Глава 23

Маша знала этот запах. За годы учёбы и работы в больнице она знала этот запах, словно он въелся в рецепторы. Не хотелось открывать глаза: яркий белый свет больничной палаты выжигал глазницы сквозь веки. Она с трудом открыла глаза, тяжело застонав. Господи, что произошло? Антипова пыталась нащупать собственное тело, заметив, что из руки торчала капельница. Не к добру. Девушка почувствовала катастрофическую сухость во рту и усталость — словно её выпотрошили, а тело высушили. — Витя? — пробормотала она в пустоту, неосознанно. — Очнулась, голубушка? — лояльный мужской голос заставил её взгляд сфокусироваться. — Господи… — потёрла глаза девушка, ёрзая на кушетке, пытаясь сесть. — Не вставайте! — панически прикрикнул доктор. — Не смейте вставать, только лежачее положение. — Что со мной? — не унималась Маша. Но, нащупав раны на собственном лице, она сама всё поняла. Точнее — вспомнила. Вспомнила, как летала по квартире, словно чёртова половая тряпка, словно она и вовсе ничего не весила и Костя спокойно мог бы выбросить её через окно. В голове до сих пор не укладывалось, что он мог быть на такое способен. — Отдыхайте, Мария Александровна, — приказал врач, лица которого Маша так и не рассмотрела в деталях. — Можно мне телефон? — Отдыхайте, — снова проговорил врач, закрывая за собой дверь больничной палаты. Хотелось выть. Маша зарылась руками в волосы и заплакала. Слёзы бессознательно стекали по её лицу, пока она, скрутившись в позу эмбриона, пыталась как можно сильнее вжаться в белые простыни. Она была бы не против исчезнуть. Она отчаянно нуждалась в поддержке. Её не покидало чувство одиночества, словно она одна во всём мире, словно только она одна осталась, чтобы себя защитить. Но чего уж там? Всё так и было. Скорее всего, Маша бы умерла в собственной квартире от потери крови, но та нашла в себе силы встать. События того дня раздались в голове больной вспышкой, и она вдруг вспомнила те несколько секунд перед тем, как отключилась. Кровь. Кровь между ног, стекающая по ногам. Она чувствовала её перед тем, как потеряла сознание, чувствовала, как что-то будто уходит, как будто она… Девушка почувствовала, как задыхается. Она почувствовала себя так, будто кто-то сжал лёгкие, запрещая дышать. Стало невыносимо жарко, страшно. Стены больничной палаты стали сдвигаться, сужаться, заставляя её бояться. Антипова сползла на пол, параллельно вытягивая иглу из своей руки. Она чувствовала, что умирает. И это было ужасно страшно. Ведь до этого Маша ничего подобного не ощущала. На ней была какая-то тёмно-синяя мастерка, короткие спортивные шорты и майка? Откуда вообще эти вещи? Господи. Господи. Господи. Симптомы были похожи на инсульт. Она зажмурилась, открыла глаза — всё вокруг плыло. Истерика накатывала новой волной, заставляя её задыхаться, как от удушья. Она на дрожащих ногах подошла к окну, открыла его настежь, и, наконец-то, те самые навязчивые и такие запретные мысли подкрались слишком быстро. Маша три раза вдохнула и выдохнула, затем нога будто по инерции поднялась на подоконник, и, помогая себе рукой, Маша вскарабкалась на колени, а затем неуверенно встала на ноги. Всего один рывок — и всё кончится. Один чёртов рывок. Маша отсчитала до пяти в голове и, сделав шаг, закрыла глаза до боли. Громкий визг позади — и крепкие мужские руки, которые обхватили её талию, потянули вниз. Антипова пыталась вырваться, но хватка была слишком сильной. И запах… Тот самый запах, который она знала слишком хорошо, чтобы воспринять за галлюцинацию. — Родная, это я, — шептал он около её уха, прижимая к себе. — Слышишь? Всё хорошо. Я рядом. — Господи… — навзрыд рыдала Антипова, расслабившись в его руках. — Т-ш-ш-ш, — убаюкивал её Пчёлкин. — Это ничего… ничего. — Я-я-я-я… — заикалась Маша, пытаясь повернуться к нему лицом, заглянуть в голубые глаза. — Тише… — Витя аккуратными движениями поглаживал её по голове, заправляя пряди волос за ухо. Его руки были холодными. Хотелось прижаться щекой к его ладони и больше не отходить ни на шаг. Больше никогда. Девушка почувствовала, как врач делает укол, почувствовала еле уловимый поцелуй в висок и, наконец, уснула.

***

Витя закрыл дверь палаты, чувствуя, как ярость кипит в нём чересчур сильно. Он пнул ногой стул несколько раз, но шедший с другого конца больницы Космос дёрнул его за рукав пиджака, и Витя послал ему уничижительный взгляд. Крылья его носа раздувались, пока он старался дышать медленно, прокручивать в голове всё, что, мать вашу, происходит. — Самойлова где? — обратился Пчёла к Холмогорову. — Там всё ещё, — махнул рукой Космос. Ещё утром Пчёлкин отправил рыжую в их с Соколовским квартиру, дабы она смогла проследить, что к чему, и, в случае чего, сразу звонить. — Из-под земли падлу достану, — озвучил свои мысли русый, зарываясь в волосы ладонью. Внезапно Космосу позвонили, и Витя напрягся. Тот эмоционально жестикулировал, а затем, отложив телефон в карман пальто, подошёл к другу, уставившись на него недобрым взглядом. — Консьержка сказала, что Соколовский несколько часов назад приезжал домой и вышел с большой спортивной сумкой. Бежать надумал, падла. — Поезжай туда и возьми людей из Москвы. Попроси Белого послать людей к тёте Кате и на квартиру к Маше, — протараторил Витя, заключая договор безмолвно — рукопожатием и кивком. И он остался один. В полупустом коридоре, где изредка кто-то проходил или спрашивал, всё ли у него в порядке. И он мог дать ответ самому себе: у него всё в чертовском не порядке. Ярость срывала с него маску раз за разом, оставляя его почти без защитного слоя, который он наносил на себя каждый день, чтобы никто не видел этой злоебучей слабости. А его слабостью была — она. Хотелось смеяться, биться головой о бетонную стену этой чёртовой больницы от понимания, что ещё чуть-чуть — и он мог бы её потерять. Не успеть. Не додуматься войти в палату под вопль медсестры о том, что к ней нельзя. Наплевав на всё, он пошёл к ней. И спас ей чёртову жизнь. Злость на себя была настолько живой, что казалась воодушевлённой. Его бросало в херов огонь из ярости и картинок в голове: как Соколовский дотрагивался до её тонкой, хрупкой кожи, как посмел обрушить на её тело свои кулаки. И впервые Пчёлкин почувствовал на щеке влагу. Он плакал, представляя, как он избивал её, пока он, сидя в Москве, наверняка глушил водку, трахая очередную шлюху. Он видел эти раны на её лице, эту разбитую губу, которую он любил прикусывать, эти испуганные карамельные глаза, которые впервые не горели, а были пустыми. И видит чёртов Бог — Пчёлкин будет убивать его с улыбкой на лице.

***

Маша облизнула губы и снова попала в тот же самый капкан. Зашипев от резкой боли, она вдруг вскочила. За окном уже было темно, и больничная палата не очень-то походила на ад, в котором Маша должна была оказаться после смерти. — Маш, — позвал чей-то томный голос. Девушка повернула голову, и в кресле сидел он. В чёрном — видимо, это был его любимый цвет, — в больничном халате и с обеспокоенными глазами. Это был он. Он спас её. Она сама не заметила, как начала плакать и, как ребёнок, прильнула к нему в объятия. Она рыдала ему в шею, а он молча гладил её по волосам, не опуская рук ниже. Впервые его прикосновения были просто отпечатками. Впервые он не пытался её возбудить, заставить просить или жалобно хныкать. Впервые он подарил ей столько нежности за эти годы. Антипова снова почувствовала себя ребёнком. Когда мама прислоняла слегка шершавые, тонкие губы ко лбу, а после недовольно «цокала» языком, причитая, что колготки нужно натягивать обязательно выше пупка! А затем всё равно ласково тебя обнимала и звала пить чай со сладостями, которые ей подарили на работе. И ты, будучи таким маленьким, рассказывал ей всё на свете, делился всем своим сердцем, а мама тепло улыбалась и вслушивалась в каждое слово. Девушка прижимала его к себе, боясь, что он был просто сном, просто галлюцинацией и вот-вот испарится, как сигаретный дым. Она чувствовала, как он дрожал. — Он узнал обо всём? — отодвинул её от себя Пчёлкин, взяв лицо в руки. — Я сама ему всё рассказала, — всхлипнула Маша, заглянув ему в глаза. — Я переживал за тебя, ты должна перестать подвергать себя опасности, — проговорил Витя, и его челюсть щёлкнула от яростной злости. — С завтрашнего дня перестану, — криво усмехнулась девушка. — Я знаю, что это был мой ребёнок. — Сам догадался? — Подсказали, — он поднял на неё взгляд исподлобья. — Мы ничего уже не исправим, — по щекам девушки потекли слёзы. — Я всегда буду рядом, слышишь меня? Всегда. — Я верю. Он лгал. Они оба лгали. Глаза доктора расширились, когда он вошёл в палату. — Как себя чувствуете, милочка? — нахмурился он, а когда Маша отпрянула от Пчёлкина, его мышцы на лице расслабились. — Плохо, — кивнула Маша. — Скажите, а мой ребёнок… — её голос сорвался, и она снова заплакала. — Вы его потеряли. К сожалению, открылось сильное кровотечение, и вообще чудо, что вы выжили с такими гематомами, — замотал головой врач. Антипова положила подбородок на колени, не смотря ни на одного из них. — Вы, молодой человек, кем приходитесь? — Друг, — кивнул Витя, вставая со стула. Врач вздёрнул бровь, кивнув на дверь. Маша испуганно зацепилась за него взглядом, и Витя, будто почувствовав её тревогу, склонил голову вправо и сжал губы. Маша едва улыбнулась ему в ответ. Теперь она осталась одна. За окном уже было темно — та самая вязкая, больничная ночь, когда город живёт, а ты — нет. В палате тоже темно, только редкие вспышки фар «скорых» ползли по стенам, как чужая жизнь, которой до тебя нет дела. Маша смотрела в потолок и думала без истерики, почти трезво. Странно трезво. Ровно в тот момент, когда она решила оставить ребёнка, она его потеряла. Судьба не язвила — просто щёлкнула выключателем. На ней не осталось живого места. Тело отзывалось болью на каждый шаг, на каждый вдох, будто напоминало: ты здесь временно, не расслабляйся. И стоило ли оно того? Она ответила себе честно. Нет. Ответственность рухнула на плечи, как мешок с цементом. Маша никогда не думала наперёд — и именно это её губило. Нужно было остановиться, придумать хоть какой-то план, не лезть на этот чёртов рожон. Нужно было заметить все странности в нём раньше — холодные паузы, чужие взгляды, эту липкую фальшь между строк. Но она снова была занята другим. Наркотиками. Мыслью о человеке, который находился в другом городе и спокойно жил свою жизнь, будто её никогда и не было. Она оправдывала себя — как все. Красиво, убедительно, до хрипоты. А потом снова тонула в дерьме. Дышать было трудно не из-за боли — из-за осознания. Что дальше всё придётся тянуть самой. Без скидок, без «мне плохо», без права на слабость. Мир вообще не интересовался её внутренними катастрофами. Она вдруг ясно увидела себя со стороны: худую, бледную, с телом, которое больше не было домом. Просто оболочка, в которой что-то сломалось и теперь скрипело при каждом движении. Мысли шли медленно, вязко, как кровь после удара. Она снова перебирала моменты — не с сожалением, а с холодной злостью. На себя прежде всего. На свою вечную тягу к краю, к людям с трещинами, к веществам, которые обещали забыть, но всегда требовали плату вперёд. Она поняла ещё одну мерзкую вещь: мир не стал хуже. Хуже стала она — слабее, медленнее, осторожнее. Иллюзии сгорели, а вместе с ними и азарт. Осталась только трезвость — самая беспощадная форма ясности. Некоторые потери не ломают — они просто объясняют, кто ты есть. Маша медленно повернула голову, сжала простыню пальцами. Руки дрожали, но не от страха — от пустоты. Теперь любое движение давалось с усилием, будто жизнь стала тяжелее на несколько килограммов.

***

— Я хочу забрать её в Москву, у меня есть хорошие знакомые врачи, и они смогут за ней присмотреть, — холодно отчеканил Витя, смотря старику в глаза. — Ей сейчас нужен человек рядом и, как минимум, чувство безопасности, — замотал головой врач, зная, о чём говорит. — Приготовьте документы на выписку, я завтра поутру перевезу её в Москву. Михаил Фёдорович сдался и не стал сопротивляться. Не такому человеку, как Витя. Телефон загудел в кармане, и Витя сразу же поднял трубку. Кос хрипло и слегка надрывно сообщил ему о том, что, скорее всего, Костя залёг на дно. — Я его, сука, из этого дна достану, можешь не сомневаться, — его слова резали пространство. — Соберите Машины шмотки и езжайте домой. Я завтра её перевезу, сегодня она ещё слишком слабая. И пошлите людей к его родителям, не позвольте этой мрази уехать из страны. Пчёла услышал, как дверь скрипнула, и из маленького проёма виднелись испуганные, красные от слёз глаза девушки. Он выругался, тяжело выдохнув, и снова вернулся в палату. — Ну что ты меня так смотришь?

***

— Ты же не хочешь ему ничего делать? — дрогнул голос Антиповой, и она сделала несколько шагов назад, врезавшись в стену. — Маш… — ощетинился Витя, зарывшись пальцами в волосы. Он преодолел расстояние между ними в несколько шагов, протянув руку к её шее. — Не трогай меня, — судорожно дёрнула головой девушка, погладив себя по голым плечам. Ей стало жарко, и она, стянув с себя мастерку, хотела прогуляться по коридору, но застыла на полпути, услышав разговор Пчёлкина, судя по всему, с Космосом. И у неё словно пропал дар речи. — Моя маленькая девочка, — усмехается он, всё так же прикасаясь к её голому плечу рукой. — Трусишка, как всегда. — Ты не тронешь его, — взмолилась Маша. — Ты ведь не такой, не такой, верно? — Знаешь, чему учат сказки, Маш? Монстры опасны. А я всегда был монстром. — Витя, я умоляю тебя, не делай ему ничего. Просто забери меня отсюда и будь рядом, я умоляю тебя, — в её голосе было столько мольбы, столько надежды. И Пчёлкин сломался. — Обещай! — настояла Маша. — Обещаю, — кивнул Витя. Несколько секунд они смотрели друг другу в глаза, и на этот раз сломалась Маша. Она притянула его за плечи к себе и впилась своими губами в его. Это не было прелюдией к сексу. Это не был способ возбудить. Это было чёртово отчаяние, которое свисало на кончиках их языков. Витя не умел быть нежным — почти никогда, — но сейчас он не кусал, не заставлял просить, не прижимал грубо к стене и не сжимал горло до хрипоты. Сейчас он нежно ласкал её нижнюю губу, поглаживая по талии, пока она слегка хныкала ему в губы от напряжения и отчаяния. Все дороги всегда ведут к нему. К его горьким, как коньяк, губам, к его телу — такому красивому и манящему. — Чёрт бы тебя побрал за то, что ты существуешь, — рыкнул Витя ей в рот. — Я так сильно нуждаюсь в тебе, — шептала Маша пылко и честно. Они разговаривали, но делали это практически без слов. Мстили себе за все те годы, за все те чужие руки. — Ты моя, — он подхватил её на руки, укладывая на кушетку, наваливаясь сверху. — Ты моя, — Пчёла опустил губы на её шею, ключицы. Он нежно целовал её раны, поглаживал подушечками пальцев. Боже. — Никто тебя больше не тронет, — он поцеловал синяк на её ноге, поднимаясь выше, обволакивая кожу поцелуями. — Я люблю тебя, — сдалась девушка, больше не в силах бороться с тем, что сидело в груди. — Повтори, — застыл Витя, прожигая её взглядом. — Я люблю тебя, — поклялась Маша, закрепив всё поцелуем. Он не потянул её к себе — просто остался рядом. И в этом было больше честности, чем в любых обещаниях. Маша сделала шаг сама. Потом ещё один. Как будто шла по тонкому льду, который всё равно треснет — так зачем беречься. Между ними остался воздух. Горячий, плотный, натянутый, как тишина перед выстрелом. Витя выдохнул ей в висок — не слова, не имя, а просто дыхание. И этого хватило. Поцелуй стал глубже, но не наглее. Без спешки. Без победителей. Он держал её за шею, будто боялся, что она исчезнет, а она сжимала простыни. И всё между ними было про «ещё», но ни разу — про «дальше». Про тепло, которое больно. Про близость, от которой ломает кости. Про желание не тела — а остаться. Маша прижалась лбом к его лбу, закрыв глаза. — Мы пропали, — прошептала она, не спрашивая. Витя усмехнулся — криво, устало, по-настоящему. — Мы давно пропали. И в этом не было трагедии. Только любовь. Та самая, от которой не спасают ни стены, ни обещания, ни страх быть монстром.

***

И вот снова Москва. Если все дороги ведут в Рим, то её дороги вели в Москву. Парни помогали ей носить вещи — почти все, кроме Космоса, который не переставал её веселить. — Кос, ты реально больной, — смеялась Антипова до спазмов в животе, а друг, видимо, недоумевал, почему Маша считает его сумасшедшим и заставляет молчать. — Ты зануда, Антипова, — обиженно надулся Космос, но это было скорее делано и показательно. Девушка сложила руки на груди, входя в родную квартиру, прижимая к себе кота. — Ну нихера он большой, — удивился Саша, занося очередную коробку. — Не матерись при ребёнке! — шикнула на него Маша, поцеловав кота в нос. — А я? — нахмурился Витя. — Потом, — засмущалась Антипова, чмокнув его в губы. В квартире было слишком много движения. Все ходили из комнаты в комнату, шумели, спорили, куда класть коробки, вместо того чтобы спросить у хозяйки, и всё равно каждый уголок жил своей жизнью. Девушка пила кофе, смотря в окно на кухне. Сзади послышались шаги, и Маша обернулась. — Что пьёшь? — вскинул бровь Витя, кивнув на чашку. — Хочешь? Витя поднёс кружку к губам, делая глоток. — Гадость, — поморщился Пчёлкин, отдавая кружку девушке. — У тебя нет вкуса, — буркнула Маша. Витя притянул её за талию, прижимая к себе. Антипова расслабилась в его объятиях, вдыхая аромат джемпера. — Завтра первый сеанс, — напомнил Пчёлкин. Маша кивнула. Решение пойти к психологу было твёрдым. Громким в её голове. Необходимым. За окном опадали листья, но тоски не было. Приближалась зима — снова любимая зима. И это была первая осень, когда Маше было спокойно. Легко и правильно. — Если что-то случится, приезжай в ту самую квартиру, хорошо? — Маша почувствовала, как в карман её джинсов Витя вложил ключи. — Та самая, с кровью на полу и битым стеклом? — вспомнила Маша. — Именно, — кивнул парень, поцеловав её в лоб. — Звони мне каждый день. Маша кивнула. Не хотелось его отпускать. Не когда он такой домашний, любимый и трепетный. Хотелось заснуть с ним и больше не отпускать, но кто такая Маша против его «важных дел»?

***

Пчёлкин натянул на руки перчатки, покидая подъезд. — Брат, нашли его, — на пониженном тоне проговорил Космос, и все сразу поняли, о чём он говорит. — Пусть везут в ангар, — решительно кивнул он, закрывая дверь авто. — Точно хочешь его убить? — хмуро произнёс Белый. — Он тронул её, — холодно отчеканил Пчёла, вынимая сигарету. Белый понимающе кивнул, наверняка вспомнив, что чувствовал, когда его семье угрожала опасность. И в тот момент ему было плевать на обещания. Он готов был соврать ей ещё тысячу раз. Он не смог простить себе её побои и потерю ребёнка и больше не готов прощать себе милосердие. Не с этим ублюдком. Машина выехала со двора, адреналин ударил в голову, и он отвернулся к окну. Любой, кто тронет то, что принадлежит ему, — умрёт. Соколовский никогда не станет исключением. Даже если придётся предать её доверие.