Глава 24

Пчёлкин был настроен решительно. Нет — безумно. Он буквально чувствовал, как кровь кипит под кожей, до зуда. Он нахмурился на ходу, заряжая пистолет — полная обойма, предназначенная только для одного человека. Дверь ангара со скрежетом о землю открылась, и Витя вошёл внутрь. Запах там стоял сырой, резкий. Соколовский сидел у стены, положив голову на колени. Услышав шаги, он подобрался, с ужасом уставившись на Витю. — А я-то думаю, — хмыкнул тот, сплюнув кровь, — кому я так понадобился… — Не обольщайся, щенок, — холодно ответил Пчёлкин. Он сел перед ним на корточки, хватая того за волосы. — Как у тебя, сучёнка, рука на девушку поднялась? — Эта шлюха заслужила, — ощетинился тот. — Эта шлюха, как ты выразился, хотела спасти тебе жизнь. Но как же тебе не повезло, что я не люблю, когда трогают моё. Витя обрушил на него удар кулака — прямо в лицо. Ублюдок замычал, пытаясь вырваться, и Пчёлкина даже позабавила эта отчаянная тяга к смерти. Он добродушно помог Соколовскому выбраться, и тот направил на него кулаки. Сомнительно. Блондин замахнулся, но Витя уклонился, нанося следующий удар. Кровь кипела от адреналина, а глаза зажглись. Зажглись, когда он представил, как этот выблядок направлял эти же руки на её тело, как забрал жизнь его ребёнка. Витя всерьёз хотел его помиловать. Но не в этот раз. Пусть она его возненавидит — он точно ответит за всё. Соколовский пошатнулся, упав на колени. Витя обрушил на него удары ногами, сопровождаемые его криками о помощи. Раз за разом, удар за ударом — в нём всё больше нарастала животная, свирепая ярость. Витя стянул с тела пальто, взял в руку арматуру, заставляя кровь хлестать в разные стороны. Ублюдок хрипел, захлёбываясь собственной кровью, но бороться уже явно перестал. Витя наносил удары по лицу, животу, грудной клетке. Не было ни жалости, ни сожаления. Месть. Только лишь месть. Когда Соколовский перестал активно дышать и дёргать рукой при каждом ударе, Витя вдруг остановился. Вынул ствол, направив ему в голову. — Это за мою Машу и моего ребёнка, — и, выпустив в почти бездыханное тело всю обойму… Витя вдохнул, задержал взгляд на теле перед ним — и ничего не почувствовал. Его беспокоила лишь кровь на новой рубашке. Он сплюнул рядом с трупом, подхватывая пальто. — Этого — в лес, — бросил Пчёлкин, вынимая сигарету. Охранники кивнули, оставляя его одного. Деревья покачивались, колыхая оранжевые листья, которые падали на пол. Витя отметил, что ненавидит осень.

***

Маша почувствовала тяжёлый спазм в области живота и застыла в проёме между кухней и коридором. К смеси острых ощущений в животе добавилась мигрень, из-за которой пришлось проснуться. — Да блять! — рявкнула она, перебирая аптечку — коробку из-под туфель, в которую сваливали какие-то пузырьки, с надобностью и без. — Чего кричим? — возмутилась Вика, судя по походке и голосу только что проснувшаяся. Антипова лишь фыркнула, и подруга, пожав плечами, удалилась в ванную. Девушка прижалась лбом к окну, пытаясь собрать мысли в кучу. Получалось плохо. Даже, скорее, не получалось вовсе. В голове была каша, и сама голова казалась тяжёлой, словно чугунной. Хотелось выть. Она бросила взгляд на часы, отметив, что Витя должен был приехать ещё час назад — как и обещал. Но Антипова уже давно перестала верить в обещания. Она заварила себе кофе. Он был слегка терпким, без сахара и молока, но приятно бодрящим. Маша не знала, куда деть руки, пряча их в рукавах. Яичница хрипела на сковородке, плюясь маслом на кухонную мебель. Антипова чувствовала себя странно: почти впервые за несколько месяцев у неё появился настоящий аппетит. Она наложила себе еды, нарезала несколько кусочков хлеба, намазала маслом. Еда была аппетитной, приятно пахла и пробуждала животный голод, но кусок то и дело застревал в горле. Непонятная тревога терзала нервные окончания, поселяясь в животе и груди. Маша думала, что уже привыкла жить в вечной тревоге и беспокойстве за собственную жизнь, но каждый день её тело открывало новые, никому не виданные возможности. Она промазала взглядом по яичному желтку в тарелке — и её вырвало. У неё не хватило сил даже на то, чтобы выкурить чёртову сигарету. Антипова сжалась в позе эмбриона на кровати, накрывшись одеялом с головой. Было до ужаса холодно, сердце билось где-то в горле. Она чувствовала себя так, будто её выпотрошили, а затем бросили под дождь где-то на окраине Москвы, заставив мёрзнуть без сил пошевелиться. Где-то под ложечкой застыло чувство страха. Чувство невозврата. Конечности немели, и она переставала чувствовать собственное тело. Челюсти клацали друг о друга, норовя сломаться, раскрошиться в пыль. Она стала громко кричать, не слыша собственного голоса, а опомнилась лишь тогда, когда её взгляд напоролся на Вику, застывшую в оцепенении и с ужасом прижавшую руку ко рту. Ничтожество. Пронеслось у неё в голове, и она ужаснулась собственным мыслям. Она была таким ничтожеством. И вдруг стала жалеть, что не сделала того, чего так хотела в больнице. Казалось, ещё всего несколько секунд — и она бы перестала существовать. Не было бы этих страданий, ужасных мигреней, похожих на удары молотком по голове. Она поняла, что с ней происходит. Ломка. Отхода. Молотки. Наркотическая зависимость подбирается к тебе внезапно. Вдыхая дорожку, ты не подозреваешь, что ждёт дальше. Тебя и не особо интересуют последствия — важен результат. Эйфория, в которой ты захлёбываешься и тонешь. А когда всплываешь, делая глоток воздуха, тебя уже не интересует прошлое. Так ведь происходило? Маша встречала много людей с разными зависимостями, но впервые ясность была такой яркой. И такой… понятной. Она сползла на пол, прикоснувшись щекой к холодному ламинату. Голова ощущалась чужой, будто её просто прикрепили к шее, заставив функционировать. Потом она всё-таки поднялась, промазала взглядом по стоящей в проходе Вике и вошла в ванную. Умывала лицо ледяной водой раз за разом. В отражении зеркала была не та девушка. Кто угодно, но не Маша. Она всматривалась в собственные глаза, но не смогла даже сфокусировать взгляд. Лицо было впалым, синяки под глазами напоминали бездну. Маша снова громко вскрикнула, разозлившись, и ударила по стеклу кулаком. Зеркало разбилось. На костяшках выступила кровь. Дышать стало ещё тяжелее, челюсти сжались сильнее, и она поняла — это не закончится быстро. Она будет мучиться ещё очень и очень долго. Чтобы хоть как-то облегчить страдания и притупить животную боль, она вынула из холодильника водку и сделала несколько глотков. Жидкость обожгла горло, подействовав как успокоительное. И Маша уснула. Тело выворачивало, словно при гриппе, только в двадцать пять раз сильнее. Она укуталась в и без того холодное одеяло. На балконе дул сильный ветер, шёл дождь. Некоторые капли даже попадали на лицо, но это было ничем. Она выдыхала тяжёлые клубки дыма, следя, как они растворяются в воздухе, и думала. Думала о том, сколько ещё продержится вот так. Дверь тихонько скрипнула. На пороге показалась Самойлова с кружкой в руках. — Маш, тебе не кажется, что это слишком далеко зашло? — всегда звонкий и чёткий голос Самойловой дрогнул. — Не знаю, — пожала плечами та, закуривая новую сигарету. — Мне уже всё похуй. — Ты убиваешь себя, Маш, — всхлипнула Вика, проведя пальцами по ободу кружки. Её переживание повисло в воздухе, словно напоминание. — Тебе не обязательно быть мамой для меня, знаешь? — хмыкнула Антипова. — Ты предлагаешь мне просто смотреть, как ты себя калечишь? — подскочила рыжая, уставившись на девушку с непонимающим лицом. — Я справлюсь, ты же знаешь, — пожала плечами Маша, не глядя ей в лицо. Боялась разглядеть там правду. В коридоре раздался звонок. Антипова подскочила, покосившись на Вику. — Не смей ничего ему говорить. Вика, скорее всего, осудила — Антипова буквально чувствовала этот взгляд, но не посчитала нужным обращать на него внимание. Она открыла дверь, впуская мужчину. На его лице, как обычно, царила привычная ухмылка и надменный взгляд. — Ты пришёл? — выдохнула Антипова, следя за тем, как он по-хозяйски стягивает пальто. — Пришёл, — кивнул Витя, располагая руки на её талии и притягивая к себе. Антипова поднялась на носочки — Пчёлкин никогда не наклонялся — и поцеловала его. Витя коротко усмехнулся ей в губы, прижимая ближе. Сзади послышалось копошение, а затем недовольный вздох. — Я в театр, — бросила Вика, показательно хлопнув дверью. Пчёлкин поднял Машу на руки, затаскивая в комнату, и она мысленно поблагодарила Вику за убранную после вчерашнего погрома комнату. Маша целовала его шею, изредка поднимаясь к скулам, губам, мочкам ушей. Он повалил её на диван, пригвоздив руки к кровати. — Я скучала, — проскулила Маша — от удовольствия и боли, которую так старательно скрывала перед ним. Витя не ответил. Расстегнув мастерку, он прикоснулся губами к её тонкой коже, всасывая и одновременно кусая. Маша ловила ртом воздух, зарываясь пальцами в его волосы. — Я хочу, чтобы тебе было так же плохо, как и мне, когда ты не рядом, — пылко прошептал Витя, поднимаясь к её шее. — Ты себе не представляешь, насколько плохо мне, — она выгнулась в пояснице, оголяя шею и позволяя оставлять отметины — знак того, что она его. Пчёлкин дышал тяжело, горячо. Его прикосновения отдавались болезненным удовольствием. Девушка поднялась на локтях, стягивая с него рубашку, пахнущую табаком и корицей, и отбрасывая её куда-то назад. Провела холодными руками по кубикам пресса, чувствуя, как он напрягся от перепада температур. Губы словно по инерции опустились к его животу, медленно спускаясь ниже, облизывая кожу и грубо всасывая, оставляя багровые пятна. Витя намотал её волосы на кулак, прижимая к паху, на котором она оставила лишь робкий поцелуй — но этого было мало. Он чувствовал, как ткань брюк мокнет от её слюны и как она, задыхаясь, пытается оттолкнуться. Он прижал её голову сильнее, заставляя подчиниться. Когда он наконец позволил ей отпрянуть, она перевела дыхание и посмотрела ему в глаза, в которых купались чёртики. Глаза, которые горели. Витя ласково стянул с неё майку, заставил лечь и втянул губами сосок, проводя языком вокруг ореола. Маша протяжно застонала, чувствуя, как возбуждение нарастает с каждой секундой. Её тело превратилось в натянутую струну, а Пчёлкин, как умелый музыкант, касался её, заставляя издавать громкие звуки. В конце концов он не выдержал и стянул брюки вместе с боксерами. Зарывшись рукой в волосы, приказал ей развернуться спиной и стянул с ног короткие домашние шорты. Антипова упёрлась локтями в кровать, прогнувшись в пояснице. Он вошёл резко, без предупреждения, — и от этого было ещё приятнее. Девушка почувствовала, как тело слабеет от его прикосновений и грубых толчков. Пчёлкин усмехнулся, заметив забавные ямочки на её спине и россыпь родинок. Блять, он, скорее всего, сходил с ума. Крепко схватив её за бёдра, он стал входить резче, быстрее, яростнее. Удовольствие разливалось по телам обоих, словно крепкий алкоголь, будоража и обостряя чувства. Маша прогибалась сильнее, делая всё, чтобы чувствовать его глубже. Громко стонала, сжимая простыни в кулаках. — Да! Господи! — выкрикнула она, когда он ускорился. Он притянул её за волосы к себе, уложив голову на плечо. Маша приоткрыла глаза, потянулась к его губам, но Витя грубо отдёрнул её. — Будь хорошей девочкой, — прохрипел он, отбросив её обратно. Безумие. Вот слово, которым можно было описать то, что между ними происходило всегда. Он входил в неё яростно, так же яростно сжимал тонкую кожу, зная, что там останутся синяки. Хотел, чтобы остались его отпечатки. Чтобы она помнила. — Я… я… я… — пыталась сказать Маша, но слова утонули в собственном стоне. — Нет, — отчеканил Витя, внезапно остановившись. Он понял, что она почти на грани, и не позволил ей кончить спиной к нему. Он должен был видеть её лицо. Перевернув Машу на спину, он прижал её руки к постели, глядя прямо в глаза. — Моя маленькая, — хрипел он, входя снова, медленно, во всю длину, демонстрируя этот мучительный контраст. — Витя, господи… — она почти плакала от удовольствия, подаваясь бёдрами навстречу. — Попроси, — он сжал её горло, заставляя слушать каждое слово. Антипова нахмурилась, пытаясь сосредоточиться. — Я сейчас остановлюсь, клянусь, — прошептал он, склонившись к её губам. — Попроси. Он замедлился, затем замер, выжидающе глядя в глаза. — Пожалуйста… — она попыталась дёрнуться к нему. — Пожалуйста что? — ухмыльнулся он и коротко поцеловал её. — Трахни меня, — выдохнула Маша, чувствуя, как щеки заливает жар. Витя удовлетворённо кивнул и продолжил, внимательно следя за каждой реакцией на её лице. Маша кончила с его именем на губах, откинув голову. Затем почувствовала тепло на животе и услышала своё имя. Витя перекатился на бок, вытирая её живот простынёй. — Знаешь, — произнёс он после паузы, — мне иногда кажется, что это проклятие. — Проклятие? — удивилась Антипова. — Наши чувства. Наш секс. Мы, — Пчёлкин покачал головой, натягивая брюки и подходя к окну. — Ты меня пугаешь, — Маша приподнялась на локтях. — Мне иногда кажется, что ты меня приворожила, — усмехнулся он, закуривая. — Когда мне было семнадцать, я тоже так думала. Думала, как мне, хорошей девочке, мог понравиться такой человек, как Витя Пчёлкин. Как же я тогда мучилась, — усмехнулась Антипова. — Это ты свела меня с ума тогда, сумасшедшая, — коротко хмыкнул он. — Знала бы я, чем всё закончится… никогда бы не приехала к тёте Тане на каникулы, — глухо сказала Антипова. И это была чистая правда. Сколько раз она мечтала отмотать время назад и никогда больше не позволить себе влюбиться в этого человека. Но сейчас он был здесь. Смотрел на неё, почти пожирал взглядом и красиво курил сигарету. И хуже всего было не это. Хуже было то, что Маша ему лгала. И не перестанет лгать — потому что втягивать его в это дерьмо нельзя. Даже под предлогом собственной смерти.

***

Четвёртый день ломки ощущался как судный. Антипова не спала, не ела, не пила. Она была живым трупом. Маша смотрела на своё отражение, снова чувствовала тошноту и снова тянулась к холодильнику, доставала бутылку водки, делала несколько глотков. Засыпала. Вскакивала среди ночи от агонии. Вика прижимала её к себе, убаюкивая. Всё повторялось. На пятый день заболели гланды. Она сорвала голос, крича во сне. Тело выворачивало, слёз уже не было — она просто мычала, лёжа на холодном полу. — Антипова, я умоляю тебя, давай я вызову врача! — рыдала Самойлова, видя, как Маша сносит стеллажи, крушит вазы, рамки, картины. — Вон! — заорала Антипова, снова выпивая — на этот раз дорогой виски. Начались галлюцинации. Она укачивала ребёнка, который исчезал, оставляя за собой кровь между ног. Видела яростное лицо Соколовского, чувствовала его руки, боль, пустоту. Она просыпалась, не в силах пошевелиться. Тело сковывало невидимыми наручниками, жгло. Она рыдала, кусая костяшки пальцев. На утро шестого дня всё изменилось. Она прикусила язык, судорожно выпила несколько стаканов воды. Бросила взгляд на стол — на свежую газету. Небрежным движением смахнула её, но взгляд зацепился за заголовок. «УБИЙСТВО В ЛЕСОПОЛОСЕ. ИЗУВЕЧЕННОЕ ТЕЛО МОЛОДОГО ЧЕЛОВЕКА. КТО СТОИТ ЗА КРОВАВОЙ РАСПРАВОЙ? ИЛИ ВЛАСТЬ СНОВА СПИШЕТ ВСЁ НА НЕСЧАСТНЫЙ СЛУЧАЙ?» Маша поперхнулась собственной слюной и, наплевав на боль, ринулась в комнату, набирая на телефоне заученный номер мужа. Гудки. Она одёрнула себя. Паранойя. Выпив ещё, она укуталась в одеяло и уснула — без снов, без боли.

***

— Маша! — кричал кто-то. Она подумала, что это сон, но вдруг почувствовала тёплую руку на бедре и вздрогнула. — Маш, тебе звонят из милиции. — Скажи, что я умерла, — пробормотала она, накрываясь одеялом. — Маша, это срочно! — рявкнула Вика. Антипова застонала и поднесла трубку к уху. — Да? — Соколовская Мария Александровна? — строгий голос на том конце. — Когда вы в последний раз видели своего мужа, Соколовского Константина Филипповича? — Я… — она прочистила горло. — Мы собирались разводиться. Я не имею к нему отношения. — Константина Филипповича нашли мёртвым. По предварительным данным, он был избит, а затем застрелен. Просим вас приехать на опознание. Остальные слова превратились в белый шум. Нет. Нет. Нет. Сердце билось с невозможной скоростью. Страх — животный, парализующий. Вероятность того, что это был Витя, была не просто высокой. Она была абсолютной. И Маша почувствовала, как мир рушится прямо у неё на глазах.