Глава 26

Зима, 1994 год. Берлин.

В жизни каждого человека наступает момент или период, когда он всерьёз задумывается о смерти. Есть ли рай или ад. Где он окажется после того, как его самые родные люди закопают его в землю. Но Маша не верила в ад или рай — не тот, который после смерти, но точно верила в ад, который был перед ней. Ведь ад — это её повседневная жизнь. — Я хочу домой! — крикнула Антипова, сбросив с кушетки книгу. — Курс ещё не закончился, — Витя черканул головой по воздуху, посмотрев на то, как книга медленно оказалась на полу, и вскинул бровь. — Витя, вези меня в Россию, я умоляю, — взмолилась Маша, хватаясь за голову. Голова была чугунной, тяжёлой, словно не её вовсе. Стресс заставлял перед глазами всё плыть, но сквозь эту пелену она разглядела, как желваки на его лице заходили. — Нет, — коротко ответил он. — Ты окончишь курс по восстановлению, и когда врач решит, что тебе хватит, ты поедешь домой. Иначе… — Иначе что? Иначе запрёшь меня, как собаку, и будешь выпускать по команде? — она фальшиво усмехнулась. — Я тоже человек, и у меня есть право! — Никто не спорит, но я тебе больше не позволю калечить себя. «Ты всегда был этой причиной», — пронеслось в голове, и Маша не стала произносить это вслух. Боялась, что Пчёлкин разозлится и укроет её здесь ещё на подольше. Сердце пропустило мгновенный удар. Она подняла на него взгляд исподлобья — такой, который он всегда поднимал на неё. Витя сделал то же самое. Они побыли в тишине, и Маша заметила, что его лицо остаётся абсолютно нечитаемым. Там нельзя было разглядеть ничего, кроме пустоты и одиночества в глазах. Витя отвёл взгляд первым. Поправив белый халат, он нахмурился, оглядел палату снова и подошёл к ней. Склонился, чтобы оставить на щеке поцелуй, но Маша лишь дёрнулась. — Бунт? — усмехнулся он. Антипова не ответила, отвернулась к окну, рассматривая, как снег кружит возле её окна. Витя спокойно хмыкнул, осмотрел всё ещё раз и вышел. В груди будто осел огромный тяжёлый камень — проглотить его было невозможно, и он мешал, давя и стягивая живот. Она громко фыркнула. Нахождение здесь было мучительным, больным и по-настоящему травмирующим. Антипова не помнила, когда в последний раз ела нормальную еду, курила или пила кофе. Не помнила, когда в последний раз говорила с кем-то о чём-то настоящем, искреннем, радовалась этому диалогу. Здесь этого не было. Маша скрывала свои чувства, пряталась за маской притворства и улыбалась, чтобы не плакать, не позволять другим видеть её боль. Маша вскочила с кровати, с громким звуком открыла ванную комнату и пустила воду. Посмотрев в своё отражение, ужаснулась, но не удивилась. Волосы отросли, очертания лица сделались более живыми и даже начали появляться щёки. Но глаза… Глаза всегда говорили за себя. Ей было чертовски больно. Антипова умылась, снова посмотрев на себя в зеркало. Снова ничего. Умылась ещё раз. Ничего не изменилось. — Блять! — рявкнула она, сметая с раковины всё, что там лежало. Хватило нескольких секунд, чтобы догадаться, как себе помочь. Выкрутив вентиль полностью, она поднесла руки под воду, и пространство наполнилось горячим паром. Она взвизгнула, но руки не убрала, лишь закусила губу до крови. Она ненавидела всё, что связано с этим местом. Чёртовы группы, на которых она делала вид, что всё хорошо, чёртов психиатр и психотерапевт, которые заставляли её делать вид, что она в порядке. Но она не была в чёртовом порядке. Принимать больше не хотелось. Её промывали раз в неделю и давали мощное снотворное для сна, после которого Маша пол-утра блевала, но в действительности принимать больше не хотелось. Появилась лишь фобия принимать что-либо из рук этих долбоёбов. Маша выключила кран, красными и дрожащими руками прикоснулась к лицу. Ничтожество. Это крутилось у неё на языке, это хотелось произнести. Девушка громко всхлипнула, упав на кушетку, судорожно подгибая колени к подбородку. Дыши. Дыши. Дыши. А дышать не хотелось — хотелось умереть.

***

       Маша проснулась утром следующего дня от прикосновения к плечу. Девушка-ассистент, которая говорила на чистом украинском с немецким акцентом, слегка ей улыбнулась и сказала, что через час у неё занятие с психологом, и сунула ей конверт. Снова белый и снова помеченный. Антипова невесело усмехнулась. Зная, от кого письмо, она отложила конверт на тумбу и ушла в ванну, снова выкручивая вентиль на самую горячую температуру. Сердце вырвалось из груди, и было непонятно — от страха или от перепада температур. Девушка натирала кожу до красных пятен, заметив, что грудь более округлилась, а бёдра приняли свою прежнюю форму. Талия по-прежнему оставалась тонкой и изящной. Маша собрала волосы в пучок и переоделась. На окнах были решётки — на случай, если кто-то из пациентов захочет выйти через окно, — но даже это не помешало холодному зимнему воздуху царить в палате. Девушка снова бросила взгляд на тумбу, снова заставила себя успокоиться, чтобы не вскрыть это чёртово письмо и не видеть чёртовых слов, написанных его рукой. Но сдерживаться Маша никогда не умела. Видимо, поэтому она сейчас и находится здесь. Тряхнув головой, она вскрыла конверт, вынимая оттуда лист, и принялась бегать глазами по тексту. «Привет, родная. Представить себе не могу, насколько тебе тяжело и больно, насколько ты ненавидишь мир и всё вокруг, но знай, что я всегда рядом. Мы — всегда рядом. Твоя семья. Мы любим тебя и очень ждём здесь. Кстати, я недавно был в больнице, в которой ты раньше работала, и Борис Моисеич согласился взять тебя к себе как врача-ассистента. Сказал, что у тебя талант и в будущем с тебя бы получился хороший хирург. А если всё пойдёт хорошо и ты будешь хорошей девочкой, я открою тебе собственную больницу с любым глупым названием, которое ты себе придумаешь. Учитывая, что твоего кота зовут Бруно. Кстати, это лохматое чудовище укусило меня за палец — видимо, скучает по хозяйке. Я тоже очень скучаю. Люблю тебя, мелочь». Маша не заметила, как губы растянулись в улыбке, а на глазах выступили слёзы. Она поднесла бумагу к носу, делая вдох, и почувствовала его запах — слегка хвойный и сигаретный. Любимый запах. Привычный, который, казалось, впился в кожу и стал её собственным. Семья. Любимая работа. Он. Эти люди ждали её в России, ждали и знали, что она вот-вот вернётся. Антипова задержала дыхание, сжала руки в кулаки. — Antipova Maria, bitte folge mir, — раздался вежливый голос ассистента. Маша повиновалась. У неё, скорее всего, не было выбора. Она горько усмехнулась и пошла следом. Снова те самые коричневые двери, тот самый запах и тот же человек. — Здравствуйте, — скромно поздоровалась Маша, решив всё-таки помиловать бедного специалиста, который после сеансов с ней поседел. Девушка упала в кресло, привычно подогнув ногу. — Никак не могу привыкнуть к русским и их манерам, — томно хмыкнул доктор. Маша нахмурилась, но отвечать не стала. — Итак, Мария, какие у вас эмоции были на этой неделе? — Я… — ей срочно нужно было найти объект, за которым она будет наблюдать во время своего рассказа. Смотреть кому-то в глаза и рассказывать о своей боли было почти невозможно. — Я злилась, плакала, хотела умереть, снова хотела к нему. — К нему, — доктор кивнул. Они на берегу договорились без имён. — Да. И мне больно от того, что я хочу причинять ему боль, — девушка закусила губу. — Точнее, мстить за мою прошлую. С этого человека началось абсолютно всё, и мне смешно с того, что именно он старается мне помочь. — Вы оправдываете себя, потому что вам стыдно перед собой? Она кивнула. — Отношения с мужем — это полностью моя вина, и только я несу ответственность за то, что он со мной сделал тогда… — девушка почувствовала, как по щекам потекли слёзы. — Он причинил вам боль? — Да. — А он? — А он всегда причинял лишь моральную, но хватает только одного его взгляда, как всё становится неважным и ненужным в этом поганом мире, — холодно бормотала девушка, устремив взгляд в одну точку. — Вы любите его? — врач, как ни в чём не бывало, прожигал её взглядом. — Да, люблю, — без колебаний ответила девушка. Воцарилась тишина. Признание зашумело в ушах, кровь стала циркулировать по телу, бросая то в жар, то в холод. Сердце бешено забилось, и стало невероятно тяжело дышать. Каждый иной вздох раздавался тупой и резкой болью. Она прикрыла глаза.

***

Москва.

Витя чертовски устал после полёта. Безумно хотелось спать: веки буквально ощущались каменными, и ни алкоголь, ни бьющие в глаза огни прожекторов не помогали взбодриться. Он лишь сильнее хмурился, вглядываясь в лица в толпе. — Пчёл, будешь кого-то? — обратился к нему Кос, пнув слегка в плечо. Витя смерил друга взглядом, а затем едко усмехнулся. — У тебя же девушка есть. — Да там… — он махнул рукой. — Всё сложно. — Тебе Антипова яйца оторвёт за неё, — рассмеялся Витя, вспоминая, как она сводила брови к переносице, когда злилась. — Да в курсе я, — кивнул тот, отпивая рюмку. — Так будешь? — Нет, — отчеканил Витя, поднимаясь с дивана. — Я домой, башка трещит. Кос кивнул. Холодный воздух помог мозгу отдохнуть. Чуть-чуть побыть без мыслей, не заставляя его думать о том, что тяготило сознание и заставляло просыпаться в кошмарах. Он чувствовал, что сходит, блять, с ума. Сев в машину, Витя сжал руль до боли в руках. Его собственное воображение словно смеялось над ним, словно издевалось, заставляя представлять сюрреалистические картинки в голове. И чёрта с два он позволил своему сознанию в это поверить. Витя не помнил, в какой момент стал настолько психом, но его теперешнее состояние его даже забавляло. Игры на выживание с самим собой. По ночной Москве он ехал в тишине. Даже не стал слушать радио и не напевал в такт музыке — лишь медленно курил, пытаясь не заснуть за рулём. Квартира встретила его одиночеством. Он стянул с себя пальто, ботинки, оглядел себя в зеркале в прихожей и всё ещё молчал. Тишину нарушил появившийся кот. Он надменным и тяжёлым взглядом смерил Витю, потёрся хвостом о его брюки и, поджав уши, убежал. Пчёлкин усмехнулся. Холодильник был пустым. Есть не хотелось, но он почему-то расстроился. Он не любил чьё-либо присутствие, когда был зол или расстроен, но сейчас ему бы не мешало просто с кем-то поговорить. Ну, просто поделиться тем, как прошёл день, или крепко кого-то прижать к себе. Легче не становилось, когда он понимал, кто должен быть этим кем-то. Это — Маша. Витя был реалистом, понимал, что мысли о счастливом будущем и семье — не для него, не при его жизни, но ведь хотелось. И почему-то хотелось только с ней. Улыбка сама расцвела на его лице, когда он подумал о ней. Вспомнил, как всё начиналось тогда, в Бирюлёво, вспомнил её смешную юбку и солнечную улыбку, которая сначала его бесила, а потом он в неё влюбился. Любил до сих пор — и не только её улыбку. Он любил её. Любил по-настоящему, так, как пишут в глупых сопливых романах и показывают в фильмах. Любил грубо, по-своему, но главное — понимал: это чувство не фикция, ни в коем случае не шутка или иллюзия. Годы без Антиповой всё расставили на свои места. Именно поэтому дни без неё казались адом.

***

Когда человек хронически тревожится, мозг заваливает тело гормонами стресса так часто, что организм начинает воспринимать даже нейтральные ситуации как угрозу. Каждый грёбаный раз, когда лечащий доктор делал пометку в своём блокноте, Маша хмурилась, заставляя себя поверить в то, что это всего лишь чёртовы заметки, записи и сведения. Она сама делала так миллионы раз. Помимо новых странных наблюдений она заметила, что Витя не прилетал к ней уже неделю, не писал и не звонил, не давал знать о себе. Ведь дают же люди знать о себе? Иначе он просто эгоист, который плевать хотел на её чувства и заботы, не переживая о том, какого ей здесь — одной, в чужой стране. Отсутствие Вити в её жизни чувствовалось хуже, чем ломка. А она-то знала, с чем сравнивать. За окном кружил и падал снег, повсюду был гололёд, и Антипова вспомнила о том, что давно не каталась на коньках, не чувствовала льда под лезвиями ботинка, не слышала звуков скольжения. Всё это было где-то там, далеко, где она была счастлива и беззаботна, где мир ещё был разукрашен красками, а она строила планы на будущее. Девушка вдруг закусила губу и, вынув из-под подушки ручку с листком бумаги, стала писать: «Ты клялся, что всё для меня сделаешь. Так вот: прямо сейчас я мечтаю покататься на коньках и выпить какао.» Поколебавшись несколько секунд, она кивнула самой себе и поместила письмо в конверт. Они обменивались письмами по собственному желанию, и было в этом что-то интимное. Маша слышала его голос через строчки, различая его настроение и переживания. Пчёлкин был слишком очевидным, когда дело касалось чувств. Недолго думая, она передала письмо медсестре и, приняв нужные лекарства, снова уснула.

***

Эмоциональная память работает как резинка: когда ты подавляешь сильное чувство, мозг часто возвращает его позднее — и мощнее. Эта самая резинка бьёт Машу по лбу каждый раз, когда она вспоминает о своей прошлой жизни. Это стало её хобби здесь, стало её панацеей. Невидимым домиком, в котором можно спрятаться от боли, которая разрывала грудь на маленькие кусочки, заставляя всё внутри кровоточить. Антипова приняла порцию нужных таблеток и снова легла в постель. Сегодня не было сил ни на книгу, ни на прогулку по территории больницы, ни на попытку написать Пчёлкину письмо. Всё это стало бессмысленным здесь. Она просто устала ждать. Изучая потолок, рассматривая каждый узор или трещинку, она вздрогнула и вытянулась из пучины собственных мыслей. Звонил телефон под подушкой, и Маша нехотя ответила. — Привет, родная, — раздался, на первый взгляд, спокойный голос Саши, но всё-таки связки дрогнули. — Привет, — натянуто-весело пробормотала Антипова. Поговорив с братом минут пятнадцать, она заметила, как с лица не сползала улыбка, когда тот рассказывал о крестнике: как Ванька весело ползает по всей квартире, как неумело ходит и громко кричит, когда кто-то трогает его игрушки. В разговор не забыла вклиниться Ольга, которая весело пожелала ей скорейшего выздоровления, а затем она услышала тоненький детский голос Ваньки. Он сказал что-то неразборчивое, но на душе сразу же стало теплее. Зима в Берлине была другой — не как в Москве, не как дома. Здесь холод не кусал, а будто просачивался внутрь, медленно, незаметно, забирая тепло по капле. Улицы были мокрыми, серыми, как чужие воспоминания. И даже снег, когда выпадал, превращался в кашу через пару часов, словно город не умел держать белое. Она разговаривала с собой больше, чем с кем-то ещё. Иногда спорила. Иногда ругалась. Иногда плакала тихо, чтобы никто не услышал, потому что терпеть не могла, когда её жалеют. Иногда ей казалось, что тишина здесь громче любого крика. Её собственные мысли шипели под черепом, как газированная вода, которую трясут в бутылке. «Ну давай, открывайся, взорвись уже, — мрачно думала она, — разнеси эту комнату вдребезги, мне же только легче станет». Но бутылка не взрывалась. И Маша тоже. И всё же… было одно «но». Одно имя, которое она не позволяла себе произносить вслух. Имя, которое больно, как ледяная вода по позвоночнику. Имя, от которого внутри становилось тошно и сладко одновременно. Витя. Она запрещала себе думать о нём — и думала чаще всего. Но не думать о нём было больно физически, было болезненно. Маша держалась из последних сил, чтобы не сорваться и не позвонить ему, чтобы не дать слабину, чтобы он не видел, как ей больно. Маша вздыхала, закрывала глаза и слушала, как внутри неё медленно затихает всё, что раньше мешало жить, но так же ярко заставляло чувствовать.

***

В день, когда она всерьёз смирилась с тем, что её жизнь навсегда останется блеклой и пустой, она вздрогнула от звука открывающейся двери. Витя стоял в дверях — чуть растерянный, но упрямый. В руках у него — коньки. Белые. Новые. С ленточками, которые он сам, очевидно, пытался завязать, потому что один бантик был кривой. — Пойдём? — хмыкнул он, кивая на окно, за которым упрямо кружил снег. Маша моргнула. — Ты… серьёзно? — Думаю, что да, — пожал плечами тот. — На коньках я катался в последний раз в восемьдесят шестом… Он запнулся — не потому, что не хватило слов, а потому, что в него с разбегу влетела Антипова, цепляясь за шею. — Спасибо, — глухо произнесла она ему в пальто и всхлипнула.

***

Витя молчал почти всю дорогу, не рассказывал, куда они вообще едут и что он задумал. По его хитрому прищуру Маша поняла, что Пчёлкин не планирует просто поехать на общий каток. Маша рассматривала его острый профиль и в который раз отметила, что тот был безумно красивым. Вечер уже накрывал Берлин, когда машина плавно свернула к большому зданию с вывеской «Eislaufhalle». Окна были тёмные, двери закрыты, внутри ни единого звука — будто место вымерло. Маша смотрела на каток, не понимая, зачем он её привёз сюда. — Вить… он же закрыт, — тихо сказала она, прижимаясь курткой к холодному стеклу. — Теперь — нет, — он заглушил мотор, бросив на неё ту самую свою уверенную полуулыбку. — Пошли. Он вышел первым. Маша нехотя последовала. Витя толкнул дверь — она поддалась легко, будто их ждали. Внутри было тепло, пахло свежим льдом и металлом. Лампы под потолком зажглись медленно, одна за другой. Лёд светился ровным, чистым голубым. Ни одного человека. Пустая арена. Огромная. Только для них двоих. Маша ошеломлённо оглянулась. — Вить… ты серьёзно?.. — голос сорвался. — Ты… арендовал всё это? — Ага, — спокойно. Как будто речь о кофе. — Часов на пять. Немцы любят порядок — им главное заплатить. Сказал, что это для профессионалки. Они только кивнули. Она рассмеялась — тихо, искренне, впервые за долгое время. — Я уже давно не профессионалка, — хмыкнула Антипова. — Для меня — да, — отрезал он и присел, вытаскивая коньки. — Садись. Шнурки сам затяну. Она послушно села на лавку. Он опустился перед ней на колено. Завязывал шнурки аккуратно, но крепко, пальцами, которыми раньше держал пистолет — теперь держал её коньки. Маша смотрела на его руки и не могла понять, чем сильнее колотится внутри — сердце или воспоминания. — Готово, — сказал он, поднимая глаза. — Вставай. От улыбки болел рот, и Маша чувствовала тепло в груди. Витя тихонько выругался, когда ему пришлось помучаться с коньками, и, аккуратно сняв с себя пальто, шагнул на лёд. — Вашу руку, — он театрально наклонился, приглашая Антипову за собой. Маша рассмеялась. Первый шаг по льду всегда самый опасный, но лёд был ровным, гладким, как стекло. Витя взял её за руку. — Держись, — сказал он, и было непонятно: про лёд или про него. Они поехали медленно. Его шаги были уверенными, широкими; её — лёгкими, почти танцевальными. Это было странное ощущение: будто реальность ушла за стены арены, а здесь — только скольжение, воздух, смех и ни одной мысли о боли. Музыки не было. Но она как будто звучала. Маша разогналась, оттолкнулась, сделала маленькое круговое движение — не прыжок, но что-то похожее. — Ты где научился так кататься? — весело спросила Маша, аккуратно затормозив около него. — С пацанами зимой на замёрзшей речке раньше развлекались, — пожал плечами тот. Маша кивнула, сняв с себя глупую шапку, шарф и куртку, со всей силы оттолкнулась, разгоняясь спиной назад. Лёд приятно хрустел под лезвиями, девушка аккуратно делала перебежку, вспоминая, как делала это раньше. Он догнал её двумя быстрыми рывками. Подхватил за талию. Закрутил вокруг себя, будто в кино. Она вскрикнула — больше от неожиданной радости, чем от страха. — Ты с ума сошёл! — Маша била его ладонями в плечи, смеясь без остановки. — Не дай бог навернёшься, — Витя собственнически прижал её к себе, убирая прядь волос за ухо. Его голос под куполом катка звучал мягче, глубже, теплее, чем обычно. Маша положила руки ему на грудь, чувствуя, как под тканью стучит его сердце — тяжело, будто в такт её собственному. Лёд вокруг них блестел, как зеркало, отражая их двоих — маленьких, хрупких и слишком близких. Витя склонился к её уху, не касаясь губами кожи. От его тёплого дыхания по спине прошла дрожь. — Знаешь, — его голос стал ниже, хриплее, — ты, когда смеёшься… у меня внутри что-то ломается. Она закрыла глаза. — Вить… — Что? — он наклонился ближе. — Я давно хотел тебе это сказать. Он провёл ладонью по её щеке, большим пальцем медленно очерчивая линию скулы. Её дыхание сбилось окончательно. Она открыла глаза — и увидела, как он смотрит на неё. Голодно. Нежно. Сдержанно. И вместе с тем так, что внутри всё сжалось. Его лоб коснулся её лба. Он будто проверял: можно? Она не отстранилась. И тогда он осторожно взял её лицо обеими руками, притягивая ближе. Очень медленно. Так медленно, что она сама шепнула: — Поцелуй меня… Только после этих слов он позволил себе сделать шаг. Их губы встретились — сначала почти несмело, как будто они оба боялись спугнуть эту минуту. Но секунду спустя Витя прижал её сильнее, удерживая одной рукой за талию, другой — за затылок. Поцелуй стал глубже, теплее, наполняя её так, как ледяной воздух вокруг просто не мог. Маша потянулась к нему ближе, коньки тихо скользнули по льду, и они едва не потеряли равновесие, ухватившись друг за друга. Это вызвало у него тихий смешок прямо ей в губы. — Я же сказал… держись, — прошептал он, не отрываясь. — Держусь, — едва слышно, уже теряясь в его тепле. Витя медленно провёл руками вниз, по её спине, задержался на талии, прижимая её так, будто хотел закрыть от всего холодного мира, который оставался где-то за стенами арены. Она ощущала его дыхание, холод его куртки, тепло его рук. И впервые за месяцы — уже не пустоту внутри. — Спасибо, — прошептала Маша, смотря на него из-под дрожащих ресниц. — Я сделаю для тебя всё, что ты захочешь, поняла меня? — строго посмотрел Витя, проведя большим пальцем по дрожащим от холода губам. — Да, — кивнула она. Витя первым склонил голову. Посмотрел на неё внимательно — слишком внимательно, так, будто хотел запомнить каждую черту. — Пойдём отсюда, — произнёс он мягко, почти шёпотом. — У меня ещё кое-что для тебя есть. Маша сузила глаза, а затем вспомнила, что писала о том, что мечтает выпить какао, и, запрыгав на месте, прижалась к его плечу, без способности сдержать восторг. — Мы идём пить какао? — Ненавижу какао, — фыркнул он, помогая надеть ей куртку. — Но для тебя могу выпить ведро этого ужасного напитка, веришь? — Мне взять тебя на слабо? — хитро закусила губу девушка. — Попробуй, — дёрнул щекой тот. Маша держала в руках стаканчик, вдыхая приятный аромат молока и шоколада. Кипяток приятно согревал руки, а Пчёлкин рядом брезгливо поглядывал на напиток, боясь сделать глоток. — Это так вкусно! — воскликнула Маша. — Отвратительно, — кивнул Пчёлкин. — Ну да, это же не водка или коньяк, — закатила глаза Маша, смерив его взглядом. Пчёлкин делано хмыкнул, делая ещё один глоток. В воздухе витал приятный запах корицы, молока и шоколада. На её волосы падали снежинки, попадая в стакан, не делая того менее вкусным. Девушка улыбалась, шагая рядом с Витей, слушая его рассказы о том, что происходило в Москве, и ей впервые за несколько лет стало так хорошо с ним. Они не трахались, не выпускали друг на друга тонну агрессии и злости, которая копилась месяцами, — они просто шли по заснеженной тропинке в парке, и им было хорошо. Маша чувствовала его тепло, чувствовала его взгляд, полный обожания, и, возможно, именно так выглядела её панацея от всего.                             

***

                    Весна, 1995 год. Москва. — И что теперь? — нахмуренно взглянула на брюнета Антипова, сложив руки на груди. — Это не выход, Кос. — Я заебался видеть её раз в месяц и видеть её в телевизоре чаще, чем в жизни. Это не отношения, это херня полная, — выдав тираду, Космос, судя по тону и взгляду, обиделся. — Ты поступил как гандон. Ты думаешь, она выбрала бы тебя вместо карьеры? — усмехнулась Антипова. — Да? — то ли утверждал, то ли спрашивал Холмогоров. — Пизда, — вырвалось у Маши, и она тут же мысленно себя отругала. — Ты ужасный человек, Антипова, — буркнул Кос. — Я знаю, — пожала плечами Маша. Мотнув головой, перекидывая волосы на другую сторону, она встала из-за стола, и Кос помог ей надеть пальто, всё ещё бурча себе что-то под нос. Передавая швейцару у выхода круглую купюру, она вышла на улицу, вдыхая свежий цветочный аромат. — Отвезти тебя? — покосился на неё Космос. — За мной Витя заедет, — отмахнулась Маша, обняв друга на прощание. Антипова обожала обедать в этом месте, а Космос, вычислив данную привычку, стал каждый день звать её на обед и будто невзначай начинал разговор о Самойловой. Они расстались месяц назад, и, видимо, это стало большим ударом по самолюбию лучшего друга. Маша улыбнулась, заметив подъезжающую машину. Поправив лёгкое бежевое пальто, она села в салон авто, поймав на себе недобрый взгляд. — Что? — фыркнула Антипова, пристегнувшись. — Я не хочу, чтобы ты с ним виделась без меня, — голос Вити не был будничным, он был пугающе серьёзным. — Почему? — Потому что я так сказал. — Вы поругались? Это из-за покушения тогда на Сашу? — допытывалась Маша, пока Пчёлкин плавно вырулил на трассу. — Кос вообще неуправляемый стал: на кокаин подсел, на Саню быкует, — дёрнул щекой тот. — Я вообще считаю, что пора мне в свободное плавание уходить. После Майора у меня осталось несколько прибыльных делишек, если возьмусь и всё выгорит — начну дом строить на «Рублёвке». — Как там Аня, вы же не в разводе? — насмешливо спросила Маша, отвернувшись к окну. — Ревнуешь? — сузил глаза тот. — Ещё чего, — фыркнула Маша. Хотелось сказать правду: что ревнует даже когда не имеет на это права, что всё ещё вспоминает их рядом, и в такие моменты хочется блевать, но промолчала. Эти подробности были слишком личными, слишком интимными. Витя ни почём не должен был знать о таком, тем более сейчас. Маша не заметила, как они заехали во двор подъезда. Солнце спряталось за угрюмыми тучами, и, судя по всему, сегодня пойдёт дождь. Девушка вышла из салона авто, попрощавшись с Пчёлкиным кивком. — Завтра забрать тебя после работы? — Не надо, я сама доеду, — помотала головой Антипова, проведя взглядом по его уставшему лицу. — Спасибо, что подвёз. — Ну, пока? — будто на что-то надеясь, проговорил Витя. — Пока, — кивнула Антипова. Девушка проследила за тем, как он выехал из двора и скрылся, и зашла за дверь подъезда. Лифт, как обычно, не работал, поэтому подниматься пришлось пешком. Маша настолько задумалась, что не заметила, как оказалась на пролёт выше, и, усмехнувшись самой себе, замотала головой. Бруно, вальяжно спрыгнув с тумбы, тут же принялся протяжно мяукать, давая хозяйке знать, что соскучился. Маша нежно погладила кота за ухом, взяв того на руки. В квартире царил бардак, как и всегда: перед тем как уйти на работу, она собиралась впопыхах, бросая посуду в раковину на ходу и быстро убегая. Она называла это творческим беспорядком, чтобы не признавать, что разленилась в край и стала грязнулей. Убравшись на кухне и приготовив ужин, она подпевала, не проронив ни слова. Нравилось молчать и быть погружённой в собственные мысли. Усевшись в кресле поудобнее, Маша с аппетитом ела приготовленные макароны, нервно щёлкая каналы. А когда выбор был сделан и ужин состоялся под сопливую мелодраму, она расслабилась. Телевизор продолжал бубнить что-то фоном, но сюжет давно расплылся. Маша спала неглубоко — так, как спят люди, которые наконец-то позволили себе устать. Бруно тихо урчал, уткнувшись ей в живот, и это мерное, живое тепло держало её здесь, в настоящем. За окном начинался дождь. Он стучал по подоконнику неровно, будто проверяя город на прочность. Весна всегда приходила так — неуверенно, с грязью под ногами и тучами над головой, но всё равно приходила. Хотела ты этого или нет. Маша шевельнулась, приоткрыла глаза и на секунду не поняла, где она. Потом вспомнила: квартира, вечер, работа завтра, жизнь — вот она, никуда не делась. И впервые за долгое время это знание не придавило грудь. Она осторожно погладила кота по спине, прикрыла глаза снова и позволила себе простую мысль: не всё ещё решено, не всё сломано окончательно. Некоторые вещи просто ждут. Как дождь — чтобы закончиться. Как весна — чтобы развернуться полностью. Где-то там, за окнами, Москва жила своей жизнью. А здесь, в тишине, Маша наконец-то была с собой. И этого пока было достаточно.