Глава 22

Антипова чувствовала, как её тошнило. Было физически тяжело смотреть в иллюминатор: головокружение, вперемешку с тошнотой, поселяло в груди чувство страха. Девушка перебирала на пальце кольцо — то самое, которое несколько лет назад с улыбкой принимала, клялась, что в горе и в радости, в богатстве и бедности. Чёртов идиотизм. Маша, не выдержав, всё-таки удалилась в уборную, всем сердцем ненавидя тесные и громкие туалеты в самолётах. Девушка умылась ледяной водой; слегка взбодрившись, она вернулась на место, открывая «Преступление и наказание». Руки слегка подрагивали в привычном для тела треморе, и безумно клонило в сон. Маша хмурилась, пытаясь чётче вглядываться в текст и некоторые строчки перечитывать по несколько раз, но так и не смогла сосредоточиться. Самолёт приземлился в Шереметьево около шести часов вечера. Рейс задержали ещё в Петербурге, и ярость растекалась по венам, словно сумасшедшая. Девушка натянула улыбку, заметив в толпе огненную макушку. — Я так скучала, — раскинула руки Вика, прижимая девушку в крепкие объятия. — И я, — кивнула ей в плечо Маша. Из-за спины подруги показался запыхавшийся Космос, который, судя по виду, бежал внутрь здания аэропорта. — Не говори, что вы… — испуганно вытаращилась на подругу Антипова. — Мы вместе, — поспешила сообщить Самойлова и, в довесок, схватила Космоса за руку. — Ужас, — замотала головой Антипова, но голос её звучал беззлобно. Она прижала Космоса к себе, но всё равно получилось как-то отстранённо. Не так, как раньше. Космос лишь деланно фыркнул, тоже без злобы. В его машине Антипову снова затошнило. Внутри пахло знакомым одеколоном и смесью сигарет. Холмогоров одной рукой протянул девушке сигарету. Антипова уже было потянулась за любимым предметом, но тут же осеклась. — Бросила, что ль? — усмехнулся Холмогоров, смотря на неё через зеркало заднего вида. — Ага, — кинула Маша, отворачиваясь к окну. И кто бы что ни говорил, но Москва была хуже Питера. Там каждый день город жил полной грудью, всё выглядело абсолютно по-разному, по-уникальному; небо всегда затягивалось красивым закатом, температура менялась словно по настроению. Маша чувствовала себя лучше в Питере. Её слегка шатнуло, когда Космос резко затормозил, и Маша снова почувствовала дичайшую тошноту. Словно кто-то вывернул желудок наружу. — Кос, мне надо выйти, — Маша ухватилась за переднее сиденье, пытаясь держать себя в руках. — Что? — испуганно спросил Холмогоров, но было уже поздно. Антипова чувствовала, как желчь выходит через её рот. Люди, стоявшие в пробке, смотрели на неё так, словно она была чёртовым клоуном. — Чё уставилась, сука? — рявкнула Маша на мимо проезжавшую девушку, которая чуть шею не сломала, пытаясь разглядеть, что же всё-таки происходит. Последний рывок — и Антипова залезла обратно в машину, плюхаясь на сиденье. — Да что с тобой сегодня? — нахмурилась Вика, смотря на неё через зеркало заднего вида. — Отравилась чем-то, — отмахнулась девушка, отпивая глоток воды. Маша инстинктивно прижала руки к животу, несколько раз моргнув. Ну да, по ней совсем не заметно, что она чокнутая мамаша-первородка. Абсурд. Космос словно понял, что она чувствует, и сбавил скорость. Стал ехать мягче, аккуратнее. Девушка мысленно его поблагодарила. Картинки за окном раз за разом перемешивались; Маша не успевала уловить почти ни одной. Да и не старалась, наверное. Она лишь сомкнула глаза, давая себе секундную разгрузку, изредка кивая на очередную реплику друга за рулём. Чёртов отходняк. В квартиру они приехали минут через десять — Антипова сбилась со счёту. Она словила себя на том, что стала часто считать минуты, иногда даже специально, не поглядывая на часы. Это её… успокаивало. Создавало иллюзию безопасности, и она наконец могла что-то контролировать. Она с трудом затащила чемодан на верхний этаж, угрюмо отказавшись от помощи. Квартира встретила её приятным запахом — еды и чего-то домашнего. Кот выбежал из соседней комнаты, отираясь о подолы её брюк. — Бруно, — тепло пролепетала Антипова, хватая любимого пушистика на руки. — Какой здоровяк, — кривлялась девушка, прижимая к себе некогда совсем малюсенького котёнка, который сейчас весил как ребёнок. — Я ему не нравлюсь, видимо, — обиженно буркнул Космос, стягивая с себя пальто. — Кому ты вообще нравишься, — закатила глаза Маша, отпуская кота на пол. Девушка сняла пальто, повесив его на тот же крючок, что и всегда, и прошла вглубь квартиры. За её отсутствие внутри мало что поменялось — разве что атмосфера стала другой… Антипова вынула ключ из шкафа в прихожей и открыла свою комнату, которая, к слову, не изменилась нисколько. Маша скучающим взглядом обвела пространство, оставляя чемодан в углу. Её не покидало ощущение, что здесь было слишком пусто. Для двоих людей даже как-то слишком чисто. Антипова услышала споры, доносившиеся из кухни, и, взглянув на себя в зеркало, вышла. — А вы вместе не живёте? — девушка подогнула ногу и села на табурет, хватая из тарелки кусочек сыра. — Семейная жизнь — скукота, — пожал плечами Кос, протягивая ей бокал. — Я не пью, — отмахнулась девушка. — Так почему скукота-то? — Маш, тебе поговорить больше не о чём? — Вика свела брови к переносице, сосредоточившись на кусочке хлеба, на который наносила красную икру. — Да есть… в принципе. — Ну так об этом и поговорим, — сузив глаза, произнесла Самойлова. Маша делала вид, что ела, назойливо ковыряя салат в своей тарелке. От количества майонеза её снова начало подташнивать, и до дрожи в руках хотелось курить. Антипова задумалась, насколько её жизнь изменится за эти девять месяцев. Наверняка её разнесёт до размера бочки, начнутся гормональные качели, частая рвота, она станет куда более сентиментальной. Какой же всё-таки бред. Маша ещё не решила, будет ли оставлять малыша, но уже была в шаге от того, чтобы поехать и выбрать для ребёнка коляску. Какова вероятность, что это будет девочка? А какова — что мальчик? Чем будет заниматься дочь в будущем? Станет олимпийской чемпионкой или пойдёт учиться на врача? Сын, наверняка, займётся бизнесом или станет юристом. Чёртов. Чёртов. Чёртов бред. Маша молча ушла в свою комнату и с головой накрылась пледом, всё ещё пахнущим ею. Она считала в уме минуты, снова сбиваясь, возвращаясь к единице раз за разом. Антипова не понимала, что с ней происходит, но чувствовала — она сходит с ума. Неизвестная никому паника накрыла её тело, заставляя тяжело дышать, жадно ловить хоть глоток воздуха. Казалось, на грудь бросили тяжёлую гирю, и она медленно вдавливала её в постель. Дверь противно скрипнула, и внутрь вошла Вика. Лицо её было напряжено, а пальцы неловко переминались. — Маш, с тобой всё в порядке? — её голос слегка дрогнул. — Да, — это прозвучало скорее как вопрос, и девушка нехотя поднялась с кровати. — Ты похудела до невозможности, не пьёшь, не куришь, руки… — она направила взгляд на её ладони. — Они дрожат всё время. А ещё тебя стошнило два раза, и ты утверждаешь, что у тебя всё в порядке? — Вика… — предупредительно пробормотала Антипова. — Говори! — потребовала подруга. Антипова хмыкнула, оголяя руки. Вика прижала ладони к лицу, заглушая крик. Её бледные худые руки, начиная от запястий и заканчивая предплечьями, были в красных запёкшихся шрамах. Некоторые уже успели затянуться и слиться с кожей, но некоторые были совсем свежими. — Это началось полгода назад. Я стала принимать тяжёлые успокоительные, но в какой-то момент потеряла контроль. Я не знаю, возможно, я что-то перепутала или… — она подогнула ноги под себя, чувствуя, как дрожит всё тело. — В общем, я подсела и стала чувствовать себя в другой реальности, словно это и вовсе не я. Потом, после похорон тёти, я впервые попробовала кокаин, смешав его с коньяком, а затем изменила мужу под кайфом. С этого момента всё и случилось… — Ты стала употреблять? — предположила Вика. — Да, — кивнула Антипова, не смотря ей в лицо, — было слишком стыдно. — Сначала начала с лёгких, а затем не заметила, как стала торчать. Потом с моим телом начали происходить жуткие вещи. Знаешь, я просыпалась с жуткой болью, словно со мной что-то делали, пока я спала. А после я стала причинять боль самой себе. — Пиздец, — вкрадчиво протянула Самойлова, вытаращив глаза. — Сначала это был кипяток, но он мешал работе, поэтому я перешла на лезвия. Сначала просто попробовала, а затем не заметила, как стала получать от этого удовольствие, — слёзы медленно текли по её лицу, и Маша смотрела в одну точку за окном. — Но самое страшное — это то… — истерика накатывала новой волной. — То, что я беременна, Вик. — Подожди, что? — казалось, она не могла пребывать в большем шоке, но нет — всё до этого было лишь чёртовой прелюдией. — В тот день мы не предохранялись, — она зарылась руками в волосы с чувством, что хочет их вырвать. — Ребёнок от Кости — не так уж и плохо. — Это ребёнок Пчёлкина. — Стоп, что? — Вика встала с кровати, хватаясь за голову. — Я такая дура, — замотала головой девушка, задыхаясь от слёз. — Я чёртова идиотка! — Ну, это да, — кивнула рыжая вправо. — Как думаешь, с какой вероятностью малыш родится мёртвым? Вика шмыгнула носом, обнимая подругу за плечи. Они плакали в унисон, прижимаясь друг к другу. — Ты можешь попробовать, — серьёзно проговорила Самойлова, дотрагиваясь до её плеча. — Я врач, я знаю, какие бывают риски, — отрицательно замотала головой девушка. — Ты хочешь аборт? — нахмурилась рыжая, поглаживая подругу по волосам. — Мне очень страшно. Я чувствую себя так, словно каждое моё действие — это ошибка. — Ты Пчёлкину расскажешь? — Нет, — фыркнула Маша. — Мне нужно для начала разобраться с Костей. У нас в последнее время всё плохо. — Понимаю, — кивнула Самойлова. — Хочешь, посмотрим что-то вместе? А завтра утром обдумаешь всё ещё раз на холодную голову. — Хочу сладкого, — нахмурившись, буркнула Маша. — У меня нет ничего, я на диете, но могу сходить! — Я схожу, заодно мозги проветрю, — Маша быстро вскочила с кровати, но в проёме вдруг остановилась. — Крёстной-то пойдёшь? Я когда-то Космосу обещала, но… — Конечно, — улыбнулась Вика, склонив голову вправо. Маша кивнула и, улыбнувшись, вышла в коридор, наспех накидывая на себя верхнюю одежду и сапоги. У подъезда она задержалась на разговор с соседскими бабушками, которые то и дело были рады промыть всем кости, но в лицо всегда вежливо улыбались. Но вдруг их всех отвлекла машина, нервно паркующаяся у подъезда. Чёрный джип, тонированные окна — признак явно чего-то нехорошего. Антипова мазнула в ту сторону взглядом, прощаясь с соседками кивком, и пошла дальше, но, на её проклятое счастье, дверь машины внезапно открылась. Из неё вышел человек в чёрном пальто, таких же по цвету брюках, в чёрной рубашке и с фирменной усмешкой. Чёртов Пчёлкин. В её голове тут же проскочила мысль о том, что она может сделать вид, будто не заметила его, и проскочить со двора прочь, но вдруг тот окликнул её: — Мелочь. — Я, по-моему, просила не называть меня так, — нахмурилась Маша, делая несколько шагов к нему навстречу. — Да? Не припоминаю такого, — задумчиво посмотрел вверх Витя. — Целоваться будем? — Нет, — буркнула Маша, закатив глаза. — Ты что-то хотел? — Узнал, что ты в Москве. Захотел увидеть. Маша слегка дёрнула головой назад, искривив губы в перевёрнутой улыбке. — Круто. — Я рад, что ты под впечатлением, — кивнул Витя. Тишина повисла между ними густо, как сырой туман во дворе. Не неловкая — упрямая. Та, что не рассеивается, сколько ни жди. Маша первой отвела взгляд. Провела языком по губам, будто стряхивая с них лишнее. — И что дальше? — спросила она ровно, но голос всё-таки дрогнул. — Ты пришёл просто проверить, жива ли я? Витя усмехнулся краешком рта, медленно выдохнул дым и придавил окурок носком ботинка. — Живее всех живых, — сказал он. — Питер тебя не съел. Уже плюс. — Он обычно жуёт медленно, — отрезала Маша. — Ты не ответил. Он сделал шаг ближе. Не вплотную — ровно настолько, чтобы она это почувствовала. Старый, знакомый приём. Когда расстояние ещё есть, но его уже мало. — Дальше… — протянул он. — Я подумал, что, может, мы поговорим. Как нормальные люди. Без спектаклей. — Мы никогда так не умели, — Маша хмыкнула и скрестила руки на груди. — У нас либо взрыв, либо тишина. Ты сейчас в каком настроении? — Серьёзном, — нахмурился Витя, понимая, что Маша прячется под маской. — Я знаю, что ты звонила на днях. Трубку подняла моя… — он осёкся. — Твоя подруга, — помогла ему Маша, усмехнувшись. — Я звонила попросить о помощи, но это уже не важно. Уже всё неважно. Она посмотрела на него долгим, тяжёлым взглядом — тем самым, который когда-то заставлял его терять почву под ногами. — То, что было тогда в отеле, ты хотела? — он уставился на неё своим любимым, тяжёлым взглядом исподлобья. — Хотела, — не стала врать Маша; её бы выдали в панике бегающие глаза. — Может, тогда перестанем играть в эти игры и просто попробуем? — Я замужем. — Кончать на мне тебе это не мешало. Двойные стандарты, м? — крылья его носа расширились, а желваки заходили. Нет — затанцевали. Маша молчала дольше, чем было нужно. Словно взвешивала не слова — последствия. Потом выдохнула и сказала буднично, почти небрежно, будто речь шла о погоде: — Я беременна. Воздух между ними хрустнул. Витя не сразу понял, что именно изменилось, но понял — всё. — Что? — он усмехнулся автоматически, по старой привычке прятаться за иронией. — Ты сейчас шутишь? — Нет, — спокойно. Слишком спокойно. — Так что без драм, ладно? Он замолчал. Посмотрел на её живот — глупо, рефлекторно, будто там уже можно было что-то увидеть. — И… — он запнулся, потом всё же выговорил: — И от кого? Маша отвела взгляд в сторону подъезда — на облупленную стену, на чужие окна. Лгать оказалось проще, чем она думала. — От Кости. Имя легло между ними тяжёлым камнем. Витя медленно кивнул, будто именно этого ответа и ждал, хотя в глазах что-то заметно потухло. — Понятно, — сказал он после паузы. — Значит, он у нас герой. — Не начинай, — Маша резко подняла на него взгляд. — Я не за реакцией тебе это сказала. Просто… чтобы ты знал. И не строил планов. — Поздно, — усмехнулся он глухо. — Я, как видишь, вообще специалист по опозданиям. Снова тишина. Но теперь она была другой — не упрямой, а окончательной. Такой, после которой каждый идёт в своё будущее, даже если дороги ещё пару шагов идут рядом. Маша развернулась первой. — Береги себя, Вить. — Ага, совет да любовь, — растерянно бросил он, прячась в своей огромной машине, как в кокон. Маша резко ушла прочь, пряча лицо в воротнике пальто. Слёзы оставляли липкие дорожки на лице, щипали кожу, а ветер добавлял красок в ощущение. В понимание. Она снова соврала, но только в первый раз в жизни ей показалось это правильным решением.

***

— По шкале от одного до десяти — насколько ты в состоянии лететь обратно? — уперевшись головой о дверной косяк, спросила Вика. — Сто, — утвердительно кивнула Маша. — Я должна уже сейчас разобраться со всем, иначе будет поздно. — Я буду переживать за тебя, обязательно звони, ясно? — рыжая обняла девушку за плечи, прижимая к себе. — Обещаю, — кивнула ей в шею Маша, будучи чуть ниже Самойловой. После долгих объятий Маша вернулась к ненавистному занятию — собирать чемодан. Закрыв его с треском, она наконец обрадовалась. Прощались они недолго. Маша до сегодняшнего дня помнила слова друга Саши: «Прощаться — значит отрицать разлуку». В аэропорту было громко, Маша была сосредоточена на себе. После вчерашнего вечера ей стало легче: впервые за несколько недель она спокойно спала и даже позавтракала — без спешки, без тошноты, без привычного внутреннего шума. Сердце бухало о рёбра, когда она раз за разом прокручивала в голове план дальнейших действий. Не потому, что он был сложным, — потому что теперь он вообще существовал. Очередь двигалась медленно, колёса чемоданов шуршали по полу, кто-то ругался по телефону — и всё это проходило мимо. Она отмечала пункты, как галочки в списке: паспорт — на месте, билет — в кармане куртки, телефон — заряжен. Сделать шаг, потом ещё один. Не оглядываться. Не додумывать лишнего. Она знала: дальше будет непросто. Но впервые это «дальше» не пугало до онемения. Оно было просто дорогой — длинной, шумной, не слишком красивой, но своей. И этого на сегодня было достаточно. В Питере Маша наконец смогла дышать полной грудью. Слёзно прощаться с этим городом она не будет, но скучать — точно. Таксист, милый дедушка в очках, заметил волнение молодой девушки и, не удержавшись, осыпал её комплиментами. Во двор подъезда они заехали спустя двадцать минут — благо, по пути не было пробок, и всё как будто складывалось так, как и должно. Квартира встретила её спёртым теплом и запахом табака. Своё. Общее. От этого было хуже всего. Маша закрыла дверь, провернула замок — щелчок прозвучал как выстрел. Костя сидел на кухне, смотрел «Брата» на барахлящем, как всегда, телевизоре, и, кажется, ему было абсолютно плевать на присутствие Антиповой в квартире. — Ты где шлялась? — бросил он, даже не оборачиваясь. Она прошла внутрь, остановилась посреди комнаты. — Поговорить надо. Он наконец посмотрел. Взгляд — тяжёлый, раздражённый. — Что такое? — Я подаю на развод, — она стянула с пальца кольцо, с громким звуком кладя его на стол. — И я уезжаю. — Что ты сказала? — табурет скрипнул, и Костя поднялся, не делая шагов. — Это конец. Я решила без долгих прелюдий, — холодно отчеканила девушка. — Ты не можешь принимать таких решений одна, ты в курсе? — Почему же? Могу. Тишина повисла на секунду — вязкая, опасная. Потом он расхохотался коротко, зло. — Ты охуела? — шаг к ней. — Ты что сейчас сказала? — То, что сказала. — Да ты пиздишь, — голос сорвался. — Специально, да? Решила меня на крючок посадить? — Я беременна. Не от тебя, — плюнула ему в лицо горькую правду девушка, наблюдая, как подопытный мучается. Он схватил её за локоть резко, до боли. Маша дёрнулась, повернулась — и в этот момент удар пришёлся по щеке. Не киношный, не красивый. Глухой, тяжёлый. В ушах звякнуло, комната на секунду поехала. — Сука, — выдохнул он ей в лицо. — Ты вообще понимаешь, что ты натворила? Она пошатнулась, упёрлась спиной в стену. Щёка горела, во рту появился металлический вкус. Слёзы подступили, но она не дала им выйти — не сейчас, не при нём. — Посмотри на себя, — продолжал он уже не крича, а шипя. — Думаешь, кому ты такая нужна? — Ещё раз меня ударишь — ты поплатишься, клянусь Богом, — вырвалось из груди, и Маша не врала. — Маленькая девочка Маша… — ласково, но мерзко прошептал Костя, погладив её по щеке. — Я так старался тебя приручить. А мы ведь в ответе за тех, кого приручили? Маша отбросила его руку, делая шаг назад. — Что ты несёшь? — ярость кипятком текла по её венам. — Ты не замечала странностей в последнее время? — ухмыльнулся Соколовский, проведя языком по зубам. — Так это ты… — девушка схватилась рукой за стол, удерживая равновесие. — Бинго, — высокомерно бросил тот, складывая руки на груди. Перекладывание стаканов с полки на полку каждый день было сделано для того, чтобы она перестала верить в собственный рассудок, чтобы начинала сомневаться. В контейнере для лекарств вместо успокоительных, скорее всего, были мощные снотворные, чтобы она дольше спала, видела галлюцинации и переставала верить в собственную трезвость. Она чувствовала, как теряет над собой контроль, но не могла остановиться. Девушка просыпалась с болью между ног — она опешила, хватаясь за голову. — Ты насиловал меня, пока я была в отключке? — осознание ударило молнией, и Маша осела на пол, пытаясь не словить приступ паники. Костя сделал несколько шагов к ней, поднимая её за подбородок. — Насиловал — это грубо, не считаешь? Я брал то, что принадлежит мне. — Какая же ты сука, — плюнула в него Маша. Костя рассмеялся — злобно, словно сумасшедший, — а затем его кулак обрушился на её лицо. Первый удар сбил дыхание, второй — равновесие. Она упала на бок, не успев закрыться, и тут же получила пинок — в бок, резко, с размаху. Воздух вышел из лёгких рывком, как из пробитого пакета. Девушка вскрикнула, пытаясь отползти, но тот схватил её за ноги, потащив по скользкому паркету. Он избивал её, уже не глядя куда — по ногам, по спине, по животу. Квартира будто сузилась: стены стали слишком близко, пол — слишком твёрдым. Каждый удар отзывался тупой болью и одной мыслью — встать нельзя. Только не сейчас. Маша кричала, просила остановиться, пыталась вырваться, но он был чертовски зол. В ярости. И не планировал переставать. Он схватил её за волосы, ударил головой о стол, а затем отбросил и пнул ногой — по животу. Маша сжалась, закрывая живот руками. Слёзы текли сами, без звука. Она чувствовала вкус крови во рту, холод линолеума щекой. Она ударила его ногой — он слегка отшатнулся, и, вскрикнув, она поднялась на ноги. Ноги подкашивались, пол плыл, но инстинкт был сильнее боли — бежать. Просто выйти. До двери, до лестницы, куда угодно. Маша сделала шаг, второй — и сорвалась, схватившись за тумбу. Ваза с сухими цветами оказалась под рукой. Тяжёлая, стеклянная. Она даже не подумала — развернулась и швырнула. Ваза ударилась ему в плечо и разлетелась о стену с треском. Осколки посыпались на пол. На секунду он замер. А потом взбесился. — Ах ты, сука. Он догнал её в коридоре. Схватил за волосы и дёрнул назад так, что в глазах вспыхнуло белое. Она закричала — коротко, сорванно — и тут же получила удар в живот. Воздух снова вышел, будто его вырвали. Она согнулась, и он пнул её в бедро, потом ещё раз — уже в спину, когда она упала. — Бежать решила?! — орал он. — Ты кто такая, чтобы от меня бегать?! Он пинал её по полу, загоняя из коридора обратно в комнату. Каждый удар — как тупой толчок, от которого тело переставало слушаться. Она пыталась отползти, цеплялась пальцами за ковёр, за ножку дивана, но он перевернул её ногой снова и снова. Было больно. Было чертовски больно. Из-за крови она ничего не видела. Она перестала просить его остановиться — старалась лишь сгруппироваться сильнее, чтобы он не бил по животу. Мысли рассыпались, осталась одна — не потерять сознание. Только бы не здесь. Только бы не умереть вот так. — Мразь! — кричал он, опуская удары ногами по её хрупкому телу. Маша чувствовала, как мир тухнет, как она перестаёт соображать. Наконец он отступил. Тяжело дыша, как после драки, в которой победа не принесла облегчения. Он ушёл, хлопнув дверью так, что задрожали стёкла. Квартира снова стала большой и пустой. Слишком тихой. Этот покой был страшнее криков. Маша осталась лежать на полу. Некоторое время — без движения. Она не знала, сколько прошло секунд или минут. В голове плыло, тело отзывалось тупо, как чужое. Дышать было трудно, но получалось. Значит, жива. Телефон лежал на кухне. Она знала это точно. Мысль держала её лучше любой боли. Она поползла. Медленно, цепляясь ладонями за линолеум, оставляя за собой смятые следы. Ноги почти не слушались, и, когда она попробовала встать, мир качнулся, заставив снова опуститься на колени. Ничего. Ползти — тоже движение. Телефон оказался на столе. Слишком высоко. Она подтянулась, уронила его на пол — звук удара показался оглушительным. — Парковая, тридцать семь, второй подъезд, квартира семьдесят два. Пожалуйста, приезжайте… — дрожал её голос. И именно в этот момент она почувствовала тепло. Неправильное. Страшное. Оно медленно стекало по внутренней стороне бёдер — липкое, неуместное. Маша опустила взгляд — и внутри всё оборвалось. — У меня… кровь… — прошептала она в телефон. — Пожалуйста… Сил больше не осталось. Рука разжалась, телефон скользнул на пол. Потолок поплыл, свет лампы растёкся пятном. Последней мыслью было не про него и даже не про боль. Она, скорее всего, умрёт. Они не успеют.

***

Вечер в офисе всегда был скучным. Витя пил водку, заедая её чёрной икрой, раскуривая сигарету. — Пятнадцать лимонов чистыми? — вскинул брови Кос. — Двадцать, в худшем случае, — усмехнулся Белов. — Охуенно, — удовлетворённо кивнул Пчёлкин. Он плюхнулся в кресло, расстегнув верхние пуговицы рубашки. Было душно, и хотелось спать. Пчёлкин стал слишком сентиментальным в последнее время. В коридоре происходила какая-то суета, но он не вслушивался, лишь бросил ленивый взгляд на дверь. Его заинтересованность тут же выросла, когда в кабинет ворвалась красная от злости Самойлова. Он даже отложил рюмку обратно на стол. — Вика? — удивился Космос. — Случилось чё? — Кому-то из вас звонила Маша? Витя напрягся, пригвоздив взгляд к рыжей. — Нет, — почти одновременно ответили парни. Вика перевела взгляд на Витю, подняв бровь. — Нет, — буркнул он. — Она ещё утром улетела в Питер… — Вика будто решалась, говорить ли дальше. — Разводиться с Костей. И до сих пор ни ответа, ни привета. Она говорила, что у них в последнее время не всё в порядке. Витя почувствовал, как ярость поднимается к горлу, а за ней — тошнота. — Ты подозреваешь, что он мог что-то сделать? — нахмурился Саша. Вика судорожно кивнула. — Блять, — вскочил Витя с дивана, выходя в коридор. — Люда, такси мне в Шереметьево! Быстро! Он действовал почти на автомате. — Я с тобой, — встряла Вика. — Я тоже, — нахмурился Космос, хватая её за руку. — Так, стоять, — рявкнул Белый. — Охрану с собой возьмите. Как прилетите — мне отзвонитесь. И если что, я сразу же прилечу, ясно? Мне кровь из носа из Москвы нельзя ни ногой, только если что-то серьёзное. Витя кивнул, надевая пальто. Злость переплеталась с виной, с тяжёлым, давящим страхом. Он пообещал себе: если она жива — он сделает всё, чтобы больше никогда не оставлять её без защиты. Ночь была сырой. Асфальт блестел, фонари резали глаза. — Аэропорт, — сказал Витя. Коротко. Как приказ. Машина тронулась. Вика сидела, сжав руки на коленях, смотрела в одну точку. Космос курил, открыв форточку — дым тянуло назад, в салон. Он не смотрел на Витю. И это бесило сильнее всего. Они ехали быстро, будто знали маршрут заранее. Ночные рейсы, короткие разговоры, деньги, которые решали быстрее слов. — Что он мог сделать? — на ходу спросил он у Вики. — Она, возможно, рассказала о ребёнке, и он мог взбеситься или… — она запнулась. — Он ударит мать собственного ребёнка? — озверел Витя. — Твоего ребёнка, Пчёлкин, — крикнула ему в лицо Самойлова. Удар. Белая вспышка. Шум в ушах. Блять. Блять. Блять. Самолёт взлетал, а Витя думал только об одном — успеть. Он представлял Машу: живую, упрямую, злую — какую угодно, лишь бы дышала. Всё остальное — потом. Расплаты, объяснения, кровь — потом. Питер ждал их тёмным, холодным. И Витя знал: это закончится не словами.