Глава 18. Тьма в свету. Часть 2.

Хруст стекла и металла. Хруст его сердца. С глухим ударом разломанного устройства, упавшего на пол, внутри Джисона что-то оборвалось. Его ледяное спокойствие и наглость, маска, которая буквально приросла к лицу за долгое время ношения, отвалилась в одно мгновение, пока он был в ступоре.       – ТЫ БЛЯТЬ ХОТЬ ПОНИМАЕШЬ, ЧТО СДЕЛАЛ?! – прокричал на русском младший Хан, выходя из оцепенения. Его руки тряслись, он моментально бросился к остаткам телефона. Сбитое дыхание, учащённый пульс – страх. Всё, что было важно для Джисона, – это вытащить симки. Русскую и корейскую. Телефон был сломан ровно посередине, парень выдохнул. Самое важное осталось целым. Взгляд отца не отражал даже тени сожаления. Лишь бесчеловечная злость и гнев на собственного сына. Будто… и не на ребёнка смотрел, а на вещь, инструмент, который подвёл в самый ответственный момент. Отец снова пытался подогнуть его под себя. Джису же сидела, закрыв ладонями лицо. Джисон не видел этого, но знал: она сейчас плачет. Мать никогда не могла смотреть на то, как Джин поступает по отношению к сыну. Но была преданна мужу. Её можно было сравнить с собакой. Когда хозяин кричит, даже не на неё, она прячется от криков, поджав хвост. Но именно Джису помогала сыну, когда Джин расходился не на шутку. Она сделала вид, что выкинула его гитару, но на деле передала её Сону, к которой парень регулярно приезжал. Она давала маленькому Джи сладости, когда Джин говорил, что это “не по-мужски” – быть сладкоежкой, что таким быть совершенно неправильно. Но это ведь его личная точка зрения. Джисон любил мать, но простить её бездействие не мог. «Не так страшны предатели и убийцы, потому что они могут только предать или убить, как страшны равнодушные – это с их молчаливого согласия происходят все преступления», – в памяти всплыли слова Андрея Юни, кажется, это была цитатой одного из фильмов, которые он смотрел. Как бы его совет сейчас пригодился Джисону… В один момент он потерял физически ощущаемую связь с Россией. Потерял связь с Катей и Максом, Андреем и Лидой, Аней и Инной… Хотя на данный момент мыслью в висках пульсировало только её имя. Мирослава. Мира. Мирочка. Миро. Его Миро.       «Хотя с каких пор она моя?» – неосознанно промелькнула мысль в его голове, но строгий голос Джина вернул его в реальность.       – Марш в свою комнату. И не выходи, – сурово произнёс его отец, тяжело дыша. Казалось, ещё немного – и он сорвётся на крик. Потому что всё пошло не по плану, совершенно не по его чёртовому плану. Его сыном уже нельзя было управлять как марионеткой. Джин считал виноватыми Россию и Сону, но даже не допускал мысли, что просчитался сам. Что его повторяющиеся ошибки понемногу с каждым годом, каждым месяцем, днём, часом и минутой резали толстый канат, которым от рождения связаны родитель и ребёнок. Их связь из последних сил держалась на тонкой, подобной паутине, нити. Однако Джин не просто сломал телефон, он зверски порвал эту совсем слабую нить, что их связывала. Отец лишил Джисона связи с тем, что за год дало ему намного больше любви, чем сам Джин за все 17 лет его жизни. Это стало последней каплей, последней «оплошностью», которую он позволит совершить своим родителям. Медленно поднявшись, Джисон посмотрел на родителей, крепко сжимая остатки телефона в руках, он явственно чувствовал осколки, едва впивавшиеся в руки. На данный момент они были единственным, что связывало его с реальностью. Его взгляд беспорядочно блуждал по этим людям. Назвать родными их было нельзя. Сначала он упал на маму, беспомощно сжимавшую белую, идеально накрахмаленную салфетку, но она не смотрела на него, а только виновато вниз. Когда парень перевёл взгляд на отца, то мгновенно встретился с ним взглядом. Удивительно, но Джисон держался поразительно стойко. Хотя, возможно, это было так только потому, что младший Хан хотел раз и навсегда запомнить этот взгляд, не терпящий неповиновения. В ответ парень вложил всю ненависть и презрение в свой взгляд и даже решил нахально улыбнуться. Из-за чего человек, которого и отцом назвать было сложно, вновь занёс над ним руку для удара, но всё равно промазал. Когда Джисон скрылся с кухни, со стороны его комнаты раздался громкий и показательный хлопок. Но стоило двери закрыться, парень прижался к ней спиной и медленно сполз на пол. По его щеке потекла одинокая слеза, мягко щекоча щёку. А за ней ещё одна и ещё… Поток, хлынувший из глаз, нельзя просто по желанию остановить. Но Джисон всё равно прижимал руки к лицу, будто пытаясь от кого-то скрыться. Возможно… даже от самого себя.

***

Долгий, протяжный, непрекращающийся звук колёс. Монотонный, будто отсчёт до чего-то невероятно важного. Тук-тук, тук-тук. Он сливался с ритмом, который выбивало её сердце. Или, точнее, с тем, что окончательно выбивало её из колеи. Мирослава наконец ехала домой, щекой прижавшись к холодному стеклу, хоть как-то отрезвляющему её. Казалось бы, она должна, просто обязана быть рада, ведь всего лишь через какие-то несколько часов будет в городе, где остались друзья: Андрей, Катя, Лида, Макс… Лиза правда с родителями на отдыхе, но это сейчас не главное. А вот Джисон… Джисона там не было. Мирослава почувствовала укол в сердце. Больше всего ей хотелось вернуться в те самые мартовские деньки, когда… они смеялись. Тренировались. Одна белка, правда, постоянно получала от неё затрещины, но с кем не бывает? В общежитии было лучше, чем дома, ведь каждый день происходило что-то интересное, будто они были маленькой семьёй. Каждый день эти нелепые, позже ставшие шутливыми споры, вносившие краски в рутинную жизнь. На данный момент это вызывало лишь горькую улыбку. И… он не писал уже несколько дней. Даже не удосужился продолжить то самое сообщение. Мысли девушки вновь и вновь неосознанно возвращались к этому бесячему наглецу, который по иронии судьбы стал для неё кем-то слишком важным. Как только Мира слышала какой-либо звук, мало-мальски похожий на рингтон уведомления, сразу же бросалась к предполагаемому источнику звука.       «Честное слово, это уже походит на зависимость!» – насмешливо щипал её внутренний голос каждый раз, когда Линова резко хватала телефон. После того сообщения прошло чуть больше трёх дней. Но Джисон так и не написал ничего, что объяснило бы его поведение. Мира пыталась позвонить, написать, но либо парень сознательно игнорирует её, либо в Корее что-то не работает, либо ещё что-то… Есть масса причин. Но почему-то всегда первым в голову приходит только самое худшее. Хотя это совершенно не его стиль. Даже если что-то случалось, Хан говорил ей. Возможно, не всё, но… Может, у него нет вообще возможности связаться с ней… а может, есть, просто он не хочет? Но что тогда она сделала? Где просчиталась? Именно эти мысли отдавались неприятной дрожью и покалыванием в той самой Мирославе, которая чуть меньше года назад сказала себе, что больше никогда не увидит этого человека, эту несносную белку. Тревога, с каждым разом нарастающая у Миры в груди, уже мешала нормально дышать. Даже свежий воздух из окна не помогал убрать «тиски» с лёгких. Вдох и выдох были для неё сейчас не чем-то обыденным, а тем, что требовало в два раза больше усилий. Как и попытки не думать о нём. О том, что она…       «Ему не нужна», – упорно подсказывал внутренний голос. Хотя Линова старалась не думать о чём-либо вообще. Каждый скрип в тамбуре будто царапал мозг: слишком громкая молодёжь из соседнего купе заставляла её вжиматься в подушку, а миловидную соседку, которая постоянно шастала туда-сюда, уже хотелось, если честно, ударить. Каждое слово этой девушки ощущалось как передоз сахара, а розовый, на вид бархатный, спортивный костюм делал похожей её на зефирку, и тоненький голосок…       – У вас всё в порядке? – спросила она у Миры. Линова вздрогнула.       – Да. Абсолютно, – кажется, этот ответ прозвучал несколько грубо, но, несмотря на это, соседка лишь добродушно улыбнулась. Бесит.       «Как он тогда…» – прорвались неосознанные мысли, которые девушка поспешила заткнуть. Мирослава не могла ни на чём сосредоточиться, всё будто валилось из рук. Книга не читалась, наброски не рисовались, стихи не писались, а танцевать… не было возможности. Оставалось только одно – надеть наушники и включить на полную то, что могло заглушить мысли, – музыку. То самое лекарство, что позволяло хотя бы на какое-то время не думать ни о чём. Но даже это заставляло вспомнить о копне непослушных волос, о наглой ухмылке и харизме этой… белки. Но тишина давила сильнее. Тишина лишь делала хуже. Мирослава прикрыла веки, всё ещё лёжа на стекле. Перед глазами проносились воспоминания. С точностью до мелочей: до каждого неосторожного вздоха, до каждого, тогда кажущегося случайным, касания. Фантазия лишь подливала масла в огонь памяти. Новая программа, танец, новые открытия в друг друге. Объятия, которые, кажется, могут длиться вечность. Он осторожно заправляет её растрёпанную чёлку за ухо. Медленно, будто исследуя, проводит кончиками пальцев по щеке, смотря, по крайней мере, с восхищением. Она прижимается сильнее, между их губами остаются считанные сантиметры, и они чувствуют прерывистое дыхание друг друга. Это взаимно. Необходим лишь незначительный рывок, чтобы показать то, насколько… насколько долго они этого ждали. Поезд резко остановился. Мирослава, успевшая расслабиться, резко упала вперёд, покрывшись мурашками, и тут же помотала головой, чтобы развеять ненужные видения. Как бы хорошо там ни было, фантазии не смогли и не смогут залатать ту дыру, которая сейчас наполнена лишь всепоглощающей пустотой.       «Мне явно нужно пройтись», – Линова встала. Поезд будет на стоянке полчаса. Отличный повод избавиться от навязчивых мыслей и развеять их словно пепел по ветру. Мира понимала, что намеренно бежит от своих чувств, но и без них было чертовски больно. Как будто свет сошёлся клином на одном человеке. Свежий воздух ударил в нос Мирославы, и когда она вышла на перрон, оглядевшись, заметила фотографа, который снимал компанию молодых людей. В голове будто сработал переключатель.       «Макс! Что если он что-то знает?» Надежда. Вот что овладело Мирославой в этот момент. Холодными руками она достала телефон и набрала номер.       – Алло! – раздалось на том конце трубки. – Привет, Мир, что-то случилось?       – Привет-привет! – попыталась улыбнуться в трубку Линова, проигнорировав прямой вопрос. – Как ты?       – Всё хорошо, сейчас вот у себя в городе с родителями тусуюсь. Ты как?       – Сейчас еду с дачи в город… – Мира щёлкнула пальцами, – Я тебе вот зачем звоню… Тебе от Джисона давно вести приходили?       – Надо сказать, что давненько, – Макс почесал затылок. – Мы вообще с ним договорились связаться, только когда он снова прилетит. А что-то случилось?       – Ну… – замялась Мирослава.       – Мира, говори прямо, – в его голосе промелькнула нервозность, обычно не свойственная ему, – я не Андрей и не Катерина, чтобы разгадывать твои слова.       – Он больше трёх дней мне не отвечает, хотя сообщения из-за границы уже доходили до этого. И вообще одно сообщение мне кажется оборванным… – внутри девушки что-то провалилось, в лицо ей подул свежий ветер.       –Только не паникуй! Всё хорошо.       –Да не паникую я! – крикнула Мира, хватаясь за холодные перила на лестнице, куда она отошла. – Просто беспокоюсь. Макс на том конце трубки многозначительно хмыкнул. Крик девушки будто уколол его. Миру… редко можно было довести до такого состояния. Но Джисон, видимо, смог. Хотя на первый взгляд такие люди, как он, не цепляли Линову от слова «совсем». Она могла лишь немного пошипеть, словно кошка, которую потревожили, но кричать?..       – Я попробую написать в другом, корейском мессенджере, – парень сглотнул. – Если что, буду держать тебя в курсе. Хорошо?       – Хорошо, спасибо, – Мира хотела поскорее закончить этот диалог. – Пока.       – Пока. Катерине напиши, как в городе будешь, может, прогуляетесь… Но Мирослава резко положила трубку, опираясь на перила, положила голову на руки. В висках гудели мысли, девушку бросало то в жар, то в холод. Ей хотелось закричать ещё сильнее, чем в трубку. Сделать что угодно для того, чтобы её беспокойство утихомирилось. Под кожей начинало скользить привычное раздражение с примесью ненависти. Лучший способ излечить беспокойство, причиной которого были добрые и светлые чувства, – снова начать ненавидеть. Но хотела ли она этого?

***

Прошло несколько часов, а он так и застыл, словно печальная мраморная статуя, закрыв руками лицо и положив голову на колени, – уснул от перенапряжения. Но тут его будто ударило током и вытолкнуло из сна. Джисон едва не рухнул набок, вовремя уперевшись ладонями в ледяной пол. Всё тело затекло от долгого сидения. Хан потянулся, так что большинство позвонков сухо хрустнуло. Он случайно закусил губу – сухую, но, облизнув её, не почувствовал увлажнения, а лишь солоноватый вкус высохших слёз и едкий железный привкус крови.       «Что, чёрт возьми, происходит? Ах да…» – Джисон сначала будто потерялся в своих мыслях и происходящем в принципе. Рукой Хан почувствовал осколки, вонзающиеся в кожу. Вывод один: всё, что было с ним, – не сон. Кошмар наяву. Глазами, привыкшими к темноте, он осмотрел свою комнату, точнее, комнату, которая когда-то была его. В груди будто образовалась дыра, и тоска лишь расширяла её. Однако было видно только часы, стоящие на прикроватной тумбочке, цифры на которых беспокойно мигали ярко-красным светом, привлекая внимание. 3.23.       «Блять», – тихо выругался про себя парень и, аккуратно поднявшись, подошёл к рабочему столу. Щелчок. От пахнувшего в лицо яркого тёплого света Джисон зажмурился. Это помещение явно должна была освещать лампа с более холодным светом. Его комнату хотели выдержать в стиле всего дома – сделать минималистичной и максимально стерильной, словно операционную в клинике пластической хирургии. Но младший Хан не хотел, чтобы и здесь маска была необходимостью. От изначальной задумки остался минимум: чёрный глянцевый пол, буквально обжигающий холодом, безликая идеально заправленная кровать, тумбочка, рабочий стол, стул и шкаф-купе с зеркальными фасадами. Всё – оттенков пустого, ледяного нейтралитета: чёрное, белое, серое. Другого не было дано. Но сейчас… Джисон обернулся на зеркальные двери шкафа. Отражение так сильно искажало его, и там, в зазеркалье, он был слишком идеальным. Гладкая причёска, костюм, сшитый по специальному заказу в одном из лучших ателье, явно недешёвые часы, подаренные отцом в четырнадцать. Понадобилась какая-то доля секунды, чтобы понять, что в отражении парень видел не себя, а лишь свою копию, запечатлённую на фотографии. Его родители хотели, чтобы каждый приглашённый в дом видел, каков его будущий наследник, но кто же знал о том, что буквально через два года младший Хан сбежит, теперь уже не в соседний дом на время, которое невыносимо было проводить в одиночестве, а в страну, которая во многом противоречила традиционным корейским ценностям. Эта фотография на холсте в полный рост человека, заключённая в белую рамку, лишь надменно смотрела на себя в зеркало, стараясь не заметить всю остальную комнату. Ведь Джисон пошёл наперекор родителям. Развесил плакаты, разрисовал цветными маркерами белоснежные обои… В мыслях моментально яркой вспыхнули воспоминания: Саня впервые сматерился при нём на чисто русском. Джисон же тогда начал его донимать, что это за слова и насколько они плохие. Повезло, что четы Пак не было дома. Иначе они были бы в шоке от того, что два подростка соревнуются в том, кто громче крикнет слово «жопа». Сейчас же Джисон лишь многозначительно ухмыльнулся, проводя рукой по выцарапанным и совершенно дурацким надписям на стене, сплошь состоящих из матов. Глупо? Парень думал также. Но в этом был он. Его детская непосредственность, которая тогда не могла проявиться в других моментах. Но тут же его привлёк странный звук со стороны окна. Будто в стекло одновременно несколько птичек, столпившись у окна, стучали своими крепкими клювами. Хан побежал на звук, моментально запрыгнув на достаточно широкий подоконник. Каково же было его удивление, когда, открыв форточку, он услышал родной, но ещё более сломавшийся голос друга, который начал диалог совершенно не на корейском.       – Какие люди, я-то думал, что уже тебя не увижу, жук ты такой! – брови обладателя этого голоса характерно приподнялись, а всё сказанное было приправлено усмешкой. Но не злой. Доброй. Самой доброй.       – Саня! Я-я… – Джисону на мгновение показалось, что он потерял дар речи.       – Так и скажи, что забыл, а точнее, забил на то, чтобы предупредить старого друга о собственном приезде, даже когда уже пересёк границу Кореи, – что-что, а язвительность, присущая Пак Сану, никуда не исчезла.       – Сань, понимаешь… – Джисон сглотнул и опустил взгляд на свои руки; осколки оставили после себя неглубокие порезы, которые Хан не чувствовал, но сейчас по одной из его ладоней стекали капельки крови, а в другой был жалкий обломок телефона, который парень и показал Сану вместе с окровавленной рукой.       – Твою мать… Буквально и фигурально, блять, я думал, эти изверги немного подуспокоятся после твоего отсутствия.       – Ага, конечно, – Джисон шмыгнул носом. Было всё равно на то, как он сейчас выглядел, главное, что рядом человек, который его не бросит. – Ты слишком разбежался, мой дорогой друг. – По лицу Хана расплылось горькое подобие улыбки. Сан лишь громко вздохнул:       – А ну, свали с подоконника, – Джисон, заметив, что друг приготовился к прыжку, быстро откатился на кровать. Тут же Сан приземлился в его комнате и кувырком оказался на пледе, которым была застелена кровать. – Святые небеса, как я давно хотел это сделать… Джисон прыснул. Он был до жути рад появлению Сани и тому, что этот малый ведёт себя как будто не было того промежутка времени, который разлучил их. Всё снова как в России. Хотя бы в данный миг и данную секунду.       – А это за пафос стоит у стены? – Пак выдернул Хана из того потока мыслей, которые со скоростью света проносились у него в голове, заставив вновь обратить внимание на фотокартину.       – Да так… Висела в гостиной, а сейчас, видимо, отец не хочет ежедневно наблюдать «позор семьи», – Джисон задержал дыхание и поднял глаза к потолку, почувствовав вновь набежавший комок в горле. Конечно, ему было больно. От одного осознания, что родители были готовы принять только его идеальный образ, выстроенный ещё до его рождения, руки начинали неестественно дрожать, в горле пересыхало, а сердце вдребезги разбивалось, оставляя после себя лишь осколки, поражающие другие органы.       – Ты преувеличиваешь, – Сан сказал, как отсек. Поднялся и схватил друга за плечо. – Кто тебе сказал, что они могут вообще называться твоей семьёй? Хан снова шмыгнул. Паника всё ещё не утихала.       – Разве для тёти Сону ты позор? Да она гордится тобой, как ничем другим в своей жизни. Как она собой не гордилась, – по щеке Джисона скатилась скупая слеза. – Знаешь, она ведь, как только ты с ней списался, приехала к нам, чтобы сообщить, что у тебя всё хорошо. Просто потому что ты попросил её передать привет семье Пак. Тело Джисона начало чуть больше подрагивать от непонятных эмоций, которые им овладевали.       – Я видел, что ты ей написал о своих одноклассниках, – продолжил Пак после небольшой паузы. – И… так не пишут о «простых» людях в твоей жизни. А абзац, посвящённый твоей напарнице? Я прямо прочувствовал, какой саркастичностью он пронизан, но это не потому что ты её ненавидишь. Нет. Ты ведь чувствуешь к ней что-то совершенно иное. Я прав? Упоминание Мирославы полоснуло по сердцу хуже самого острого ножа. Хан Джисон закрыл лицо ладонями, и слёзы хлынули рекой. Как несколько часов назад. Он всхлипывал, шмыгал, дрожал… Он не мог сейчас надеть маску. Это было чем-то из разряда фантастики. Сквозь слёзы Джисон услышал тихие шаги друга по комнате. Сначала в одну, а после в другую сторону. Следом раздался чудовищный скрежет плотной фотобумаги.       –Саня… Что?..       – Так будет лучше. Для всех. Собирай манатки. Ты идёшь ко мне. Тебе просто нельзя оставаться в этом гадюшнике.

***

      – Твою мать! – громкий крик и глухой удар тела о пол. Глубокая боль, которая поражала всё. Низ живота, поясницу… На ногах же устоять просто невозможно. Они дрожали, будто Мирослава никогда в жизни не умела ходить. Не то что танцевать… Сейчас она попыталась станцевать тот самый номер с того самого фестиваля. Но по её крику можно было понять, что эта попытка провалилась. Снова. В который раз за неделю. Это всё усугубляло. Проснувшись одним утром, Мирослава поняла, что не может просто встать с постели. Даже сидеть было тяжело, а стоять… невозможно. Мама лишь в очередной раз сказала, что она «придумывает». И просто равнодушно улетела на месячную командировку, которая была давным-давно запланирована. Просто забив. Но в тот день с каждой минутой, с каждым часом девушке становилось всё хуже. Каждую мышцу пронизывал спазм и напряжение, который будто пожирал изнутри. Это продолжалось на протяжении нескольких дней. Сейчас же ноги совершенно не слушались, а режущая боль молнией пронзала поясницу и позвоночник. В висках гудели повторяющиеся мысли о нём: о том, как он мог быть рядом, о том, как бы они общались, если бы тогда Линова не начала вставлять парню палки в колёса, его тихий шёпот: «крольчонок» и запах кожи, застывший в носу, – всё это непреодолимо сбивало дыхание. Дрожащими руками Мирослава схватилась за корни волос.       – НЕНАВИЖУ! Я ЕГО НЕНАВИЖУ! – снова крик. Слегка охрипший голос звучал надрывно. – Ненавижу! Ненавижу. Ненавижу… – Мирослава повторяла это слово как мантру, будто боялась, что в один момент забудет об этом. Будто сможет простить. Но нет. Линова лишь убедилась, что в очередной раз была права с самого начала. Чёрт возьми, права. Осознание молотом ударяло по вискам. Она ему не нужна. Она никогда не была нужна ему. Как бы он ни добивался того, чтобы общаться с ней. Он повёл себя так же, как её отец, уйдя неслышно. Больно. Больно. Больно. Но это отразилось не только на душе, но и на теле. Теле, которое никогда её не подводило. Теле, которое служило самой крепкой маской. Но которое доверилось Джисону. Не только в танце.       – Ненавижу-ненавижу! – она произносила это по слогам. Отчётливо бросая каждый слог, будто делала резкий степ ногой в танце. Та самая тетрадь, которая почти год находилась у него, сейчас уже разорвана в клочья. По комнате лишь валяются, словно снежинки её гнева, маленькие обрывки тетрадных листов, исписанных чёрной пастой. Одномоментно Мирослава вспомнила про ту, новую, где были стихи… о нём. Которые она никому не показывала, никому не доверяла то, что на самом деле он заставлял её чувствовать. Тетрадь нужно было ликвидировать, как последнее доказательство, последнюю улику, которая могла доказать то, что она виновна в своей любви. Еле передвигаясь, она доползла до стола. Взяла тетрадь и, резко вырвав пару листов, замерла на месте… Глаза зацепились за строки, вызывавшие мурашки в момент написания. Завтра я буду жива. Завтра не будет Буду лишь я. Если ответишь на мой крик души, Если прочтёшь ты когда-то стихи, Если случайно почувствуешь то же, Соприкосновение нежной души. Если увидимся снова без масок, ты знай, Навсегда в моё сердце: Двадцать третье. Май. Навсегда: "не описать словами..." Чувство, от которого больно местами. Но лишь местами, а так хорошо... Дрожу внутри, но сердцу тепло. Завтра я буду жива. Завтра не будет Будет она. Любовь к тебе, не зная границ. 23.05.20… раскалённые forever Тогда… после того нелепого мазка по щеке, девушка просто не знала, куда себя деть. Наша каменная леди была в растерянности. Как не показать чего-то лишнего? Как и куда выпустить все эмоции? Как выразить то, что по определению словами не выражается? Но стихи… это не совсем слова. А сейчас она допустила фатальную ошибку, перечитав своё произведение вслух. Шёпот рифмованных ею же строк заглушили протяжные всхлипы.       «Ненавидишь? Да?» – заткнуть саркастичный внутренний голос никак не удавалось. Он давал девушке звонкую пощёчину, которая отдавалась чудовищной болью в теле, заставляя девушку упасть спиной на пушистый ковёр, захлёбываясь в собственных слезах, изо всех сил стараясь вытереть их кулаками, отчего кожа приобретала красноватый оттенок. В закрытую дверь поскреблись кошки. Точнее, Азик. Точно он. Но… Мирослава не могла открыть дверь в свою комнату даже ради него, также как и не могла абсолютно никому рассказать о том, что же на самом деле происходит: Что она скучает до ломки в коленях. Что она впервые в жизни хочет оказаться неправой в своих суждениях. Что хочет наконец сама избавиться от своей маски и избавить от неё другого человека, у которого рядом с ней эта маска и так потихоньку отваливается сама собой. Совсем как в «раскалённых». Что сейчас бы отдала что угодно за то, чтобы посмотреть этой белке в глаза… И просто от души наорать. Но тут раздался громкий стук в парадную дверь. Неясно, как Мирослава вообще услышала его сквозь слёзы, но её мгновенно парализовало, а глаза широко распахнулись. Пауза. Через минуту стук повторился и послышалось громкое «мяу» от Авроры. Но слёзы не переставали течь. Из-за постоянного трения глаза уже саднило, а эта жидкость ощущалась как последнее обезболивающее, которое постепенно переставало работать. Таблетки не лечат душу. Вздрогнув, Линова предприняла первую неожиданную и одновременно неудачную попытку подняться. Но во второй раз, с усилием воли Мирослава приподнялась на локтях и, отчаянно хватаясь за стол, встала на ноги. Кто? – повис безмолвный вопрос в воздухе. Кроме мамы – никто. Может, только Катя, если Макс всё же осмелился ей сказать. Страшно. До одури страшно от того, что её такую сейчас может кто-то увидеть. Хоть она и могла остаться на месте, но какая-то невидимая сила тянула её к двери. Мирослава тяжело дыша, опираясь на стены, подошла к двери и услышала голос, из-за которого сначала подумала, что у неё галлюцинации.       – Миро! – отчаянно, устало, чуть охрипло. Его голос.       – Уходи… – также тихо, устало. Затишье перед бурей. Звука уходящих шагов не последовало. Тут к мозгу и щекам девушки прилила кровь. – УХОДИ ПРОЧЬ, ЧЁРТОВА БЕЛКА! – истерический крик души, сквозь слёзы, сквозь удушающую воду, которая по идее должна нести жизнь.       – Миро, я могу всё объяснить…       – ДА НЕ НУЖНЫ, – шаг, – МНЕ ТВОИ, – и ещё один, – ЛИЦЕМЕРНЫЕ ОБЪЯСНЕНИЯ! – С каждым словом она отступала назад. Но тут же теряла равновесие. Ей больше нечего терять, она потеряла всё, что только было возможно. Поэтому откровенная ложь перевалила на одну чашу весов, и девушка с жутким грохотом упала на бок. Быстро, бесповоротно, с протяжным, режущим слух стоном боли.       – Миро! – сердце Джисона провалилось куда-то вниз. В двери тут же начал поворачиваться ключ. Назад пути нет и уже, по видимости, не будет.