засела глубоко в груди, и Маша вдруг осознала, что его слова — это не шутки и не угрозы. Он всерьёз хочет отомстить. Ей нравилась квартира Беловых. Просторная, с огромным балконом, который открывал вид на сияющую огнями Москву. Сигарета меж пальцев почти дотлела, и Маша отбросила окурок куда-то вниз, даже не глянув на Витю. Не сейчас — слишком больно. Он схватил её за руку, не разворачивая, лишь пригвоздив к одному месту. Маша тяжело дышала. Ещё сантиметр — и если кто-то зайдёт на кухню, то всё увидит. То, как он безжалостно прижимался к ней сзади, целовал шею, мочки ушей, скулы. Витя был на полторы головы выше, и Антиповой даже не пришлось отодвигать голову, освобождая ему кожу. — Ты пиздец какая красивая, — он вдруг оторвался, проводя костяшками пальцев вдоль позвоночника. Маша выгнулась, упираясь рукой в стену. Сердце билось где-то в горле, а разум… чёртов разум отключился, словно она была под гипнозом. — Моя маленькая смелая девочка, — он снова поцеловал её в шею, придерживая за бёдра, прижимая её задницу к своему паху. — Витя, нас увидят… — Маша попыталась сделать шаг вперёд, но он пригвоздил её. — Я бы трахнул тебя… — хищно улыбнулся он. — Ты бы не смогла ходить неделю, и, видит Бог, я не шучу. — Витя… — из её губ вырвался тихий стон, а голова упала ему на плечо. — Она не стонет так, как ты, — вдруг бросил он, хватая её за шею. Удар. Эти слова прозвучали как пощёчина — отрезвляющая и болезненная. Маша воспользовалась слабостью и вырвалась. — Не прикасайся больше ко мне! — рявкнула она, готовая бросить в него всё, что попадётся под руку. — Ты врёшь сама себе. Не надоело? — прыснул он, отходя назад. — А ты? Эта девушка — моя копия в юности. Неужели случайность, м? — Антипова с вызовом посмотрела на него. — Нет, не случайность, — ухмыльнулся Витя. — Я хочу видеть твоё лицо, когда кончаю. — Как ты можешь? Как можно быть таким чудовищем? — Ты всегда это знала. — Пожалуй, это всё моя вина. Особенно контакт с тобой, — брезгливо покосилась на него Маша, открывая дверь балкона. — А вот она где! — восторженный голос Космоса раздался у двери. Маша натянула улыбку и смахнула слёзы, заставляя себя опомниться. Понять: кто есть кто. И кто она. — Да я курила там, — замешкалась Маша, расправляя невидимые складки на платье. — А я думал, лук резала, — друг положил руку ей на плечо, заглядывая в лицо. — Брось, Космос. Пойдём, лучше нальёшь мне, — улыбнулась Маша, возвращаясь в зал. Костя смеялся о чём-то с Викой. Почти никто не заметил их отсутствия — кроме, видимо, той самой девицы, которая прожигала Антипову взглядом. Праздник продолжался. Все вокруг обменивались подарками, а Антипова укачивала на руках малыша. Тот мирно сопел, иногда морща во сне курносый нос. — Тебе идут дети, — прошептал мужской голос сзади. — Правда? — улыбнулась Маша, разворачиваясь к мужу. Блондин кивнул, нежно проводя рукой по её лицу. Трепетно и с такой нежностью, что сердце билось где-то в районе живота. — Давай уедем? — неожиданно для самой себя пролепетала Маша. — Что? — изумился парень. — Ну, ты же сам говорил, что родители нас в Петербург звали. — Да как-то неожиданно… — начал Соколовский, слегка смутившись, а затем выровнялся и заглянул ей в лицо, словно видит впервые. — Я хочу отдохнуть от этой московской суеты, — Маша изобразила усталость на лице, словно одно упоминание этого города заставляло её уставать. — Хорошо, — кивнул блондин, поцеловав жену в лоб. — Завтра позвоню родителям. — Спасибо, — кивнула Маша. Девушка развернулась, возвращая малыша родительнице, и села за стол, вслушиваясь в занятную беседу. — А он потом провалился под лёд, стоит, кричит: “Помогите, пацаны! Помогите!” — эмоционально рассказывал Космос, привычно жестикулируя руками. — В итоге вытащил его Фила, а ботинки так в воде и остались. — Какой ужас, — смеясь, ответила Маша, отпивая из стакана. — А вы с ребятами давно знакомы? — брюнетка, что сидела напротив, очень даже недобро взглянула на Антипову, ближе подвинувшись к своему спутнику. Который, впрочем, отнюдь не интересовался девушкой рядом, допивая уже второй стакан за то время, что Маша сидела за столом. — Саша — мой брат, — улыбнулась вежливо Маша. — А с ребятами — с малечку ещё. — Как интересно, — захлопала ресничками девушка. — А мы вот с Витюшей неделю назад познакомились, и с самого первого взгляда я поняла, что это судьба… Маша хохотнула в стакан, а Космос рядом ткнул её в бок. — А вас зовут… — Юлия. — Мария, — кивнула Антипова. — И кем же вы работаете? — Я… — начала было девица, но Пчёлкин её опередил. — Она уволилась, — Витя волком уставился на девушку, прожигая дырку в переносице. — Как интересно… — вздохнула Маша, услышав смешок возле своего уха. Космос, который весь покраснел от смеха, как ни крути, вынужден был его сдерживать. Самойлова сидела рядом, что-то изредка шепча ему на ухо. Стало скучно. Шампанское рядом с её рукой кончилось, и стакан опустел. Люди стали тише, даже «Голубой огонёк» шёл по телевизору без звука. Антипова почувствовала руку мужа на бедре и лениво повернула к нему голову. — Поедем? — спросил тот. — Да, — кивнула Маша, сжав его ладонь. Девушка попрощалась только с хозяевами дома, Космосом и Викой, которая одним лишь взглядом тонко намекнула, что домой не вернётся. Маша лишь улыбнулась, скосив на Холмогорова строгий материнский взгляд. На улице в это время было спокойно. Небо перестало реветь и переливаться красками, а люди мирно сидели по домам. Почти трезвый Костя сел за руль, аккуратно ведя машину, не превышая скорости. Спину он всегда держал ровно, а обе руки крепко держал на руле. Антипова рассматривала его как экспонат за стеклом в музее, словно видит впервые. Ей нравилось, когда его русые брови ползли к переносице, когда он злился, или как он тихо ругался сквозь зубы, считая маты невежеством и хамством. Такой правильный и честный. — Что такое, Маш? — когда они остановились на светофоре, Костя уставился на жену с интересом. — Смотрю и думаю, за что ты мне такой, — тянет Маша, растягиваясь на сиденье авто. — Какой? — вздёрнул бровь блондин. — Красивый, — проговорила Маша томным, сладким голосом. — Умный, смелый, добрый… — Ты пьяная в стельку, Соколовская! — с укором, но скорее безобидным, прокомментировал Костя, сворачивая на перекрёстке. — И что? Стыдно тебе за жену? — Нет. — Ну так терпи! — девушка слегка пнула мужа плечом, чувствуя, насколько в салоне машины жарко. Как она оказалась в постели, Маша не помнила. Оставалось только догадываться, что Костя донёс её на руках, раздел и уложил спать, накрыв огромным одеялом. Голова гудела, мысли путались, она почти не соображала, что делает. Хотелось пить так, будто из неё выжали всю влагу. Маша повернула голову, но ни бутылки с водой, ни даже вазы под рукой не обнаружила. С тяжёлым вздохом она поднялась с кровати, прошлёпала босыми ступнями по прохладному паркету и добралась до кухни. Первый глоток воды оказался почти спасением — редкий случай, когда вода оказывалась вкуснее любого вина. По голой коже пробежал холодок. Стоять на кухне в одном белье оказалось до смешного холодно, и Маша поспешила обратно спрятаться под одеяло, зарывшись в него с головой. Но разум быстро напомнил, что замораживать себя насмерть — идея так себе. Она юркнула в шкаф, схватила первую попавшуюся футболку и натянула её на себя. Футболка оказалась лёгкой, и длины ей не хватало, но в данный момент это было лучше, чем ничего. Кивнув самой себе, Маша снова нырнула под одеяло. Минут через пять, когда сон снова начал затягивать её в тёплую, воронкообразную дрёму, в комнату вошёл Костя. Маша улыбнулась, не открывая глаз, ловя знакомый запах. Табак, дерево и что-то тёплое, чуть сладковатое — фрукт или ягода. Странно. Соколовский не курил, да и древесным он тоже не пах. Даже сквозь сон она поняла, чей это был запах, и, будто загипнотизированная, прошептала: — Витя? Ответа не последовало. Лишь рука, которая гладила её по животу, внезапно застыла. — Я люблю тебя, — продолжила Антипова, решив, что молчание — это ожидание её слов. Сон накрыл её плотным, сладким дурманом, и дальше она уже ничего не помнила. Хуже всего будет потом. Когда она поймёт, что в постели был совсем другой человек.

***

Маша напевала какую-то незамысловатую песню, которая доносилась из радио, шурша вещами в комнате. Сердце приятно трепетало, заставляя ноги подкашиваться. — Чёртов чемодан! — рявкнула Маша, пнув ногой ни в чём не повинную поклажу, которая априори не вместила бы в себя столько вещей, сколько Маша уже битый час пыталась туда напихать. Уму непостижимо. Самолёт через час, а Антипова была не в состоянии даже закрыть этот чёртов багаж! — Зря ты это, — жуя жвачку, протянула Вика, падая на кровать. — Кто знает, — закатила глаза Маша, когда наконец щёлкнул замок и чемодан закрылся. — Говорят, Витя взял бизнес Майора, и теперь вся Москва под ним будет, — дёрнула щекой Вика, поведав новость из сплетен. — Говорят, кур доят! — рявкнула Антипова. — Да что ты заладила-то! — не выдержала Вика, вскакивая с кровати. — С ним тебе бы пахать не пришлось, а потом по ночам конспекты строчить до полуночи и спать по четыре часа. Нельзя жить так, как не нравится, и любить другого! — Не смей! Не смей учить меня жизни. Я достаточно дерьма в жизни поела не для того, чтобы сейчас белой салфеткой вытираться. — Ты разрушишь жизнь себе и Соколовскому, ты понимаешь это? — Я не держу его, — её плечи опали, и слёзы покатились по лицу. — Это жестоко! — Не говори мне о жестокости, — зло протянула Маша, вскинув подбородок. — Ты не знаешь, какого это. Маша часто мечтала переехать. Вот так — просто. Без лишних мыслей или опасений. Держа в руках билет, она следила за каждой снежинкой, попадающей на окно авто, и становилось так одиноко и грустно. Кто бы мог подумать, что из родной Москвы — такой любимой и яркой — она будет уезжать в долгожданный Питер. Она рисовала его, закрыв глаза, представляя, куда можно пойти и что посмотреть в городе творчества и романтики. Город белых ночей. Костя рядом держал её за руку. Он был олицетворением своего родного города. Он словно говорил стихами, музицировал на фортепиано и играл в театре. Был почти чистым, почти святым. Маша держала его за руку, пока он прощался с уже полюбившимся городом, а сама не смотрела в окно — боялась заплакать. Как тогда, в маминой квартире; как на балконе с лучшим другом и подругой, раскуривая одну сигарету на троих. Это было единственно правильным решением. Она слишком много наделала ошибок в этой жизни, и давно пора начать новую. Москва под этим снегом становилась невероятно красивой, почти мягкой. Почти доброй. Словно умоляла: «останешься?» Маша не отвечала. У неё внутри всё уже ревело — не от холода, от того, что время пришло. Сидя в самолёте, она впервые позволила себе выдохнуть. Руки дрожали так, будто держали не ремень безопасности, а собственную судьбу. В иллюминаторе размывался серый свет, а по потолку тихо проходил гул запускающихся двигателей. Этот звук всегда казался ей чем-то вроде похоронного колокола и колыбельной одновременно. Она сунула руку в карман пальто, нащупала маленькую цепочку — ту самую, подаренную им. Тёплый металл врезался в ладонь, как память, которая отказывается уходить. Пальцы свело — будто сопротивлялись. Но она встала, пошла по узкому проходу к мусорному баку у хвоста самолёта. Ноги будто ватные: сердце с каждым шагом било по рёбрам так, что можно было подумать, что это двигатель ревёт внутри неё. Она смотрела на цепочку долго. Слишком долго. И в эту секунду всё вокруг будто выцвело: свет стал холоднее, разговоры пассажиров — тише. Маша открыла пальцы. Цепочка упала в контейнер почти беззвучно. Но внутри неё что-то рухнуло — громко, яростно, с треском.  Вернувшись на место, она закрыла глаза, прижала лоб к холодному стеклу и позволила себе одну роскошь — одну-единственную слезу. Не истеричную, не отчаянную. Тихую. Как будто ставящую точку. Самолёт пошёл на взлёт. Маша глубоко вдохнула и почувствовала то самое чувство, которое редко случается у людей: когда минута становится дверью. И ты шагнул. И дороги назад больше нет.