Глава 21

В дневное время движение в больнице чаще всего было медленным. Люди были те же — с ангиной или гриппом. Всё изменилось сегодня, когда по радио передали новость о перевернутом автобусе с детьми, возвращающимися из школы. Девушка натянула на лицо маску на ходу. Времени разгуливать не было, особенно когда в больницу привезли пострадавших детей. Она бежала вдоль коридора, сердце вылетело из груди, не позволяя остановиться. — Антипова, бегом вниз! — рявкнул кто-то сбоку, замечая Машу. Девушка еле заметно кивнула, перебирая ногами по ступенькам, ведущим в коридор. Здесь не место мыслям — ситуация накалялась с каждой секундой. Маша увидела несколько каталок внизу. Дети кричали, держались за окровавленные конечности, головы. У неё внутри всё замерло. Взгляд метнулся вправо, где мальчик лет шести лежал на коричневом диване, придерживаясь за голову. Маша упала перед ним на колени, медленно дотрагиваясь к ноге. — Ты как? Он не ответил, лишь прохрипел что-то явно осевшим голосом. — Покажи мне, где болит? — она ласково попыталась его приподнять. Мальчик закричал сквозь зубы, показывая, что ему чертовски больно двигаться. Маша понимающе кивнула, оглянувшись вокруг. Все кричали, привозили новых детей, которых не получалось разместить физически. Всё вокруг было похоже на апокалипсис. Маша поняла, что просить о помощи бессмысленно — её никто не услышит. Тогда по какой чёртовой причине этот мальчик лежал тут один? Времени думать не было, она аккуратно подняла мальчишку на руки, расспрашивая у него хотя бы имя. — Андрей Макеев я, — выдавил из себя малец, когда Антипова поднималась с ним по лестнице. — Всё будет хорошо, Андрей Макеев, — заверила девушка, открывая двери своего кабинета. — Вот тут побудь, а я сбегаю за твоей медицинской картой. Антипова снова сорвалась на бег. У регистратуры собралась толпа, которая вела к выходу. И вот тогда она по-настоящему запаниковала. Это была та липкая и мерзкая паника, которая заставляла внутренности сжиматься. Девушка просочилась сквозь толпу, с трудом получая в спину тонну оскорблений и матов. Она могла поклясться, что люди даже не удосужились понять, что она чёртов врач, а не пациент. — Андрей Макеев, 1988 год, найди мне его карту срочно! — протараторила Маша. Аксенова, сидящая в регистратуре, явно не была довольна тоном, которым Маша к ней обращалась, а именно поэтому, послав убийственный взгляд, всё же удосужилась подняться с кресла. Антипова выхватила документ из рук женщины, возвращаясь в кабинет. Кушетка, на которой лежал мальчик, была в крови. У него началось кровотечение. — Андрюш, — мягко начала Маша, стягивая с мальчика куртку. — Как зовут твоих родителей? — У меня нет родителей, я с бабушкой живу, — кряхтя, ответил Андрей. Маша замотала головой. Расспрашивать ребёнка о том, помнит ли он номер бабушки наизусть, было больше чем бесполезно. Вряд ли шестилетний ребёнок вспомнит хоть что-то. Мальчик тихо застонал. Звук был таким слабым, что сердце Маши дрогнуло, словно его тронули ледяным пальцем. Она метнулась к шкафчику, вытащила бинты, аптечный набор, чьи-то оставленные таблетки, которые никому не нужны. Её руки дрожали, но не от страха — от отчаянной, безумной необходимости сделать хоть что-то. Хоть что-то, что удержит его здесь, на этом тонком мостике между больницей и жизнью. — Потерпи, малыш… — выдохнула она, даже не замечая, как у неё хрипит голос. Она зажала рану, стараясь понять, где его тело ещё слушается, а где давно уже говорит своим последним языком. Бинт сразу пропитался, потёк тёплый, вязкий поток — кровавый песок, ускользающий сквозь пальцы. — Чёрт… чёрт… да что же вы… — выдохнула она в пустоту, будто спорила с самой судьбой. Коридор за дверью гремел криками, стуком металлических катушек, чьими-то командами. Больница жила своей бурей — и в этой буре Маша пыталась выстроить тихий остров, где мальчик может выжить. Она подносила его лицо к свету. Щёки уже теряли цвет. Глаза мутнели, становясь дымными, как вода под мостом Ломоносова. Маша опустилась на колени, подперев ладонями его голову. — Слышишь меня? — она почти касалась своим лбом его лба. — Сейчас… сейчас я кого-нибудь приведу, просто дыши. Она выскочила в коридор. Крики. Падение каталок. На секунду — никого. Потом лавина людей. — Где Лев Анатольевич? — Маша схватила за руку первого попавшегося врача, который в испуге сам не понимал, куда бежал и что вообще происходило. — Он на операции, там ребёнок при смерти. — Сколько ещё детей в очереди? — Половину уже увезли, а вторая — кто в кабинетах, кто на операции. — У меня в кабинете Андрей Макеев, шесть лет, с раной резаной, боюсь, у него в боку кусок стекла, а ещё, судя по крови, задеты важные органы, — выдохнув, ответила Маша, придерживая коллегу за руку. — Соколовская, вези либо сама, либо жди машину. Лев Анатольевич будет свободен через часов пять максимум, — Артём, врач-педиатр, её полный коллега, даже снял очки, рассеянно уставившись на девушку. — Блять, блять, блять! — рявкнула Маша, хватаясь за голову. Хотелось ударить себя, чтобы шестерёнки в голове заработали быстрее, чтобы она нашла чёртов выход. — У меня нет этих часов, ну нет у меня! Парень рядом лишь болезненно на неё взглянул, замотав головой. А что он мог? Антипова чувствовала, как плечи опали, и почувствовала тяжелейший груз, словно кто-то сверху скинул на неё мешки с песком, заставляя держать голову прямо. Маша вернулась в кабинет. Андрей придерживал себя за бок, разложившись на кушетке. Маша метнулась к столу, переворачивая страницы медицинской карточки. — Бабуле сколько лет? — Семьдесят два, — буркнул Макеев, без надежды в голосе. Маша напряглась. Ей удалось найти номер телефона, и она без перестану стала звонить, раз за разом вздрагивая, когда появлялся хоть малейший звук. Кто-то наконец поднял трубку, и Маша выдохнула. — Здравствуйте, Макеева Ирина Васильевна? Вас беспокоит больница номер двенадцать, та, которая на окружной. Ваш внук попал в автобусную аварию. Вам срочно нужно приехать, слышите? — Что? — раздался испуганный голос. — Как же так? — Вам срочно нужно приехать, вы слышите меня? — паниковала Антипова, поглядывая на паренька. — Как же я приеду, дочь? У меня ни машины, а до окружной мне часа два добираться! — Диктуйте адрес, я вызову такси. Антипова чувствовала, как сильно дрожали её руки, даже не слушались, заставляя её судорожно водить пальцами по поверхности. Антипова не могла ничего. Абсолютно. Единственное, что она сделала, — это вколола ребёнку обезболивающее и перевязала кровоточащую рану, пока тот задыхался в попытках ровно выдохнуть. Девушка снова вышла в коридор, хватая на ходу санитаров. — Места освободились какие-то? У меня раненый мальчик в кабинете лежит. — Соколовская, я что тебе, блять, главврач? — Гореть тебе в аду, — с сарказмом бросила Антипова, но ни один мускул на её лице не дрогнул. Она всё так же усердно обзванивала детские больницы, раз за разом сдерживая себя от тонны матерных выражений, которые рвались наружу всякий раз, когда кто-то на том конце не удосуживался отвечать чётко и ясно. Чёрт бы её побрал, когда она решила работать в детской больнице. Когда после последней попытки трубку не подняли вовсе, она, что есть силы, ударила по столу, напугав малого, который безутешно лежал на кушетке, почти не двигаясь. И мысль, которая пронеслась в её голове, показалась поначалу чужой, затем дикой, а затем неизбежной. Она набрала номер, который знала наизусть, номер, который теперь отпечатался на корке головного мозга. — Алло, Витя, слушай, у меня к тебе огромная просьба: можешь, пожалуйста, врача из Москвы ко мне срочно отправить? У меня ребёнок маленький, — Маша задыхалась, нервно водя взглядом по кабинету. — Витюша в душе, ему всё это передать? — слащавый, как конфета, голос мягко и вкрадчиво пролепетал его имя, как будто повторяла это много-много раз. — Я… — Антипова чувствовала, как её сердце проваливается в желудок, как становится тяжело дышать. Словно вот-вот — и она потеряет возможность дышать, забудет, как это делается. — Простите, я номером ошиблась, не беспокойтесь. Девушка откинулась на спинку кресла, хватая ртом воздух. Чёрт. Чёрт. Чёрт. Она сжала кулаки, больно пробивая кожу ногтями. — Пиздец! — крикнула она, бросая в стену телефон. Малец на кушетке дёрнулся, а затем болезненно застонал. Маша тут же подхватилась, склоняясь над ним. — Мне дышать тяжело, очень в спине болит… Сердце бухнуло о рёбра — это ощутилось как болезненный удар в солнечное сплетение. — Так, — сосредоточилась она, помогая ему подняться. — Вот здесь болит? — девушка нажала на ключицу и вздрогнула, когда мальчишка вскрикнул. Она прижала руку ко рту, не позволяя себе кричать. Не позволяя себе эмоционально выдохнуть, не подавая вида, что она что-то подозревает. Маша вскочила на ноги, выходя в коридор. — У мальчика в кабинете подозрение на разрыв селезёнки, ему срочно нужна операция! — Антипова распахнула двери прибывших только что врачей, которые о чём-то совещались. — Соколовская, покиньте помещение! — рявкнул седой мужчина, не вставая со своего места. — Его нужно оперировать сейчас, приедет его бабушка, возможно, понадобится переливание крови. У него ранение, возможно, задеты важные органы, услышьте меня, пожалуйста! — Так… — один из хирургов, которого явно вырвали из заслуженного отдыха, спохватился, буквально вынося Машу из кабинета. Девушка не успела даже пискнуть. Мужчина был внушительных размеров и имел какое-никакое преимущество. — Ты хоть знаешь, чьи дети поступили сюда с тяжёлыми травмами? — шипел он сквозь зубы. — Да плевать мне, чьи это дети, — вырвалась из его цепкой хватки девушка. — Если уж на то пошло, вы даже не хотите представить, кто мой брат. Саша Белый, слышали? Мужчина нахмурился, прикрывая глаза, заставляя себя о чём-то вспоминать. Маша была с вероятностью сто процентов уверена, что даже в Петербурге каждая собака знала, кто такой Саша Белый. В любом случае Маша стала здесь работать только из-за его связей. — Вези его в третью, я договорюсь, — бросил хирург. — Ему нельзя даже двигаться при разрыве селезёнки, его оперируют здесь. Сейчас же! — Я поговорю. Маша еле заметно кивнула, спускаясь вниз. — Кать, приезжала ли Макеева Ирина Васильевна? — упёрлась в стену Маша, переводя дыхание. — Я здесь, доктор! — воскликнул женский голос сзади. — Пойдёмте со мной, вам нужно сдать кровь. У Андрея есть ещё родственники? — Сестра старшая, да, она в Вашингтоне живёт уже давно, — мотала головой старушка. — Что с Андрюшей? — Всё будет хорошо, его прооперируют, я вам клянусь, — Маша придерживала старушку за руку, поднимаясь с ней по лестнице. — Соколовская, малец где? — В моём кабинете! — крикнула Антипова вслед хирургам, которые мчались по коридору с носилками. — Что с Андрюшей? — голос бабушки дрожал. — Всё будет хорошо, я вам клянусь, слышите? — Антипова заглянула бабуле в глаза, отмечая, что та была очень похожа на мальчика. Такие же карие, почти чёрные глаза и каштановые кудри. — Какая у вас группа крови? — Вторая положительная. — А у Андрея? — Третья положительная! — И у меня, — её глаза нервно забегали по пространству вокруг. Девушка предложила бабуле переждать операцию в её кабинете, а сама рванула в кабинет сдачи крови. Мальчику может понадобиться кровь. Его увезли на операцию. Ему могут помочь. Ему обязаны помочь. Девушка чувствовала, как даже в сидячем положении у неё кружится голова. Знакомая медсестра что-то щебетала на фоне. Слабость хлынула ударной волной, и эта слабость была ни кстати сейчас. Девушка опустила голову на собственные руки, пока всё вокруг утихло и она могла позволить себе побыть в тишине, иначе она рухнет заживо и вряд ли проснётся до завтра. Чёртов передоз усталости. После пятнадцати минут имитированного «отдыха» девушка наконец поднялась на ноги. Из коридора не было ничего слышно, словно кто-то набросил вакуум на чёртову больницу. Она чувствовала, как её странно мутит, не так, как обычно, и, списав всё на усталость после сдачи крови, побрела в свой кабинет. Старушка, про которую Маша уже успела забыть, сидела одна в кресле, протирая очки краем зелёного свитера. Антипова собрала волосы в пучок, заставляя себя сосредоточиться, и, поправив одежду и медицинский халат, села за своё рабочее место. — Андрюша в школу не хотел сегодня идти, это я его заставила, — вдруг раздалось томно в тишине, Антипова даже дёрнулась. — Я постараюсь сделать всё возможное, чтобы помочь ему, слышите? — Маша схватила бабушку за руку, чувствуя шероховатость её кожи. — Андрей сильный мальчик, я верю, что всё будет хорошо. Вы тоже верьте. — Ты хорошая, дочь, — ласково проговорила Ирина Васильевна сухими губами. — Только вот жизнь у тебя неспокойная… — Что есть, то есть, — поджала губы Маша. Старушка замотала головой, переворачивая ладонь девушки тыльной стороной вниз. — Вот у тебя сильная линия любви, — Маша почувствовала, как бабуля провела пальцем по её руке. — Одного можешь любить, — затем старушка нахмурилась, сдавливая кожу у запястья. — Ребёночка ты ждёшь? Бум. Пелена перед глазами, словно кто-то бросил за шиворот гранату. И её разорвало на мелкие кусочки. Маша дёрнулась, пряча руку в карман. — Исключено, — хмуро пробормотала она, вставая к крану в углу кабинета. — Я полжизни людям гадаю, редко когда ошибаюсь, а ты как открытая книга… — Я… — Маша упёрлась головой в стену, уговаривая себя не нервничать, не кричать, не психовать. — Я не хочу ребёнка. — Это почему же? —, кажется, всерьёз не понимала Ирина Васильевна. — Потому что этот ребёнок от нелюбимого человека, — бросила девушка, вспоминая о Косте. И вот те самые слова. За несколько лет Антипова впервые произнесла это вслух, впервые призналась себе. Позволила себе признаться — и это было до ужаса болезненным. Девушка зажмурилась, стараясь не заплакать, и одновременно прокрутила в голове факт, что задержка длилась уже чёртовы две недели. И почти столько же дней назад она кончала с его именем на губах, и ровно тогда они не предохранялись. Маша подумала, что, возможно, это и есть конец, что, возможно, это и есть точка невозврата. И это было похоже на смерть. Она почувствовала тупую боль в груди, слёзы, горячие, как лава, стекали по её щекам, но она держала руки под проточным кипятком. Из небольшого умывальника шёл пар, как из-под кипящего чайника, но Маша не чувствовала боли — лишь удовольствие. Кожу приятно щипало, а мысли словно уходили на второй план, словно её чувства становились приоритетом. Девушка громко выдохнула, выключая горячую воду, снова окунаясь в ледяную реальность. Беременность исключена. Это было почти невозможным — с её состоянием здоровья и новым образом жизни. Маша часто задумывалась: с чего начинается наркотическая зависимость? То есть человек просто-напросто не может слезть с наркоты, каждый день впихивая в себя дозу? В её случае всё ощущалось иначе, острее, приятнее. После секса с Пчёлкиным в том номере она разделила свою жизнь на «до» и «после», чувствуя себя мерзко, с засосами по всему телу, его запахом и следами пальцев на бледной коже. Он оставил лишь записку в тот день — лишь одну записку. Маша не жалела, что переспала с ним. Нет. Это было нечто другое. Это было болезненно принимать, но это было правдой. Она изменила мужу. Изменила. Сознательно. Хотела. И хочет снова. На другом уровне она хочет, чтобы Пчёлкин был её. Хочет его рядом, скучает, и она так от этого устала. Казалось, что он — единственный человек на планете, который может сделать ей лучше одним взглядом, одним присутствием. Её человек. Среди миллиардов других он был её человеком. Маша заодно и умыла лицо, приводя чувства в порядок. Андрея будут оперировать часов пять, и за эти пять часов Маша как минимум должна оставаться в рассудке.

***

Это была уже четвёртая чашка кофе. Или уже какая? Маша сбилась со счёта. За окном уже расцветал рассвет, а она не сомкнула глаз даже на минуту. Телефон обрывали близкие, но Антипова специально не брала трубку. У неё больше не было слов. Несколько часов назад ребёнка, который умирал в её палате, прооперировали, и Маша уже подумала, что у него появился чёртов шанс. Но из операционной вышел насупившийся хирург и бросил одну фразу: — Не удалось спасти. Маша смотрела, как её мир взрывается позади, ведь несколько часов назад она думала, что хуже уже быть не может. Но жизнь была бы не жизнью, если бы не перестала насиловать её всухую. Антипова хотела перестать существовать. — Поезжайте домой, Мария, — строгий, но тёплый голос главврача раздался над её головой. — Вы бы ничем не помогли этому малышу. Антипова лишь горько усмехнулась, открывая окно, садясь на подоконник. Всего один шаг — и все её мучения кончатся. Здесь и сейчас. Без борьбы, крови и слёз. Ведь она просто устала бороться. Сигарета тлела между пальцев, и Антипова почувствовала странное покалывание внизу живота. Блять. Она отбросила сигарету куда-то вниз, не заботясь о проходящих, и с треском открыла окно. Кабинет гинеколога находился этажом выше. Девушка забрала свою сумочку, пальто и побрела по коридору. Она больше не слышала голосов — её наверняка кто-то пытался окликнуть, но ей было слишком плевать. Три стука — и дверь со скрипом открыли. — Соколовская? — изумилась врач. — Мне нужно проверить, не беременна ли я… — пробормотала Антипова, неловко переминая пальцами, словно просила о чём-то запретном. — Конечно… — кивнула Лера, предлагая ей пройти. Маша прошла за занавеску, снимая с себя джинсы и трусы. Свитер доставал ей до бёдер, и она неловко потянула его вниз. Что за чёртово волнение? Она с дрожью в ногах легла на кушетку, раздвинув ноги. Лера натянула маску, надела перчатки, склонившись. Долго молчала, дотрагиваясь стёклышком, раздвигая половые губы. Маша поёжилась, а врач отодвинулась, выдохнув. — Две недели, — кивнула девушка. Это было похоже на оглушающий удар. Она чувствовала, как слёзы стекают по её лицу, и в считаные секунды девушка оделась, покидая кабинет. Рыдая, Антипова выскочила из больницы, запрыгивая в машину. — Сука! — удар по рулю. — Сука, сука, сука! — кричала она в салоне авто, умываясь слезами. Бумеранг всегда возвращается — ей придётся заплатить за то, что она сделала. Именно так Маша воспринимала эту беременность. Она была беременна от Пчёлкина. Может, для некоторых людей беременность — счастье, а для Маши это был болезненный удар ниже пояса, который заставлял упасть на землю, закрывая лицо руками. Маша ехала по почти пустой дороге, зная путь домой наизусть. Наверняка Костя уже ушёл на работу, в квартире наверняка было пусто и тихо. И это сейчас было до ужаса необходимо — по крайней мере, чтобы всё обдумать. Она не заметила, как оказалась в лифте, не помнила, закрыла ли машину. Сил не было от слова совсем. Она скинула с себя одежду, оставаясь в одном лишь белье, и, раскинув одеяло на идеально заправленной постели, легла. Она закусывала костяшки пальцев, подавляя крики. Очень хотелось вскочить с кровати, позвонить кому нужно, чтобы тот всунул в руку маленький пакетик, в котором рассыпался белый порошок, который за считанные секунды растворял реальность вокруг, давая возможность чувствовать себя по-другому. Мозг на короткое время ощущает ясность, энергию, эйфорию, будто усталость отменили приказом. Мысли бегут быстрее, страхи отступают, тело кажется сильным и неуязвимым. Сердце ускоряется, давление растёт, сон и аппетит исчезают, время теряет форму. Мысли вязнут, распадаются, и между ними — пустота, липкая и холодная. Наркотики играли с ней в игру, и Маша послушно принимала правила этой игры, вдыхая новую дорожку. И это было бы легче принять, но в ней был ребёнок. Маленький сосуд из клеток, но он был её. Антипова заставила себя уснуть, выпив перед этим снотворного, дабы поспать как минимум несколько часов. В квартире было почему-то холодно и так страшно… одной.

***

Маша заметила странное явление, происходящее в её собственной квартире. И это можно было бы привязать к какой-то паранормальщине или чертовщине, но, мать вашу, она была в рассудке. А переставать верить в свой рассудок она начала ровно тогда, когда заметила, что стаканы, которые были на левой полке, сегодня лежали на правой. Она точно помнила, как всегда рука тянулась влево, дабы достать оттуда стакан, но сегодня она открыла дверцу шкафчика — и там лежали тарелки. Она громко фыркнула, наливая себе воды из-под крана. В душе шумела вода. Костя вернулся с ночной, разбудив её громким матом, и он явно был чем-то разочарован. Девушка заварила себе кофе, открыв окно нараспашку, и, подогнув одну ногу под себя, смотрела какой-то выпуск срочных новостей. Обычное утро, не так ли? Она даже попыталась всунуть в себя еду, но только от одного запаха её выворачивало наружу. — Встала? — недовольный голос мужа раздался позади. — Ага, — буркнула себе под нос Антипова. Соколовский подошёл к плите, недовольно фыркая, отбрасывая пустую кастрюлю. — Поесть не могла приготовить? — Я на смене была, точно так же, как и ты, — усмехнулась краешком губ девушка, давая понять, что разговаривать всерьёз она не намерена. — Какого хера с тобой происходит, Маш? — Костя опёрся кулаками в стол, уставившись на неё исподлобья. — Что? — не отрывая взгляда от телевизора, спросила девушка. — Я задал тебе вопрос: что с тобой происходит? — повысил голос блондин, и пространство тут же превратилось в вязкий кисель. — Не надрывайся ты так, — Маша встала из-за стола, отбрасывая кружку в раковину. — Всё нормально со мной. — Нормально? — как горсть сена вспыхнул Костя. — Это ты называешь, мать вашу, нормальным? Ты посмотри, в кого ты превратилась! Как ты выглядишь, мать вашу, Антипова? Мы когда в последний раз трахались, а? Мне даже прикасаться к тебе противно. — Так шлюху себе сними, — расхохоталась девушка, натягивая на тело кофту с капюшоном. — Это твои границы, да? На что ты ещё способна, кроме того как кирять? Ты думала, я не узнаю? — А твои границы где? — окинув голову назад, хмыкнула Маша. — Вот это всё? — девушка обвела квартиру пальцем. — Я лучше со своими, с роднулями. Маша поняла, что Костя не понимает, о чём речь, и решила показать ему наглядно. Зажав одну ноздрю пальцем, она вдохнула воздух, хищно улыбаясь. — Нет, — замотал головой тот. — Да, — кивнула Маша, представляя, насколько сложно ему будет в это поверить. Любой бы не поверил. Она увидела, как его глаза вспыхнули, и он направился к ней быстрым шагом, и Маша уже смирилась с тем, что он захочет её ударить, как вдруг парень осёкся. Прижав ладонь ко рту, он скрылся в коридоре, натягивая на себя куртку и ботинки. А затем дверь хлопнула, оставляя в квартире сквозняк. Маша зарылась лицом в воротник кофты, которая когда-то была ей по размеру, но сейчас она в ней тонула. На фоне играла какая-то весёлая песня, но Маша практически ничего не слышала. Её словно накрыли куполом, который заглушил все чувства. Она взглянула через окно, а там шёл снег. А странно ведь — несколько минут назад там шёл дождь. Она дотронулась к своему идеально плоскому животу, лёжа на диване в позе эмбриона. Она подумала, что если сильно-сильно завернуться в клубок, её будто не станет. А что если у ребёнка будут его глаза? Вдруг это будет мальчик, и он будет точно так же усмехаться и смотреть исподлобья? Маша даже не могла закричать или разозлиться от разочарования, когда поняла это. В ней было столько ярости, что казалось — она вот-вот расколотит стену собственными руками. У этого ребёнка точно будут его глаза. Антипова скатилась с дивана, одним лишь движением сметая со стола всё, что там лежало. Её любимая ваза с треском разбилась о пол, другие стеклянные предметы разлетелись в разные стороны. У неё, видимо, было отдельным клише в ярости разбивать всё, что попадётся под руку. Она почувствовала, как была ничем. Вот какого оно — быть просто телом. Лёжа на полу, в компании разбитых осколков, она поняла, как превратилась в ничто.