Глава 27

Глубокий выдох, вдох. Как там учили? Блять, не помогает! Маша встала с дивана, потушив свечи, лежащие на столе, и заварила себе кофе. Снова крепкий, без сахара, лишь щепотка корицы. Её психолог перед выпиской посоветовал новую методику, как успокоить внутреннюю тревогу. Медитация. Маша даже записала себе это слово, а то, не дай бог, забудет. Откуда ни пойми вжавшаяся тревога не покидала её с самого пробуждения. Выходной день — первый за эти две недели, и Антипова даже не смогла нормально выспаться. Вторая чашка кофе лишь усилила тремор рук. Внезапно зазвонил телефон. Маша улыбнулась, подумав, что наверняка это Пчёлкин звонит — спросить, как у неё дела, и отвесить несколько глупых шуточек, — но вместо Вити в трубке послышался взволнованный голос Фила. — Маш, только что позвонили… Космос разбился, говорят, наглухо! — Что? — опешила Маша, уронив чашку. — Повтори, что ты сейчас сказал? — Да не знаю я нихрена, щас поеду в Склиф, там всё скажут, — последнее, что произнёс Фил, прежде чем отключиться. Маша прижала руку ко рту, подавляя громкий крик. Господи. Господи. Господи. Она не помнила, как оделась, как натянула этот чёртов сарафан через голову, как нырнула в пальто и как натянула ботинки. Не помнила, как оказалась в машине, судорожно набирая номер Валеры. — Диктуй адрес, я еду! — крикнула она в трубку, запоминая адрес. Слёзы сами катились по лицу, и пришлось судорожно вытирать дорожки, пытаясь разглядеть дорогу. Маша чувствовала, как теряет самообладание. Сзади кто-то сигналил. Маша материлась через окно на проезжающих людей, стараясь ровно дышать. Он же не мог? Он же не мог, мать вашу, умереть! У больницы Маша оказалась за пятнадцать минут и, выбежав из салона авто, даже не закрыв дверь, она увидела бледного Сашу. — Саш! — громко произнесла Маша, хватая брата за плечи. — Успокойся, Маша! — крикнул Саша, пытаясь её успокоить. Он прижал девушку к себе, поглаживая по волосам. — Я пойду туда и всё узнаю, хорошо? Ты побудь здесь, ладно? — Ладно, — всхлипнув, согласилась девушка, замотав волосы в пучок, ведь из-за слёз те прилипали к щекам. Закусив щёку изнутри, Маша думала, что вот-вот сойдёт с ума. Мысли гнались наперегонки в её голове. От реальности она возвращалась в фантазию о том, что всё происходящее — сон. Саша вышел через пять минут. Казалось, он сливался с белой стеной за его спиной. Резко мотнув головой, он сдавленно произнёс: — Езжай за мной. — Саш, где Космос? — Маша схватила его за рукав чёрного пальто, но тот лишь чиркнул взглядом куда-то вправо и сел в машину. Антипова фыркнула, но повиновалась. Истерика накатывала новой волной, а непонимание сдавливало виски. Девушка закусывала губу до крови, следуя по пятам за машиной брата. Через минут десять они были на месте. Маша буквально бежала за ним, а он не отвечал на вопросы. Клинику, в которую они приехали, Маша помнила — проходила как-то практику в свои лучшие годы. В регистратуре женщина лет пятидесяти уставилась на них с недоумением, а, чиркнув взглядом по Белову, тут же всё поняла и произнесла: — Вы, наверное, по поводу Космоса Юревича? — Да, мне в Склифе сказали, он здесь, — кивнул Саша, не смотря Антиповой в глаза. — Сейчас врач подойдёт. Антипова почувствовала, как земля под ногами рушится, а она проваливается в пропасть. Хватая ртом воздух, она пыталась переварить сказанное и тут же, вздёрнув брови одновременно с Сашей, выпалила: — Врач? — Он чё, живой, что ли? — спросил Белов. — Да, его отец домой забрал. — Сука… — судорожно выдохнула Маша. — Твою мать! — истерично выпалил Саша, ударив ладонью по поверхности стойки. И тут же Маша почувствовала, как заново научилась дышать.

***

Квартира Космоса олицетворяла достаток хозяев. Картины на стенах, дорогие люстры и огромное фортепиано в комнате Холмогорова. — И чего ему здесь не сиделось, — спросила Маша у самой себя, получив недобрый взгляд от Саши. — Туда, — кивнул Холмогоров-старший, и Маша прошла следом. — К тебе Саша с Машей, — открывая дверь, объявил Юрий Ростиславович. Холмогоров выглядел, ну, условно плохо. Перебинтованная голова, нога, правое предплечье и рука. Шею поддерживал воротник Шанца. Антипова с ужасом посмотрела ему в глаза. — Простите, если напугал вас, — дёрнул щекой тот. — Ребят, будете? — спросил Юрий Ростиславович, наливая в бокал пиво. Саша оторвался от окна, а Маша отрицательно замотала головой. В комнате работал телевизор, но даже он не мешал отметить тишину. Все молчали, не в силах начать разговор первыми. Антипова хмурилась, посматривая на друга исподлобья, села на стул рядом, осмотрев ссадины на его лице поближе. — Вы тут поговорите, а я пойду новости посмотрю, — отец семейства строго взглянул на Космоса и удалился, прихватив за собой костыли и бутылку пива. Маша не сдержалась — стукнула его по плечу, услышав впоследствии болезненный вопль. — Ты дура, что ли? — рявкнул Кос, скорчив рожу в болезненной гримасе. — Хорошо, что ты у нас в дамках, — сквозь зубы проговорила Маша. — Теперь хорошо тебе? Придурок, ты мог умереть, понимаешь или нет? — Машунь… — прервал её Саша, по-отцовски заглянув в глаза. Устало, с мольбой перестать создавать шум. — Фил сказал, что ты насмерть хлопнулся, мы в Склиф… — Жалко, что не насмерть. — Я не могу его слушать, — хлопнув ладонями по дереву, она вскочила и взяла с полки пачку «Мальборо». Спрашивать разрешения, конечно же, не стала. Вынула одну, втянула носом запах, чиркнула зажигалкой и села на подоконник, слегка отворив окно. Саша дышал тяжело. Он был зол, но скорее разочарован. Он чуть не потерял друга. А Космосу было стыдно — это было заметно по бегающим глазам и поджатым губам. — Ты не сердись, брат, я иногда должен давить, иначе всё рухнет к едрени матери, — размеренным и спокойным голосом сказал Саша. — Ну ты действительно хреново выглядишь. Драки тебя погубят. На героин перейдёшь — всё, полный звиздец, пиши пропало. — Ты ещё легко отделался, тебе повезло, что тело было не готово к столкновению, и твой крошечный мозг тебя защитил и не дал скончаться. Ещё неизвестно, сколько тебе забинтованным ходить. Саш, ему бы на обследование куда-то в Штаты или Германию смотаться. Саша кивнул, не разворачиваясь. — А по поводу наркоты… — Да не в этом дело! — перебил его Космос, фыркнув. — Сань, открой, я не могу. Я ещё давно думал, когда эта канитель с Чечнёй пошла, я вообще загрузился. Ну нахера нам это надо, а? Маша нахмурилась. — Ты о чём сейчас? — не понял Саша. — А вы лучше меня знаете, о чём я, — Космос стрельнул глазами в Антипову. — Раньше думал, что всем надо показать, что круче меня только варёные яйца. И что? Показал. Маша хмыкнула. — А теперь что? Своих глушить будем? Сначала салдафонов наших, а потом мы… друг друга. Они замолчали. Маша сползла с подоконника, сев рядом. Закурив вторую сигарету, предложила Саше. — А Пчёла… ему же всё по барабану, он за зелёную бумажку готов горло перегрызть, а после того как Антипова в Германии лежала, он вообще с катушек слетел, — нервно продолжал Космос. — Ты намекаешь на что-то? — удивилась Маша, а от упоминания Пчёлкина по позвоночнику пробежали мурашки. — Да не делай вид, что ты слепая, — фыркнул тот с отвращением. — Пчёле крышу после того, как ты замуж выскочила, снесло, он вообще ебанутый стал, не просыхает и на бабках так зациклился, что света белого не видит. Он своих готов перебить, лишь бы получить свою выгоду, а на тебя ему подавно насрать. — Фильтруй базар! — крикнула ему в ответ Маша. — Тихо! — успокоил нарастающий конфликт Саша. — Ты думаешь, мне это всё нравится? Меня просто взяли конкретно наклонили, и всё — назад пути нет. Это как в самолёте: не выпрыгнуть, заднего хода нет, силой летишь. — И ждёшь, пока крыло не отвалится, — усмехнулся Космос. — Или пока в гору не врежешься, — безрадостно буркнул Кос. — Да. Или пока террористы тебя не жахнут из «Стингера». Парни сдавленно рассмеялись. — А знаешь, когда мы с тобой в этот самолёт-то сели? В августе восемьдесят девятого года. На бою в Равенском. Муху-то я стрельнул. Маша, нахмурившись, перевела взгляд на Сашу — тот никак не отреагировал. Его лицо оставалось нечитаемым. — Сань, ты пойми, у меня выбора не было. Он бы тебя через секунду порезал… — Так, стоп, — встряла Маша. — Так это ты эту кашу заварил? — Я, — кивнул. — А не сказал я тебе сразу, потому что заочковал, когда на тебя менты накатили. Сесть-то кому охота? Сам понимаешь. — Но нельзя сказать, чтобы я не догадывался, — Саша встал и повернулся к ним спиной. — Кос, кос, твою мать. Чудище ты инопланетное. Был бы ты моей женой, я б тебе сказал: «Что ж ты меня, сука, всю жизнь испортил?» — он усмехнулся. — Но ты не жена, ты брат. Есть у тебя ещё пиво? Башка раскалывается. — Пап, пиво ещё осталось? — крикнул Космос через плечо. — Ох, парни… — Маша подняла тяжёлый взгляд на обоих, смягчившись, увидев улыбку Белова. — Осуждаешь? — вскинул бровь Холмогоров. — Кто я такая, чтобы судить? — ухмыльнулась Маша. — Ты на Пчёлкина стала похожа, в курсе? — Саша положил руку ей на плечо. — В курсе, — кивнула Маша. — У вас чё с ним? — В смысле? — Ну, вы в отношениях или как? Давно пора уже, — сузил глаза Саша. — Ты же сам говорил, что Пчёлкин не для меня, — возвращая ему его слова, сказанные летом восемьдесят девятого, улыбнулась Маша. — Ну он тебя любит, даже странно, — пожал плечами тот. — Вот именно, что странно, — кивнула девушка, поднимаясь на ноги. — Пока, мальчики. А ты, Кос, помни про постельный режим и про массаж, понял меня? Я проконсультируюсь с главврачом у себя в клинике, может, что-то получится сделать. — Спасибо, — кивнул он, погладив её ладонь на своём плече. Саша кивнул, и Маша вышла. Машина завелась со второго раза. Маша успела разозлиться и обматерить чёртову баранку, которая упрямо не могла завестись, когда это было нужно. По пути домой девушка размышляла о том, что узнала полчаса назад. И на душе стало обидно. Обидно за Сашу, который вообще оказался во всём случайно. Ведь про Космоса с Пчёлкиным всё было ясно ещё тогда, а у Сани как минимум был шанс не стать бандитом. Антипова нахмурилась. Возможно, в том случае у них с Пчёлкиным бы что-то получилось, он бы не пропал на два года и не причинил бы ей тонну боли. Впору было рассуждать о том, что могло бы случиться, но у неё была только реальность. И эта реальность пугала похлеще мыслей о другом будущем. По пути домой Антипова позволила себе маленькую слабость — свернула не напрямую, а петляя по знакомым улицам, заходя в магазины один за другим, будто откладывая момент возвращения. Новый плащ лёг на плечи тяжело и правильно, сапожки приятно сели по ноге, а книги — несколько томов, выбранных почти наугад, — шуршали в пакете, обещая долгие вечера тишины. Квартира приняла её без вопросов. Тишина легла на плечи плотным пледом, и Антипова впервые за день позволила себе выдохнуть по-настоящему. Она медленно разобрала пакеты, расставляя новые вещи так, словно проводила инвентаризацию собственной жизни: вот порядок, вот контроль, вот границы. Книги она поставила на полку не сразу — сначала провела пальцами по корешкам, задержавшись дольше, чем нужно. Чтение всегда было её укрытием, способом пережить чужие судьбы, не касаясь собственной слишком глубоко. Сев у окна с чашкой остывающего чая, Антипова наблюдала за двором. Люди спешили, машины глотали улицы, где-то наверху мигал свет в окне напротив — чья-то жизнь, чужая и недосягаемая. Её собственная казалась выверенной до миллиметра, но в этом совершенстве сквозила тревога. Она слишком хорошо знала: порядок — хрупкая конструкция, стоит одному прошлому протянуть руку — и всё рушится. Мысли вернулись туда, куда она гнала их весь день. К делам, которые она брала без лишних эмоций. К именам, которые предпочитала не произносить вслух. Она убедила себя, что научилась жить без оглядки, но тело помнило больше, чем разум. В груди тянуло неприятным предчувствием, словно перед грозой, когда воздух уже меняется, а дождь ещё не начался. Телефон завибрировал неожиданно, резко, нарушив хрупкое равновесие. Антипова вздрогнула — мелочь, но этого хватило, чтобы сердце сбилось с ритма. Пчёлкин… Она хмыкнула. — Алло? — нежным и спокойным голосом произнесла девушка. — Привет, — хрипло выдохнул тот. — Как ты? — Хорошо, — расслабленно пробормотала девушка, удобно устроившись на диване. — Что-то случилось? — Да нет, просто узнал, что ты у Коса была, — равнодушно проговорил он. Маша молчала. — Я против, чтобы вы с ним общались. — Вить, ты снова начинаешь мне приказывать… — Он употребляет, а я не хочу, чтобы ты находилась с тем, кто может в любой момент предложить тебе дозу, — его голос вдруг стал холодным. — Боишься, что не сдержусь? — она хмыкнула. — Не доверяешь мне? — Причём здесь это? — цокнул языком тот. — Он опасен, понимаешь? — Ты тоже, — она пожала плечом самой себе, накрываясь одеялом. — Но это не мешает мне позволять тебе быть рядом. — Я хотел бы быть ближе, — она могла поклясться, он усмехнулся. — Можешь, — сама не соображая, что делает, проговорила девушка. — Хочешь поужинать сегодня? — Ты разводишь меня на секс? — девушка закусила нижнюю губу. — У тебя плохо получается, Пчёлкин. — Я не буду ничего делать, пока сама не попросишь, ты же знаешь, — его низкий и спокойный голос заставлял кожу покрываться мурашками. — Я заеду вечером. — Нет. — Да. Будь готова к семи. — Я никуда не выйду сегодня из-под одеяла, понятно? — простонала девушка, переворачиваясь на спину. — Я заеду. Прощай, — рассмеялся тот и бросил трубку. Маша поймала себя на мысли, что снова глупо улыбается, закусывая нижнюю губу, и прикрывает глаза, когда думает о нём. Снова. Она не заметила, как провалилась в сладкую дрёму, сначала несколько раз вздрагивая от каждого шороха, а затем сладкий дурман сна и вовсе окутал её и накрыл с головой.

***

Антипова точно помнила, как завела чёртов будильник. Ведь завела же? Или у неё началась деменция в двадцать три года? Девушка застонала в подушку, замотавшись в одеяло, побрела к двери, словно на каторгу. Дверь открылась не сразу — пришлось опомниться, что существует не только нижний замок. Она закатила глаза. — Хорошо выглядишь, — голос Пчёлкина звучал насмешливо. — Классное платье. — Ой, заткнись, Пчёлкин, — фыркнула Маша, отвернувшись к зеркалу. — Я проспала. — Я заметил, — он оглядел её сверху вниз, задержав взгляд на ногах. Маша проморгалась — зрение стало чётче, а ум яснее. Снова закатив глаза, она ушла на кухню: она никогда не могла похвастаться своей гостеприимностью. Пчёлкин, к счастью, разобрался сам. — Тапочки надень, полы холодные, — бросила Маша ему из кухни. — Тапочки? — поморщился Витя, словно Маша предложила надеть ему женские сапоги. — Гангстеры не носят тапочки? — вздёрнула бровь Маша. — Именно, — кивнул русый, усаживаясь за стол. — Чем кормить будешь, хозяйка? Блинчиками с малиновым вареньем? Помнится, готовишь ты неплохо. Маша улыбнулась, но, к счастью, стояла к парню спиной, и он ничего не заметил. Натянув на лицо маску раздражения, она развернулась к нему, упираясь поясницей о столешницу. — Что это тебе такое помнится? — Ты красивая, — усмехнулся Витя, подперев висок рукой, склонив голову набок. Закат бликами отражался на его лице, и именно в эту секунду Маша разглядела в нём Витю, в которого когда-то влюбилась. Воздух вокруг стал гуще. Маша не отрывала взгляда от его лица, ямочек, от хитрого прищура. Сердце выскакивало из груди и стало, как раньше, трепетно и тепло. Она, охнув, отвернулась. Услышав смешок, мысленно отругала себя за эти глупые эмоции. Чёрт. Чайник на плите вскипел. Маша заварила себе кофе, а Пчёлкину — мятный чай, зная, что он не любит кофе, но пьёт его только чтобы проснуться после пьянки или очередной посиделки в офисе. Между лопаток всё ещё чувствовался его взгляд, и Антипова бы многое отдала, чтобы он перестал смотреть. Он знал, что имеет преимущество. Знал, что она смущается. Но Маша не станет ему проигрывать. Не сейчас. Стянув с себя длинный свитер, она осталась стоять в короткой майке и шортах. Деланно вздохнув, она вынула из холодильника пирожное, положив его на стол. — Спасибо, — кивнул Витя, помешивая ложкой чай. Маша не ответила. Села напротив, закинув ногу на ногу, и слегка откинулась на спинку стула, делая глоток. Кофе горчил, но сейчас это было чертовски не важным. — Курить хочу, — выдохнула она. — Будешь? — Пчёлкин нырнул в карман брюк, вынимая оттуда пачку «Самца». Тоненькими пальцами девушка вынула сигарету, затянулась, игнорируя его пристальный взгляд. — Как там Космосила? — Поломанный. В гипсе несколько месяцев проваляется. Дай бог, чтобы ходить смог сам, а там — в хорошую больницу его, и всё хорошо будет. Испугалась за дурака жуть как. — Ещё бы, — прыснул он. — Вить, он мой лучший друг, — начала ровным голосом девушка, заметив его недовольную гримасу. — И мне плевать, какой он, что он делает и как живёт. Вы все бандиты, спешу напомнить. Да, наркота его погубит, но вместо того чтобы ему помочь, вы все дружно пляшете возле него, говоря, что он должен бросить. А он же не бросит, и вы все, надеюсь, это понимаете. — Ты бросила, — пожал плечами тот. — Мне помогли, — уголок её губ дёрнулся. Наконец-то в квартире воцарилась тишина. Она избегала его прямого взгляда, а он был весьма расслаблен. Он рассматривал её, не отрывая глаз, слегка склонив голову вправо. Чёрт бы его побрал. Девушка стиснула зубы, уговаривая себя держаться, мать вашу! Витя сдался, выдохнул громко и протянул ей чашку. — Ещё хочу. — Там вода, там заварка, — девушка чирикнула взглядом по поверхности столешницы. Витя снова усмехнулся. Внезапно зазвонил телефон. Маша внутри кричала от радости, но подавать виду точно не стала. Подбежав к дивану, она сняла трубку. — Мамочка, — расслабленно протянула Маша, подходя обратно, по привычке усаживаясь на стол. — Да, у меня всё хорошо. Завтра к семи на работу. Антипова расслабленно склонила голову, ковыряя маленькую трещину в деревянном столе. Витя держал в руке кружку, уперевшись поясницей о столешницу позади себя, и просто… смотрел. Снова делал то же самое — провоцируя и выжидая. — Да, с Холмогоровым беда, но ты не волнуйся, хорошо? — девушка улыбнулась. — Пока, мамочка. Люблю тебя. — Какая ты ласковая, — уголки его губ поползли вниз. — Я всегда такая с теми, кого люблю, — пожала плечами Маша. — Со мной ты дерзкая. — Ответ очевиден? Витя кивнул. Плечи его упали, и настроение вдруг переменилось. Он подошёл ближе, не касаясь, но положив руки по обе стороны от неё, не давая свободного пространства. Девушка задержала дыхание, чтобы сосредоточиться на мыслях и действиях. Но Витя был решителен в своих намерениях. Ласково поправив выбившуюся прядь волос, он улыбнулся, разглядывая её лицо так, будто видел его впервые — медленно, внимательно, почти опасно. И с каждым его взглядом Маша чувствовала, как по коже проходит разряд — короткий, резкий, будто кто-то проводил оголённым проводом вдоль позвоночника. Воздух между ними стал хрупким, как тонкая льдинка: дотронься — треснет, и осколки вонзятся прямо под кожу. Она задержала дыхание, потом выдохнула — слишком громко, слишком явно. Пчёла, заметив это, даже бровью не повёл. Лишь опустил слегка влажные подушечки пальцев на её голые бёдра — медленно, уверенно, будто знал, что делает. Провёл линию вниз, к коленям, не касаясь там, где хотелось больше всего, и от этого становилось только хуже. Маша вздрогнула. — Холодно? — низким шёпотом спросил Витя, почти касаясь губами её уха. — Да… — голос сорвался, выдал её с головой. Он усмехнулся — не зло, не насмешливо, а так, как улыбаются люди, которые слишком хорошо понимают, что происходит. — Я оценил твою фигуру, — сказал он спокойно, почти буднично, — но больше так не делай. — Не делать чего? — она подалась к нему ближе, намеренно сокращая расстояние, нарушая хрупкое равновесие. — Не провоцируй, — Витя сжал скулы; напряжение в челюстях было таким, будто ещё секунда — и что-то действительно треснет. Его рука поднялась к её лицу. Большим пальцем он провёл по нижней губе, слегка оттягивая её вниз — медленно, с влажным, почти неприличным шлепком. — Ты переоцениваешь мою выдержку. Он задержался на этом жесте слишком долго. Достаточно, чтобы у Маши закружилась голова. Достаточно, чтобы всё невысказанное повисло между ними тяжёлым, густым облаком. Потом он резко отпрянул. Оглядел её ещё раз — сверху вниз, без стыда, без оправданий — и ушёл в коридор, разрезая тишину квартиры тяжёлым, глухим звуком шагов. Через мгновение дверь закрылась. А в воздухе ещё долго витал его запах — такой приятный, с нотками хвои и сигарет. Запах, который, казалось, впитался в кожу.

***

— А я-то думаю, Петичка работать пришёл, — рассмеялась Маша, входя в ординаторскую. Петя — новенький интерн, который, видимо, поступив в медицинский, до конца не понял, что такое быть медиком. — Мария Александровна, а вы врачом стали потому, что родители заставили? — как-то неживо отозвался Петя. — Называй меня Машей, это во-первых, — девушка, стянув маску, поджала губы и задумалась. — А учиться я пошла, потому что мечтала. А тебя, судя по всему, заставили? Парень досадно хмыкнул и кивнул, отвернувшись к окну. — Всю жизнь мечтал выносить за кем-то вёдра или ставить уколы. — Все с чего-то начинают, — бодряще проговорила Маша. — Кофе будешь? — Нет, спасибо. Меня ещё с десяток людей ждут в коридоре. — Ну беги, Склифосовский, — усмехнулась Антипова. — К чёрту, — выдохнул он, покидая ординаторскую. Маша выдохнула: впервые за день она присела, чтобы выпить кофе или, дай Бог, чтобы хоть что-то закинуть в рот. Ощущение было такое, словно желудок приклеился к позвоночнику. Интернатура по хирургии была адом, но честным. Никакой романтики: только контроль, замечания, короткие взгляды через очки и голос заведующего — спокойный и безжалостно точный. Лучший хирург в клинике. Лучший в Москве — так говорили. Он не повышал голос. Он просто смотрел, и этого хватало, чтобы у Маши внутри всё собиралось в узел. Она училась у него стоять. Молчать. Смотреть. Училась не падать в обморок, когда на столе — открытое человеческое тело. Училась быть полезной. Маша понимала того парня, понимала его чувства и его боль, с которой он борется, чтобы стать медиком. Маша отпила кофе и скривилась. Холодный. Как всегда. В коридоре хлопнула дверь, прокатились шаги. Жизнь клиники текла своим ритмом — быстрым, жёстким, без сочувствия. Она встала, повесила халат ровнее, поправила волосы. В зеркале — усталая девчонка с упрямыми глазами. Не красивая. Злая. Настоящая.

***

Операционная была слишком светлой. Белый свет резал глаза, стирал тени, не оставляя шансов спрятаться — ни страху, ни сомнениям. Маша стояла у стола, уже в перчатках, с ровной спиной и собранным лицом. Сердце било в виски, но снаружи этого не было видно. — Антипова, ближе, — спокойно сказал он. Тот самый. Хирург, имя которого произносили вполголоса. Хирург, который лично за неё поручился, ведь знал её давно и лично выражал своё уважение. Маша шагнула вперёд. На столе — мужчина. Под наркозом. Живой. Разрез уже был сделан. Кровь — тёмная, густая, настоящая. Не учебная. Не из атласа. — Держите, — он протянул ей крючок. Она взяла инструмент. Металл был холодный, тяжёлый, будто проверял её на прочность. — Фиксируйте. Вот так. Не тяните. Чувствуйте ткань. Она чувствовала. Каждой клеткой. Каждым нервом. Руки не дрожали — и это было главным. Она смотрела туда, куда он показывал. Не задавала лишних вопросов. Дышала медленно, чтобы не сбиться. Ассистировать — это искусство быть незаметной и незаменимой одновременно. — Запомните, — сказал он, не поднимая глаз. — Хирург не имеет права на истерику. Даже внутри. Маша кивнула. «Даже внутри», — повторила она про себя. Пот стекал по спине под халатом. Время растянулось, стало вязким, липким. Мир сузился до разреза, инструментов и его голоса — спокойного, точного, как нож. — Достаточно. Меняем. Она передала инструмент. Их пальцы на секунду соприкоснулись. Коротко. Без эмоций. Но её почему-то обожгло. Через пару часов всё было кончено. — Неплохо, — сказал он, снимая перчатки. Одно слово. И оно стоило больше любых похвал. Она вышла на чёрную лестницу, достала сигарету, прикурила. Курить было нельзя. Но ей сейчас было плевать. Дым царапал горло, возвращал в реальность.

***

У Маши было редкое для неё состояние — ровно. Не счастье, не эйфория. Просто тишина внутри, без паники. Она шла по коридору с папкой под мышкой, кивала медсёстрам, даже позволила себе короткую улыбку — почти шутку, почти жизнь. — Антипова, ты сегодня добрая? — усмехнулась Лена из приёмного. — Не сглазь, — ответила Маша. — У меня это состояние нестабильное. Они рассмеялись. Быстро, беззлобно. Такой смех в больнице — редкость, как солнце зимой. Маша зашла в ординаторскую, налила себе кофе. Уже не казался таким мерзким. Она думала о вчерашней операции, о его «неплохо», о том, что, может быть, всё действительно складывается. Медленно. Через боль. Но складывается. И именно в этот момент дверь распахнулась. — Антипова! Маша подняла взгляд на испуганную медсестру. — Антипова Екатерина Николаевна, — выпалила медсестра, запыхавшись. — Вашу маму привезли. Скорая. Подозрение на инфаркт. Мир не остановился. Он лопнул. — Что?.. — Маша не узнала свой голос. — Боль за грудиной, давление, тахикардия. Уже в приёмнике. Кружка выпала из рук и разбилась. Кофе растёкся по полу, как что-то ненужное, бытовое, не имеющее значения. — Где, — сказала Маша. Не спросила. Приказала. В приёмном было шумно. Слишком. Маша ворвалась внутрь — уже не как дочь, а как врач. Это была единственная форма выживания. Мама лежала на каталке. Бледная. Слишком спокойная. — Мам… — Маша взяла её за руку. — Слышишь меня? — Машенька… — слабо. Почти шёпотом. И тут её накрыло. Руки задрожали. Горло сжало. Не сейчас. Только не сейчас. — Подозрение на инфаркт миокарда, — быстро сказала Маша врачу приёмного. — Какие показатели? ЭКГ сделали? Он посмотрел на неё внимательно. Узнал. Кивнул. — Делаем. Давление падает. — Нитроглицерин был? — Да. — Готовьте кардиореанимацию.Немедленно. Она говорила чётко, почти холодно, но глаза были мокрые. Слёзы текли сами — без разрешения. — Мама, слушай меня, — наклонилась она к ней. — Ты должна дышать. Слышишь? Ради меня. Пожалуйста. Екатерина Николаевна сжала её пальцы. Слабо. Но сжала. Час прошёл как вечность. Потом второй. Стабилизировали. Не идеально. Но вытащили из края. Маша сидела в коридоре, прижав колени к груди, и плакала — тихо, по-настоящему, без красивых слов. Так плачут только дети. Или врачи, когда всё уже позади. Девушка не слышала никого и ничего, пока кто-то нежно не погладил её по плечу. — Мария Александровна, у вас телефон разрывается, — Петя сунул ей в руку мобильный и удалился. — Алло? — хрипло произнесла она, шмыгнув носом. — Привет, ты плачешь, что ли? — испуганно спросил Пчёлкин. — Нет, — голос дрогнул. — Маша? — строго спросил он. — Ты где? — Я в больнице, — выдохнула девушка, сцепив зубы, чтобы снова не заплакать. — У моей мамы инфаркт. — Блять, — выругался он. — Я сейчас приеду. Маша ничего не ответила — её будто ударили в грудь, выбивая весь воздух. Но она ведь заставит себя, верно? Заставит себя дышать. Минут через тридцать в коридоре послышались шаги. Нескольких людей сразу. Подняв голову, её плечи расслабленно упали. В коридоре появилась почти святая троица: Космос, Витя, Саша. Витя подлетел к ней первым, заставил встать на ноги и заглянул в лицо. — Её госпитализировали, — прохрипела Маша и снова заплакала. Она чувствовала, как самое страшное событие медленно подкрадывается к ней, чувствовала, как дышит в спину. Если мама умрёт — умрёт и она. — Всё будет хорошо, слышишь? — он схватил её за плечи, легонько встряхнув. — Маша! Антипова ничего не слышала — она закрыла лицо в рыданиях, осев на стул. Витя выругался сквозь зубы и отошёл. — Маша, верь мне, пожалуйста, всё будет хорошо, слышишь? — Саша не прикасался к ней, лишь по-отцовски смотрел, а в его глазах блестели слёзы. — Я оплачу лучшее лечение, всё будет хорошо. Верь мне, Маша. — Я не могу её потерять! — девушка сползла со стула, прильнув в объятия брата. Он крепко прижал её, за голову, к груди, нервно дыша. — Я клянусь, всё будет хорошо. И она поверила.

***

Новая квартира Пчёлкина была попросторнее той, в которой несколько лет назад она устроила погром. Свежий ремонт, новая модная мебель, тёмные тона. Запах сигарет. Девушка без слов приняла в руки полотенце и одежду. И отправилась в душ. Слёзы прятались под потоком воды, и шум заглушал всхлипы. Маша не справляется. Снова. С опаской взглянув на себя в зеркало, девушка смыла остатки потёкшего макияжа и растрепала мокрые волосы, которые без нужной сушки превратятся в гнездо, но это было последним, о чём она думала. Натянув на ещё слегка влажное тело его чёрную футболку и штаны, девушка вышла. Контраст температур подарил ей глоток воздуха, а сердце в груди забилось ещё сильнее. — Вот, я тебе накапал, — Витя неловко замялся, вручая Антиповой валерьянку. — Спасибо, — кивнула она, проглотив горькую жидкость. Снова молча заварив себе чай, Маша дождалась, пока Витя пойдёт в ванну, и позволила себе заплакать, прижав руку ко рту. В это время позвонила Вика, аккуратно расспрашивая, что конкретно случилось, и Маша отвечала сухо и однотипно, переваривая всё снова. Витя вышел спустя пятнадцать минут: он был в одних брюках, волосы были слегка влажными и непривычно вились. На накачанном торсе блестели капельки. — Будешь ужинать? — Нет, — Маша пожала плечом. Витя понимающе кивнул и не стал уговаривать. Понял, что с ней сейчас лучше вообще не разговаривать, и ушёл вглубь квартиры. Маша не поняла, куда: она была здесь впервые, но догадалась, что Витя вполне мог обустроить здесь собственный кабинет. Хмыкнув своим же мыслям, девушка упала в огромное кресло возле стеклянного столика. Рядом стоял мини-бар в виде глобуса, и без единого сомнения девушка вынула оттуда бутылку самого дорогого алкоголя и, откупорив крышку, сделала глоток. Виски обжигал гортань, попадая внутрь, и вдруг стало спокойнее. У неё даже прошла обида на Пчёлкина за то, что он оставил её здесь одну, а появилась благодарность за вкусный виски. Включив телевизор, она легла в кресле, ноги положив на подлокотник, и пила прямо из горла, шлифуя удовольствие сигаретой. Браво, Маша. Ты снова в дерьме.

***

Потому что горел делами — нет, он просто задыхался от бездействия. Когда руки пустые, в голове начинается ад. А ад сейчас и так жил у него под кожей. Он не был чёртовым идиотом. Он всё прекрасно понимал. Видел. Чувствовал. Но ему буквально жизненно необходимо было занять себя хоть чем-то — бумагами, цифрами, фамилиями, чем угодно, лишь бы не смотреть на неё мысленно каждую минуту. Пчёлкин задумался: через сколько времени он сдохнет, видя её из раза в раз в таком состоянии? Ревущую. Сломанную. Ищущую поддержку и опору — и в ту же секунду упрямо отталкивающую любую руку, протянутую к ней. Гордая. До боли. До самоуничтожения. Он усмехнулся — коротко, зло, без радости — и резким движением смахнул со стола папки и документы. Бумаги рассыпались по полу, как дешёвые оправдания. Шорох — и тишина. Витя выругался вполголоса и поднялся с кресла. В кабинете было душно, пахло бумагой и застоявшимся воздухом. Он прошёлся туда-сюда, пару раз пнул папку, валявшуюся на полу, снова выматерился — уже громче. Работы всё равно не было. Ни в голове, ни в руках. Он вышел в коридор, не включая свет, прошёл дальше, в гостиную. Там было тихо. Слишком. Маша спала в кресле. Свернувшись, поджав под себя ноги, будто ей холодно, хотя в квартире было тепло. Одеяло сползло, плечо оголилось. Маша дышала ровно, но лицо было напряжённым, будто даже во сне она не могла до конца расслабиться. Подойдя ближе, он обнаружил полупустую бутылку виски и пачку сигарет рядом. Усмехнулся. Склонился над ней, провёл тыльной стороной ладони по её лицу, аккуратно наблюдая, как она морщит нос во сне. Внезапно она вздрогнула, и Витя мысленно себя отругал за то, что посмел потревожить её сон, и уже собирался уходить, как она схватила его за руку. — Витя, — её голос был сиплым, севшим. — Прости, — он нахмурился. — Я уже ухожу. — Нет! Останься, умоляю тебя. Маша вскочила, подойдя к нему, обнимая за шею. — Не оставляй меня, — он почувствовал влагу на своей груди, к которой она прижималась щекой. — Умоляю, не оставляй меня. Пчёлкин задумался, не бредит ли она. Медленно провёл рукой по её талии, к спине. Она не шелохнулась. И, тяжело выдохнув через нос, он поднял её за талию, крепче прижав к себе, почувствовав, как она обвела его торс ногами, понёс её в свою спальню. Маша молчала, прижимаясь к нему сильнее, словно он был силуэтом или видением. Словно она боялась, что он вот-вот исчезнет. Витя бережно уложил её на кровать, а затем лёг рядом. Маша тут же подползла к нему, положив голову на грудь и запрокинув ногу на него, продолжала плакать, пока он поглаживал её по волосам, прося успокоиться. — Т-ш-ш-ш… я рядом. И в мгновенье стало понятно: Пчёлкин не проживет и чертового дня без неё.