Фотография

Сара. Имя упало в тишину, как камень в чёрную воду — без всплеска, без звука, лишь круги, расходящиеся во все стороны, и рябь, искажающая реальность. Я даже не заметила, как произнесла его вслух. Оно вырвалось из меня само, хриплым, сдавленным выдохом, похожим на тот, что издаёт раненое животное перед тем, как затихнуть навсегда. Мои губы ещё шевелились, повторяя эти четыре буквы беззвучно. С-а-р-а. Каждый звук резал горло, оставляя на языке привкус крови и пепла. С-а-р-а. Имя, которое я похоронила вместе с человеческой жизнью. Имя, которое, как оказалось, всё это время ждало своего часа в темноте. В гостиной стало трудно дышать. Странное ощущение для той, кому воздух не нужен. Но сейчас каждый вдох давался с таким усилием, будто я вдыхала не кислород, а расплавленный свинец. Лёгкие сжимались, грудная клетка трещала по швам, и я чувствовала каждое ребро. Казалось, они готовились разлететься вдребезги от внутреннего давления. Джаспер продолжал впиваться пальцами в мою кожу с той силой, что даже мне, вампиру, было почти больно. Его пальцы вдавливались в мышцы плеч, массируя, сжимая, пытаясь вернуть меня в тело, которое я, кажется, покинула. — Мария, — его голос прозвучал прямо у моего виска. Низкий, властный, пробивающийся сквозь гул в ушах, напоминающий работу гигантской турбины где-то внутри черепа. — Дыши. Пожалуйста. Дыши со мной. Он дышал глубоко, размеренно, демонстративно. Его грудь поднималась и опускалась, и я видела, как под тонкой тканью рубашки двигаются мышцы. Я попыталась синхронизироваться, но мой ритм сбивался, ломался, задыхался. Рядом с Джаспером, на периферии сознания, я различала другие фигуры. Розали стояла у камина, её руки были сжаты в кулаки. Эмметт замер за её спиной, готовый к броску, хотя угрозы пока не было. Карлайл и Эсми замерли в дверях, их лица были бледнее обычного — если такое вообще возможно. Белла всё так же обнимала Ренесме, прижимая дочь к себе, как щит, как последнюю защиту от того, что происходило в комнате. А Ренесме смотрела на меня. В её огромных, распахнутых глазах застыл страх. Не тот, что возникает перед физической угрозой, а тот, что появляется, когда видишь, как рушится что-то, что считал незыблемым. Когда человек, которого ты считала скалой, вдруг превращается в песок. Её лицо было бледным, разводами слёз и грязи, принесённой из леса. Бронзовые волосы спутались в колтуны, в них застряли сухие листья и мелкие веточки. Она была похожа на ребёнка, который слишком долго играл в прятки и заблудился. И это зрелище разрывало моё сердце. Буквально. Я чувствовала, как оно раскалывается надвое, и из трещины сочится что-то чёрное, тягучее, похожее на вину. Потому что Сара пришла не за Ренесме, она пришла за мной. А Ренесме, моя девочка, моя Нэсс, стала лишь инструментом. Пешкой в игре, которую начала одна безумная девчонка много лет назад, в другой жизни, в другом мире. — Нэсс, — голос прозвучал хрипло, почти умоляюще. — Ты должна рассказать мне всё. Каждое слово. Каждый жест. Как она выглядела. Что говорила. Как двигалась. Даже как пахла. Это важно. Это вопрос жизни и смерти. Я не сказала «чьей жизни и чьей смерти». Я не хотела её пугать. Но правда была проста: если мы не поймём, с кем имеем дело, мы все можем умереть. — Почему? — спросила Ренесме, и в её голосе ещё звенела обида, которая кричала: «Вы меня не понимаете, вы меня контролируете, вы меня душите». Но сквозь обиду уже пробивался настоящий, взрослый страх перед неизвестностью. — Мария, ты меня пугаешь. Кто она? Откуда ты её знаешь? Я закрыла глаза. Вместо гостиной Калленов с её уютными креслами и камином передо мной возник другой коридор. Длинный, узкий, выложенный кафельной плиткой цвета грязного молока. Стены выкрашены в бледно-зелёный — «успокаивающий» оттенок, который должен был навевать мысли о больницах и процедурных кабинетах. Жёлтый свет ламп жужжал над головой, флуоресцентные трубки мерцали с частотой, от которой через полчаса начинала болеть голова. Дешёвые духи «Секрет страсти», которыми брызгались девочки после физкультуры, пытаясь перебить запах пота. Плесень от старых шкафчиков — вечная спутница всех школ мира. Капуста из столовой, сладковатая горечь которой просачивалась даже сквозь закрытые двери. И вот она. Сара Мейер. Девочка с волосами цвета спелой пшеницы, которая уже сжата, обмолочена и превращена в муку. Волосы заплетены в тугую косу, которая лежала на спине, как мёртвая змея. Ни один волосок не выбивался из этого идеального плетения. Ни одной случайной петли, ни одной небрежности. Она сидела всегда за первой партой, хотя была высокой для своих лет — выше меня, выше большинства мальчишек. Но ей нужно было быть ближе к доске, ближе к учителю, ближе к контролю. Её спина была прямой, лопатки упирались в тонкую ткань блузки. Руки лежали на парте, сложенные одна на другую — левая сверху, правая снизу, ни в коем случае не наоборот. Пальцы длинные, с аккуратно обрезанными ногтями. Никакого лака. Никакой косметики. Ничего лишнего. Ни одного лишнего движения, ни одной случайной эмоции. Я иногда ловила себя на мысли, что она — не человек. Что под этой идеальной оболочкой — кукла. — Ты не такая, как все, Мария, — сказала она мне однажды. Мы остались в классе после уроков вдвоём. Я задержалась, потому что не хотела идти домой , она задержалась, потому что всегда задерживалась. Её голос был тихим, мелодичным, почти ласковым. — Я вижу это, — продолжила она, и её голубые, как промороженное небо в декабре, глаза скользнули по моему лицу. Я тогда не поняла. Подумала, что она просто странная. Что у неё проблемы с головой. Потом был Уилл. Я не хотела этого. Я вообще ничего не хотела в той жизни — только тишины и одиночества. Но Уилл был настойчивым, а я была слабой. Слабой настолько, что позволила себя уговорить. Слабой настолько, что последовала за ним в тот проклятый клуб. Слабой настолько, что приняла таблетку, которую он протянул. Я плохо помню ту ночь. Обрывки. Вспышки. А потом была попытка её отца изнасиловать меня. Сара возненавидела меня, а я исчезла из её жизни, стараясь не думать о ней. — Сара была моей одноклассницей, — произнесла я вслух. — В человеческой жизни. Она… она была одержима идеей справедливости. Она говорила, что все, кто причиняет боль, должны быть наказаны. Я сглотнула. Пустое горло свело судорогой. — И она винит меня в смерти своего отца. В комнате стало тихо. Даже тише, чем раньше — а раньше казалось, что тишина уже достигла своего предела. Но нет. Оказывается, можно упасть глубже. — Ты думаешь, — медленно произнёс Эдвард, — что эта Сара каким-то образом стала вампиром и теперь… — Я не знаю, что я думаю! Я вырвалась из рук Джаспера. Его пальцы скользнули по моим плечам, оставляя на коже невидимые, но жгучие следы. Я сделала шаг вперёд, и все в комнате напряглись. Эмметт подался вперёд, его огромное тело сжалось, как пружина. Розали положила руку ему на грудь — не останавливая, а предупреждая: не сейчас, не так. Карлайл замер в дверях. Его лицо было непроницаемым, его дрогнули его пальцы, сжимающие косяк. Эсми, стоящая рядом с ним, прижала руку к губам — жест, сохранившийся с человеческих времён, жест ужаса. Белла смотрела на меня не как на подругу, с которой делила секреты. Не как на человека, ставшего частью семьи. Она смотрела на меня как на женщину, чьё прошлое только что ворвалось в их дом, притащив за собой смерть. — Я знаю только одно, — продолжила я, обводя всех взглядом. — Имя, которое назвала Ренесме, принадлежит женщине, которая в человеческой жизни была одержима мной. Которая ненавидела тех, кто делает больно. А теперь представьте, — я сделала паузу, собираясь с силами, — что бы она сделала, если бы узнала, кем я стала? Голос сорвался на последнем слове. Я сглотнула — бесполезно. Ком не исчезал. — Если она пришла за мной, — продолжала я, и каждое слово давалось с трудом, будто я выталкивала их из себя пинцетом или выдирала с корнем, — то она уничтожит всех, кто встанет на её пути. Она уничтожит вас. Она уничтожит Ренесме. Не потому, что вы ей что-то сделали. А потому, что вы — мои. Потому что я вас люблю. И это — самое страшное оружие против меня. Я посмотрела на Ренесме. Кровь отхлынула от её лица, когда мои слова достигли сознания. Я видела, как это происходит. Сначала побелели губы, потом щёки, потом нос, лоб. Кожа стала восковой, почти прозрачной, и под ней проступила тонкая сетка капилляров. Зрачки расширились, заполняя радужку почти полностью, так что золото глаз исчезло, осталась только чернота. — Она… — Ренесме облизнула губы, и её язык был таким же бледным, как и лицо. — Она была так добра ко мне. Она говорила шёпотом, но в этой тишине каждый звук был подобен крику. — Она говорила, что понимает меня. Что семья — это сложно. Что у неё тоже был сложный отец… Я слушала и чувствовала, как внутри меня что-то ломается. Ренесме перечисляла слова Сары, и каждое из них идеально ложилось в ту боль, которую она чувствовала. В её подростковый бунт. В её желание быть понятой. В её страх перед контролем семьи. Слишком идеально. Слишком точно. — Идеальная история, — произнёс Джаспер. — Идеальная боль, которая отражает твою. Идеальное понимание, которого тебе так не хватало. Это не случайность, Ренесме. Он вышел из тени, и лунный свет, падающий из окна, скользнул по его лицу, высветив острые скулы, твёрдую линию челюсти, глаза, которые, казалось, видели не то, что находится в комнате, а то, что скрыто за стенами. — Её подготовили, — продолжил он. — Или она подготовилась сама. Но это не случайность. Твоя боль, твоё одиночество, твой бунт — она знала о них. И использовала. Ренесме посмотрела на него, потом на меня. Её глаза наполнились слезами. — Я… я не знала, — прошептала она, и слёзы потекли по её щекам, оставляя влажные дорожки на грязной коже. — Она была такой… такой настоящей. — Самые опасные лжецы всегда кажутся настоящими, — сказала я тихо. Мой голос охрип. — Потому что они верят в свою ложь. Я подошла к Ренесме, медленно, чтобы не напугать, и опустилась перед ней на колени. Взяла её руки в свои — её пальцы были ледяными, хрупкими, дрожащими. Я поднесла их к губам и поцеловала — сначала одну ладонь, потом другую. Кожа пахла лесом и страхом. — Это моя вина, — прошептала я. — Не твоя. Моя. Я принесла это в наш дом. Я принесла Сару. И если с тобой что-то случится… Голос сорвался. Я не могла закончить фразу. Не могла произнести вслух то, что рисовало моё воображение. Ренесме, лежащая на холодном бетоне. Ренесме с пустыми глазами. Ренесме, которую я не успела защитить. — Мария, — тихо сказала Белла. — Мы не будем винить тебя за твоё прошлое, но мы должны знать всё. Чтобы защитить её. Чтобы защитить всех. Я кивнула, сглотнула ком в горле и начала рассказывать. Рассказывать о девочке с идеальной косой. О её отце — тихом, незаметном мужчине, который работал учителем химии и никогда не повышал голоса. О том, как он однажды появился в клубе, куда меня пристроил Уилл. О том взгляде — липком, тяжёлом, который я сначала приняла за сочувствие, а потом поняла, что это было нечто другое. О том, что случилось в ту ночь в клубе. О том, как я исчезла. Я вскрывала старые раны, которые, как мне казалось, затянулись намертво, и смотрела, как из них сочится гной. Прошлое не умирает, оно ждёт и бьёт в самый неожиданный момент. Когда я закончила, в комнате воцарилась тишина. Она давила на плечи, на грудь, на голову. В ней было трудно думать, трудно дышать, трудно существовать. — Что мы будем делать? — спросила Эсми. Она стояла, прижавшись к Карлайлу, её пальцы вцепились в его рукав. — Для начала — ждать, — ответил Джаспер. — Она сделала первый ход, теперь наша очередь думать. — Она не будет ждать, — возразила я. — Она никогда не ждала. Она всегда действовала. — Тогда мы будем готовы, — сказал Карлайл, и в его голосе впервые за сегодня прозвучала уверенность. — Мы пережили не одно нападение. Переживём и это. Я посмотрела на свои руки. На пальцы, которые всё ещё дрожали. На ногти, которыми я, сама не заметив, впилась в ладони. Они не верили. Или верили, но не до конца. Они не знали Сару так, как знала её я. Не видели её глаз, когда она говорила о справедливости. Не слышали её голоса, когда она шептала: «Все, кто причиняет боль, будут наказаны». Они не знали, что Сара — это не просто женщина с планом. И она придёт за мной. Не за Ренесме, не за Калленами. За мной. Но по пути уничтожит всех, кого я люблю. Потому что это — единственный способ сделать мне больно по-настоящему. Я закрыла глаза и вдохнула. — Простите меня, — прошептала я едва слышно.

***

Следующие дни прошли в агонии ожидания. Каждый раз, когда я закрывала глаза, я видела Сару. Её идеальную косу. Её бесстрастное лицо. Элис прислала короткое сообщение: «Деметрий уговорил Аро на разведку. Выезжаем. Будьте на связи». Больше ничего. Я не знала, видит ли она что-то, но догадывалась, что туман вокруг будущего не рассеялся. Это пугало больше всего. Оборотни патрулировали границы территории. Сэм был мрачнее тучи, Джейкоб бросал на меня взгляды, полные едва сдерживаемой ярости — он считал, что над Ренесме нависла опасность по моей вине. Лиам исчез. Ренесме пыталась ему дозвониться, но телефон молчал. Она написала ему несколько сообщений — сначала гневных, потом растерянных, потом умоляющих. Ответа не было. Он словно растворился в воздухе, испарился, как утренний туман. — Он знал, — сказала я Джасперу на вторую ночь. Мы стояли на балконе, и холодный ветер играл с его волосами, отбрасывая их назад, обнажая высокий лоб. Луна была почти полной, заливала лес серебристым, призрачным светом. — Он знал, кто она. Или, по крайней мере, догадывался. Но он всё равно привёл её к ней. — Или она привела его, — возразил Джаспер. Его голос был спокойным, рассудительным, но я чувствовала, что под этой маской скрывается кипящая ярость. — Он мог быть таким же инструментом, как и Ренесме. Марионеткой. — Это не оправдание. — Нет, — согласился Джаспер. — Не оправдание. Он обнял меня за плечи, и я прижалась к его груди. Моя броня. Мой тихий омут. Человек, который принял меня всю. — Что, если она придёт за мной? — спросила я тихо. — Что, если она не тронет Ренесме? Что, если ей нужна только я? — Тогда она умрёт, — ответил Джаспер, и в его голосе не было ни капли сомнения. Я закрыла глаза и позволила себе поверить в это. На третий день пришло послание. Оно было прикреплено к двери нашей машины, на которой мы ездили в школу. Конверт из грубой, крафтовой бумаги, запечатанный красным сургучом. Ни имени, ни адреса. Джаспер заметил его первым. Его тело напряглось, мышцы вздулись под тканью рубашки, глаза потемнели. Он вытащил кинжал — откуда он его достал, я не заметила, — и осторожно, кончиком лезвия, вскрыл конверт. Внутри лежала старая, выцветшая, с загнутыми краями, школьная фотография, сделанная в Техасе, в той самой жизни, которую я похоронила много лет назад. На ней были две девочки. Я — с чёлкой, закрывающей, в мешковатой кофте с длинным рукавом, с пустыми, затравленными глазами. И Сара — идеальная, с аккуратной косой, в белой блузке, с лёгкой, чуть заметной улыбкой на губах. Мы стояли рядом, но между нами было расстояние. Как будто нас поставили рядом против нашей воли. На обороте, каллиграфическим почерком, чёрными чернилами, было написано: «Ты сбежала от наказания тогда. Не сбежишь сейчас. — С.» Я смотрела на эти слова, и мир вокруг меня расплывался. Буквы танцевали, складываясь в зловещие узоры. Чернила были свежими, и, казалось, пахли кровью. — Она знает, где мы живём. Она знает, где мы паркуемся. Она могла войти в дом. — Но не вошла, — тихо сказал Джаспер, беря фотографию из моих рук. Он смотрел на неё, и его челюсть была сжата так сильно, что я слышала, как скрипят его зубы. — Это послание. Она хочет, чтобы мы знали, что она рядом. Что она может дотянуться до нас в любой момент. Это игра. — Игра на выживание, — поправила я. Мы показали фотографию Ренесме. Она сидела на диване, поджав под себя ноги, и смотрела на неё с выражением, которое я не могла прочитать. В её глазах были растерянность, боль и вина. Ренесме провела пальцем по лицу Сары на фотографии. — Она была красивой, — прошептала Ренесме, и в её голосе было удивление. — Она и сейчас красивая. Такая же… идеальная. — Идеальная маска, — сказал Джаспер. — Под ней — ничего. Пустота. Ренесме подняла на меня глаза. Они были влажными. — Я привела её к нам, — её голос дрогнул. — Я рассказала ей про дом. Про лес. Я… я доверилась ей. А она… — Она воспользовалась твоей болью, — перебила я, не выдержав. Я подошла и села рядом с ней, взяв её руки в свои. Её пальцы были холодными. — Это не твоя вина, Нэсс. Ты искала понимания. Ты искала того, кто тебя услышит. И она сделала вид, что слышит. Это манипуляция. И это не твоя вина. — Но если бы я не сбежала… если бы я не была такой эгоистичной… — Если бы ты была другой, — перебил Эдвард. — Но ты не другая, и мы любим тебя такой. И мы сделаем так, чтобы она тебе больше не навредила. Обещаю. Он посмотрел на меня, на Джаспера, на Карлайла, замершего в дверях. На всех нас. — Мы семья, — сказал он. — И мы защитим друг друга.