Глава 25

В морге было… холодно. Да, лёгкий холод, то ли от животного страха, то ли от осенней грозы. Маша старалась делать дыхательные упражнения, оперевшись о стену на улице, но она была сосредоточена только на одной мысли: они же могли перепутать? Могли же? Сбоку её кто-то позвал, и девушка содрогнулась всем телом. На дрожащих ногах она сделала шаг, затем ещё один, затем ещё. Запах стоял почти невозможный. Её начало подташнивать, шатая в разные стороны на каблуках. Она сжимала в руках сумку, чувствуя, как немеют пальцы. Ей открыли дверь, жестом приглашая её пройти. Шаг казался как подъем на высокую гору с привязанными к ногам гирями. В ушах пульсировало сердце. Ещё несколько шагов — и вот она стоит над трупом, накрытым белой простыней. Следователь смотрит на врача, врач смотрит на неё. Антипова едва заметно кивает. Простынь поднимается вверх, она хватает ртом воздух и падает в бездну. На лице его не было следа того парня, которого она знала. Лица не было вовсе. Тело, которое она смогла разглядеть, было в жутких гематомах и ужасных трупных пятнах. Она чувствовала, как рвота подбирается к горлу. — У него там… — она прочистила горло, пытаясь придать голосу уверенность. — У него татуировка под рёбрами спереди, я только так смогу подтвердить, что это Костя. Мужчины недоверчиво переглянулись, но всё-таки пошли измученной гражданке навстречу. И, наверное, зря. Маша никогда не чувствовала такой смеси боли и одновременно пустоты. Это был он. Она своими глазами смотрела на надпись, которую несколько лет назад по пьяни Соколовский набил себе на тело. — Господи, — последнее, что у неё вырвалось, перед тем как она выбежала из здания, не слушая никого и ничего. В считанные секунды она заводила машину, прокручивая несколько раз ключ и всё-таки тронулась с места. Она держалась, не плакала. Сжав челюсти, нажала педаль газа, проехала несколько метров, затем в голове послышался белый шум, и она закрыла на секунду глаза. А когда открыла, пелена слёз не позволила ей видеть происходящее. На улице кто-то орал, пытаясь разглядеть неаккуратного водителя в салоне, громко материл, когда узнал, что за рулём была девушка, но Маша молчала. В голове пронёсся голос, но не внутренний, а его: «Обещаю». Такое мерзкое, лживое, сказанное, чтобы её успокоить. Антипова зажмурилась, подавляя истерику. Она опустила руки на руль, закусив до крови губу. — Блять, блять, блять! — кричала она, дёргаясь, как при судороге. Как он чёрт возьми мог? Как? Маша, как обиженный ребёнок, задавала себе этот вопрос, но в ответ была тишина. Она без голоса обматерила какого-то мужика, который истошно долбил в окно авто, и аккуратно объехала шлагбаум, который сбила несколько минут назад. Захлёбываясь истерикой, она вжала педаль газа в пол, не обращая внимания на знаки и другие правила дорожного движения. Ей было чертовски плевать на всё, что происходило вокруг. Девушка мчалась по городу, пока ливень спешил испортить настроение всем жителям Москвы. У здания «Курс Инвеста» она не дождалась, пока охранник откроет ворота, проехала на пролом, сбивая бампером очередной шлагбаум и приличный отрезок железной ограды. Она еле успела затормозить, выскакивая из машины. Пальто сразу же пропустило весь холод, а волосы стали слегка влажными. Она рывком открыла дверь, заходя внутрь. Третий этаж, верно? — Мария Александровна? — удивленно подскочил кто-то из охраны, пытаясь схватить её за руку. — Ты оху… — начала Маша, но голос оборвался. Взгляд чиркнул по лежащему на столе стволу, и девушка ядовито усмехнулась. Не соображая, что делает, она схватила оружие и, пригрозив охране, стала подниматься наверх с огромным грохотом сердца. Разум был затуманен, мозг словно превратился в желе, и было так больно. И физически, но больше морально. Людочка, та самая, уставилась на разъярённую Машу. Взгляд опустился на её руки, и секретарша с ужасом охнула. Перед кабинетом она застыла, но, несколько раз выдохнув, задержала дыхание и вошла. Витя был в кабинете один, почти. Неизвестный ей человек сидел на диване. Лысый, с суровым взглядом. Но Маша пришла к нему. Он не сразу повернулся к вошедшему, но когда всё же соизволил, его лицо вдруг потеряло цвет. — Витя, у неё ствол! — крикнул лысый, но Витя даже бровью не повёл. — Выйди, Шмидт, — бросил Пчёла сквозь зубы. — Пчёл… — Выйди! — рявкнул он. Маша подождала, пока, судя по всему, ещё один охранник выйдет, и без сомнений направила пистолет на Пчёлкина. Слёзы стекали по её лицу, но Маша не чувствовала влаги. Она вообще больше ничего не чувствовала. — Антипова, положи ствол, — приказал Витя, подходя ближе. — Стой на месте! — разозлено рявкнула Маша, заставляя его застыть. — Ты же обещал мне, ты обещал мне! Пчёлкин дёрнул губой, когда понял, о чём речь, и с притворством посмотрел ей в глаза. — Ты заставила меня сказать это, — холод в его голосе провоцировал мурашки. — Тогда не нужно было давать мне надежду! — Я должен был позволить тебе покончить жизнь самоубийством? Ты хоть на секунду вспомни, в каком ты была состоянии. — Какая чёртова разница? Ты всегда собираешься врать мне, да? — Я убью каждого, кто посмеет причинить тебе боль. И это не обещание — это клятва, — он резко сократил расстояние между ними, лбом упёрся в дуло пистолета. Посмотрел на неё исподлобья и бросил: — Стреляй. Маша вздрогнула всем телом, вскрикнула резко, будто её рубануло током, и отшатнулась, будто сама боялась его дыхания. Она подняла взгляд на его безразличное лицо, на эту дерзкую, почти издевательскую улыбку. И закричала. Закричала так, что голос сразу сорвался. Пчёлкин остался стоять на месте, убивая её взглядом полным сожаления, но не жалости ни к ней, ни к поступку. А чего ему жалеть? О том, что отомстил за важного человека, что постоял за её честь? Но Маша это поймёт вскоре, обязательно поймёт, но сейчас её состояние походило на психоз. Маша почувствовала руки на своём теле, а затем маневрическое движение, и ствол уже был в руках Пчёлкина. Антипова посмотрела на него полным обиды и боли взглядом, настолько, что у него самого где-то кольнула под ложечкой. — Я люблю тебя, — произнёс Пчёлкин. — Я не хочу, чтобы ты причиняла себе боль, слышишь меня, Маша? — Разве это любовь? — сиплым от крика и слёз голосом спросила девушка. Подойдя к нему вплотную, она стала колотить его в грудь руками, ударять по лицу, бить везде, куда доставала. Но он просто стоял. Стоял, сжав челюсти, смотрел ей в глаза и ждал. — Я ненавижу тебя! Ненавижу! — Прости, — выдавил из себя Пчёлкин, когда она наконец отошла от него. — Я не мог поступить иначе. — Мог, Пчёлкин, — холодно усмехнулась она, шатаясь. — Конечно же мог. Казалось, ещё час назад она чувствовала, как её переполняют силы, эмоции, а сейчас кроме пустоты не оставалось ничего. Пустоты и боли. Она схватилась за стену, чувствуя, как земля уходит из-под ног, чувствуя, что больше не может идти, но шла. Только вот зачем? Девушка почувствовала на себе обеспокоенный взгляд секретарши, затем вспомнила, что собиралась делать секунду назад, и устремилась к лестнице. Перед глазами рассыпалась пелена, почти как густой туман в ранний летний день, голова снова закружилась, и Маша упала. Упала и не почувствовала ничего.

***

— И ты, блять, всё это время молчала? — кричал на девушку Витя, но знал, что зря. — Она запрещала мне говорить! — защищалась Самойлова. — Блеск! — выдохнул устало Витя, усаживаясь в кресло. В кабинет вошёл Белый, отбрасывая телефон на стол. — Ну? — первая начала Вика. — Баранки гну, — бросил Саша. — Её готовы взять в Берлин на реабилитацию. — А сколько это будет стоить? — спросила Самойлова слегка натянутым голосом. — Я всё оплачу, — ответил Витя. — Вик, собери все документы, нужные вещи, и езжай к ней в больницу, пусть её пока капают, просыпаться ей нельзя, в таком случае мы ещё долго отсюда не уедем, а мы с Белым поедем, договоримся, чтобы она частным самолётом летела. Я полечу с ней, всё устрою. — Господи, — со страхом в голосе произнесла Самойлова. — Всё будет в порядке, поняла меня? — нахмурился Витя, вглядываясь в её зелёные глаза. — Я знаю… — залепетала Вика. — Да, да, да, всё будет хорошо. Паники было не унять у всех присутствующих в кабинете. Саша сорвался из дома сразу же после новостей о новых увлечениях Маши. Они вместе решили, что делать и как её спасать. Сдавать в местную наркологичку было почти преднамеренным убийством. Представить только, какую ей там нарисует репутацию… Нет, Витя не мог себе этого позволить. Он бы насрал на репутацию, ведь зарабатывал достаточно, чтобы обеспечить ей жизнь надолго, но она бы не согласилась. Такая упрямая, гордая, плаксивая. Его. Он действительно, блять, был зависим от неё. Хотел знать, что она делает, с кем разговаривает, кому улыбается, хотел видеть каждую эмоцию на её лице, знать и чувствовать каждый вздох. В перемешку с чувством зависимости от неё прибавилась и катастрофическая злость. Тягучая, горячая, эта злость буквально кипела внутри, заставляя кулаки болезненно сжиматься. Наркотики. В тот день, когда Кос дал ей попробовать, ему даже в голову не могло прийти, что она, мать вашу, подсадится. Что каждый день будет тонуть в депрессии, не прося помощи. Он бы мог и сам догадаться, но ему было проще не видеть этого. Было проще целовать её, заниматься с ней сексом, но как же после всего ебу было ебано. Хотелось сорвать с себя кожу, выйти вон и кожи. Он винил себя. Не смог сберечь, запретить, проконтролировать. Пчёлкин мог поклясться, что с удовольствием бы выпустил обойму Косу в бошку за то, что дал ей попробовать, не будь он его другом. Он курил уже пятую сигарету подряд, чувствовал, как в горле горчит неприятно и болезненно, но не мог остановиться. Было тяжело смириться с фактом, но он был, и он висел в воздухе. Витя знал, как примерно она отреагирует на смерть Соколовского, но не знал, что она осмелиться сжать в руках ствол. Он был готов умереть от её руки, он был готов на всё. Абсолютно. Договорившись с Белым о частном самолёте, он собрал несколько необходимых вещей, ведь один только чёрт знает, сколько он проторчит в Берлине. Саша хотел поехать с ними, но за ним следили чрезмерно влиятельные люди, и Витя не был глупым, знал, что его пасли. Отговорив друга от этой участи, он заверил, что там с ними всё будет хорошо. А ещё он знал, что проследует после того, как Маша узнает, что её упекли в больницу. Вика рассказала ему, какие у неё были ломки, и даже у него, двадцати пяти летнего мужика, по коже прошлись мурашки. Пчёле стало жутко. Жутко и страшно при мысли, что он может потерять её. Не абстрактно, не в страшных кошмарах, а наяву. Действительно больше никогда её не увидеть. Такие мысли отдавались тошнотой и подступающим к горлу комом. — Скорость сбавь, мерин новый, — фыркнул Саша, бросив взгляд на руль, который Витя сжимал до белых костяшек. Витя не услышал или сделал вид, что нет.

***

Свет, который буквально выжигал глазницу, не переставал делать больно. Маша боялась открыть глаза. Она умерла? Белый свет похож на рай, а ей предназначалось отдельное место в аду, поэтому смерть — это слишком легкомысленно сейчас. Девушка пыталась открыть глаза, но это чувствовалось как ножевое. Как тот самый странный сон из детства, во время которого тебе бьёт солнце в глаза настолько, что ты не можешь даже открыть глаз. Девушка застонала, закрыв лицо руками, и открыла глаза, слегка оттопырив пальцы. — Что за чёрт? — сипло произнесла она. Кто-то рядом громко охнул, и послышались шаги, затем голос: — Rufen Sie bitte einen Arzt! — Какого врача, дамочка? — закричала Маша почти истерически. Немецкого языка на разговорном уровне она, конечно, не понимала, но на слух могла определить почти каждое слово. Почему эта девушка вообще говорила по-немецки? Голова закружилась от стресса, руки задрожали, как перед приступом паники. Она нахмурилась, нащупала под собой кровать, и тут в её сознание ворвались воспоминания: Морг. Офис. Ствол. Витя. Бум. По щекам потекли слёзы, дышать стало тяжело, даже как-то болезненно. Она приоткрыла глаза, обнаружив, что находится в больничной палате. Всё вокруг выглядело слишком… хорошо. Палата была чистой, оборудование новым и современным. Маша нахмурилась. Она читала в газетах и журналах о состоянии медицины заграницей и поняла, что именно так выглядели палаты в больницах Германии, Швейцарии, Штатах. А судя по тому, на каком языке разговаривают здесь медсестры… Сбоку послышались шаги, внутрь вошёл высокий мужчина. Лыс, в меру упитан и с очками в странной роговой оправе. — Здравствуйте, Мария Александровна, — с сильным акцентом, коверкая каждое слово, произнёс мужчина. — Здравствуйте, — кивнула Антипова. — Вы находитесь в Частном центре аддиктивной медицины, — официально и строго заявил врач, уткнувшись в бумаги. — Как… — она поперхнулась собственной слюной. — Как я здесь оказалась? Слушайте, уважаемый, я здесь не по своей воле! Меня обманом привезли сюда, слышите? — Пчёлкин Виктор Павлович попросил вам передать это, — он сунул девушке конверт, в уголке которого была нарисована маленькая пчёлка, держащая в лапках цветок. Маша хмыкнула, переняв из его рук конверт. «Привет, маленькая моя. Возможно, у тебя всё ещё есть желание меня прикончить, но, поверь, от твоих рук даже яд будет водкой. Я хочу помочь тебе, умоляю, не сбегай, не режь вены, не кричи и не грозись кого-то убить. Я сейчас не могу быть рядом, но клянусь, что прилечу на днях. Ты в Берлине. Как только тебе станет легче, тебе принесут телефон, книгу и разрешат смотреть телевизор. Тебе диагностировали столько херни, что я не способен даже выговорить таких слов. Я хочу тебе помочь, а ты знаешь, что, если я хочу, — я это делаю. Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю тебя. Даже если это не взаимно… просто знай.» Девушка уже в третий раз пробегалась глазами по строчкам, но слова всё равно расплывались, будто бумагу накрывала вода. Пальцы дрожали, сжимая лист так, что тот почти рвался по сгибам. Маша провела руками по шее — быстрыми, хаотичными движениями, как всегда, когда тревога подступала к самому горлу. Челюсть стучала, будто она стояла не в комнате, а на ледяном ветру. Она прикрыла рот рукой, пытаясь заглушить рыдания, но звук всё равно прорывался сквозь пальцы, сквозь дыхание, сквозь неё саму. Она так долго ждала его. Так долго ждала своего Витю — выхватывала по взгляду в толпе, ловила тень в каждом прохожем, держалась за надежду, как за край моста. А теперь… он рядом с ней. Такой настоящий, такой живой. И именно в этот момент к ней приходит страшная мысль: а любит ли она его по-прежнему? Нет. Это не то. Она хочет его — отчаянно, болезненно, до жжения в груди. Хочет рядом, хочет чувствовать этот тёплый запах, знакомый до дрожи. Хочет прикосновений, от которых сердце сбивается с ритма. Просто… что-то внутри неё сорвалось с петель. Что-то он в ней сломал, не замечая. И это что-то теперь болело, как рассечённая кожа, к которой прикасаются холодными пальцами. Маша зарылась лицом в подушку, ладонью ударяя по одеялу рядом — как будто боль можно выбить, вышвырнуть ударом. Она кричала в ткань, давя голосом эту ноющую, тупую, тянущую боль, что рвала её изнутри, будто кто-то медленно вытаскивал из неё жилы. Слова из письма продолжали стучать в голове — ленточкой, замкнутой петлёй. Казалось, уже после первого прочтения она могла бы пересказать каждую букву. Но мозг упрямо прокручивал их снова и снова, будто пытаясь докопаться до скрытого смысла, которого не было. Каждая строчка отдавала эхом — с силой падающего камня, — и Маша ловила себя на том, что боится даже моргнуть: вдруг пропустит очередной удар. Пальцы сжались в кулак, ногти впились в ладонь, и она поняла, что её мир снова треснул. Не разбился, нет — он трещал медленно, болезненно, как лёд под ногами, угрожая вот-вот сорваться в чёрную воду.

***

Кабинет был слишком аккуратным, чтобы казаться настоящим. Полки с книгами выстроены по цветам, кресла — одинаково мягкие, будто вырезанные из одного образца. На окне висели полупрозрачные серые шторы, и сквозь них просачивался блеклый берлинский свет: холодный, ровный, такой, от которого лицо кажется усталым. На стене — картина с абстрактными линиями: чёрными, красными, серебристыми штрихами. Психолог однажды сказал, что она символизирует «динамику внутреннего конфликта», но Маша видела там только трещины. Он сидел напротив — доктор Крамер. Высокий, подтянутый, брюнет с аккуратной причёской. Его глаза были слишком спокойными — как у человека, который видел всё и давно перестал удивляться человеческой боли. — Доброе утро, Маша, — сказал он мягко, складывая руки на коленях. — Как ты сегодня? — Хорошо, — кивнула девушка, заёрзав в кресле. Он кивнул — будто это была не просто фраза, а целое достижение. — Ладно, что дальше? Вы опять будете спрашивать, как я себя чувствую? — Нет, — он улыбнулся. — Сегодня мне интереснее другое. Ты сказала на прошлой неделе, что есть один человек, от которого ты «оторвалась слишком резко». Не уточнила, но… прозвучало значимо. — Расскажи об этом человеке… абстрактно, конечно, — добавил он, чуть смягчив голос. Она медленно выдохнула. — Он был моим первым… — она запнулась. Первой любовью, первым мужчиной, первой зависимостью. Когда он был рядом, мне казалось, что я стою на ногах. А потом… что-то пошло не так. Не в нём. Во мне. Крамер кивнул. Медленно. Как врач, подтверждающий диагноз. — А когда он исчез из поля зрения…? Она посмотрела на него резко, будто он задел оголённый нерв. — Я осталась одна. И поняла, что без неё — этой точки опоры — я вообще не понимаю, где верх. И где низ. Где я. Так я… начала искать замену. Любую. Чтобы заглушить. — Это похоже на классическую эмоциональную зависимость, — мягко произнёс он. — И часто такие связи мы называем любовью. — Это другое… — замотала головой девушка. — Ты говоришь о нём в настоящем времени, — заметил он. — Значит, он всё ещё занимает место в твоей голове. Она отвернулась, глядя куда-то в угол, где стояла лампа с тёплым светом. — Он был моей первой и единственной любовью. — И что в нём было такого? — спросил он наконец. — Не «кто он», а что. Маша отвела взгляд к картине на стене. — Красота, руки, голос… — она вдохнула ртом воздух. — Эмоции. Наркотики в виде человека. Она замолчала. Потом прошептала: — Я просто… когда он исчез, вокруг стало слишком тихо. Вот и всё. — Тишина пугает? — мягко уточнил он. — Пугает, что в этой тишине нет его.

***

На группах она сидела в середине круга, опустив плечи, не решаясь на контакт глаз. Люди вокруг рассказывали о срывах, о бегстве, о страхе. И впервые в жизни Маша перестала чувствовать себя единственной повреждённой. Иногда она говорила. Иногда её голос дрожал, а иногда — наоборот — вырывался слишком твёрдым. — Я не заметила, как подсела, — призналась она однажды. — Это было как… как туман. Он ложился на меня каждый день. И казалось, что без него я просто рассыплюсь. — И как сейчас? — спросила женщина напротив, с каштановой косой. Маша пожала плечами. — Сейчас нет боли, которую я могла заглушить только веществами.

***

Сотрудники клиники были строгими, но терпеливыми. Её лечащий врач в голубой форме приносил ей вечером чай. — Ты выглядишь лучше, — сказал он как-то. — Глаза уже не такие… потерянные. — Спасибо, — Маша улыбнулась, пряча взгляд. — Чувствую себя человеком… иногда. Иногда по вечерам она слышала, как кто-то плачет в соседней палате. И в эти моменты чувствовала странное облегчение: боль была не только её. Боль была общей. Значит, есть шанс выкарабкаться — вместе, по отдельности, но всё же был.