Глава 3

      Остановив, или, по крайней мере, значительно замедлив разложение своего сосуда, Сукуна совсем перестал куда-либо торопиться и предался развратному гедонизму. Интерес к убийствам он потерял, к тому же, они достигли наконец территории Хэйан-кё, где пропажи молодых девушек вряд ли бы остались незамеченными. Потому он переключился на другие плотские развлечения. Несмотря на всё своё тщеславие, ему явно приглянулась анонимное существование – то, что его не узнавали, позволяло ему отдаваться мирским утехам во всей полноте.       Как столица, Хэйан-кё мог похвастаться тем, что в нём можно было найти всё что угодно. Изуми, которая никогда не бывала за пределами собственной деревни, с любопытством рассматривала торговые улицы, полные лавок с заморскими причудами, захватывающими дух произведениями искусства, шелками, дорого инкрустированным оружием. Сукуну в основном интересовал живой товар, который предлагал ему свои услуги бесплатно под влиянием одурманивающего проклятия, однако иногда, на радость Изуми, он от скуки бродил вместе с Урауме по рядам с картинами, книгами или одеяниями. Пока Урауме торговалась с очередным продавцом, Сукуна обычно откровенно считал ворон и пялился на проходивших мимо женщин, что доводило Изуми до отчаяния – больше всего на свете ей хотелось увидеть ту красоту, что лежала на прилавках, а не чьё-то мягкое место. Однажды Изуми приложила такое мысленное усилие, что её голова на долю секунды дёрнулась в сторону прилавков. Сукуна тут же внутренне влепил ей пощёчину, но нарочито рисовано развернулся и лениво скользнул взглядом по выставленным картинам. Однако прежде, чем Изуми успела что-либо разглядеть, он отвернулся и зашагал прочь, чем вызвал у Изуми разочарованно-озлобленный вздох. Сукуна довольно оскалился себе под нос.       Изуми познала все грани слова “ненависть”. Убийства, совершенные Сукуной её руками, насмешки, извращения – всё это меркло перед тем энтузиазмом, который проснулся в нём, когда он решил, что теперь у него есть время на развлечения. Его издевательства над ней переросли в разряд ежедневного увлечения. Теперь он редко издевался над ней физически – мог иногда придушить её сознание или пнуть ногой в живот, когда она меньше всего того ожидала, однако его игры в основном переросли в психическое мучение. Он заставлял её слушать обо всех тех убийствах, которыми он любил хвалиться, как военными заслугами. Он описывал их во всех подробостях, как выпускал кишки восставшим против него шаманам или накладывал на невинных, подвернувшихся ему под руку, проклятия, не дающие им спать или медленно разъедающие их тело живьём. Сукуна был абсолютно невосприимчив к боли и наслаждался ею. Не раз он подносил её руку слишком близко к огню и держал её слишком долго. Вздувшиеся волдыри ожогов тут же пропадали под его обратной техникой – чтобы снова и снова появляться, принося им обоим нестерпимую боль. Иногда он делал вид, что ослабил контроль, и когда Изуми велась на это, он выбрасывал её обратно вглубь сознания, болезненно обрывая столь желанное ощущение собственного тела. Иногда он будто специально угождал ей – ел её любимую еду или ходил на долгие прогулки – и ударял по ней с новой силой, когда она велась на подобную блажь.       Она превратилась в его личную подушку для битья: любую эмоцию он вымещал на ней. Не понравился ужин – она проведёт весь вечер с намотанными на его кулак волосами. Проснулся в хорошем настроении – она выслушает, как он разберёт на косточки каждого жителя в её деревне, когда вернёт себе тело. Решил, что ему скучно – будет пользоваться её техникой, к которой имел доступ, чтобы затапливать рисовые поля. Он-то владел её техникой куда лучше неё, куда ей тягаться с его мастерством и количеством проклятой энергии.       Вечерами, а иногда и круглый день, он развлекался тем, что вызывал к себе девушек, которым был неважен пол и запросы клиента, и которые умели не обращать внимание на то, что заказчица разговаривает с ними мужским голосом. Урауме в такие моменты незаметно исчезала, а Изуми, за неимением такой возможности, совершенствовала навык отречения от собственного тела.       Благодаря умелости столичных мастериц, Сукуна обычно оставлял Изуми в покое в такие моменты, однако однажды, выпив больше обычного саке, он вспомнил о ней. Отстранив от себя наложницу, расположившуюся очень глубоко под его кимоно, он возник перед сознанием Изуми и схватил её за подбородок, впиваясь пальцами в кость. Его голос был охрипшим и тягучим от алкоголя:       – Тебе не нравится удовольствие, которое я соблаговоляю приносить твоему ничтожному телу, женщина?       Изуми вздёрнула на него глаза, задыхаясь яростью, и выплюнула со всей возможной желчью:       – Удовольствие? Ты паразитическое недоразумение в моём организме! Всё, что ты делаешь, приносит мне лишь отвращение!       Сукуна резко отпустил её подбородок, так что её голова больно дёрнулась назад. Он медленно расплылся в кривой усмешке, которую Изуми ещё никогда не видела, и от которой ей стало жутко не по себе.       – Отвращение? Помяни свои слова, милая.       Сукуна впился клыками ей в губы, причиняя сознанию физическую боль и сминая пальцами шею, и швырнул её за волосы к своим ногам. Вернувшись к наложнице, он приложил все усилия, чтобы Изуми не могла не слышать её стонов и мольб.

***

      Без энергии братьев внутри, сознание Изуми затихло настолько, что она смогла наконец спать. Без физического тела в этом не было никакой необходимости, но возможность отстраниться от внешнего мира и Сукуны хотя бы на несколько часов была даром. Изуми всегда снились яркие сны, которые стали ещё ярче, когда она оказалась в заточении. Иногда ей снились кошмары, и она просыпалась с внутренними криками, от чего Сукуна ругался на неё и иногда клал ей руку на лоб и подавлял мечущиеся мысли, усыпляя её «себе во благо».       Но временами ей снились и приятные воспоминания. Особенно часто ей снился клён на краю её деревни. Клён был таким старым, что обхватить его можно было только впятером, и каждую осень он краснел весь до последнего листочка, из-за чего казалось, что дерево и земля вокруг него охвачены огнём. Почти всё своё свободное время Изуми проводила под ним, прячась между вздыбившимися над землёй корнями. Обычно во сне Изуми видела себя ребёнком, день стоял солнечный, и клён алел, не успев ещё сбросить ни одного листочка. Но в этот раз она оказалась под клёном взрослой, а на небе висели тучи. Где-то в отдалении уже гремел гром, и Изуми чувствовала приближение грозы с севера, из-за спины, но почему-то не осмеливалась ни обернуться, ни убежать. Почти все листья с клёна опали, и она сидела по шею в кровавой листве, а дерево, голое и чёрное, ветвями протыкало серое небо. Изуми тоже была нагой, и она остро ощущала кожей холод шершавой листвы и порывы усиливающегося ветра. Внизу холма, на котором рос клён, там, где была деревня, теперь располагалось огромное тёмное кладбище, простирающееся куда хватало глаз. Кладбище полыхало, и только одно надгробие, в самом центре, не было охвачено огнём. Чувствуя накатывающий ужас, Изуми попробовала вскочить, но поняла, что не может сдвинуться с места. Раскат грома послышался прямо у неё над головой, и тут же полил дождь и накрыл всё плотной пеленой.       Холодный пот пробил Изуми, но не от ледяного ливня, а от чьего-то постороннего присутствия. Она ощущала его подсознательно с самого начала, но сейчас оно усилилось, и тело накрыло липким страхом. Изуми наконец обернулась, способная двигать лишь головой, и увидела фигуру, размытую стеной дождя. Мужская, необычайно высокая и широкоплечая, она заслоняла собой едва видное сквозь облака бледное пятно луны. Четыре руки расслабленно висели по бокам, однако в самой фигуре не было никакой расслабленности. Капли дождя ударялись о кожу и разлетались в стороны. Из всего серого силуэта выделялись лишь две пары алых, как кленовые листья, глаз.       Дождь всё усиливался и заливал глаза. Изуми не заметила, как фигура оказалась перед ней. Он был здесь и там, он будто состоял из дождя и ударялся о её кожу бессчётными каплями энергии, которая настолько въелась в неё, что она путала её со своей собственной и задавалась вопросом, не превратилась ли она в своё собственное проклятие. Одна из рук схватила её за подбородок, отворачивая голову, запрещая смотреть. Изуми видела горящее кладбище, от отблесков огня в дожде болели глаза. В мозг, минуя уши, просочилось:       – Не только тебе снятся сны, милая.       Рука исчезла с подбородка и появилась в другом месте. Двадцать пальцев продавливали кожу, были ощутимее её самой, и при этом она всё никак не могла разобрать единой фигуры за толстой пеленой дождя. Её кошмар множился на тени в струях воды, текущих по её щекам – дождь был очень солёный. Только четыре красные точки собирали осколки отчаяния воедино, рассекали незаживающие шрамы на груди и рвали душу на дыры, а его руки добавляли ей новые шрамы. Пока бесчисленные копии его разрывали её тело во всех измерениях, пока он залезал в неё по горло, по локти, по осипшие стоны, которые он ей искренне обещал, пока его бесчисленные голоса нежно убеждали её, что ей нравится существовать за волосы прижатой щекой к земле – она ненавидела (удар), ненавидела (пощёчина), ненавидела (унижающая боль) себя бесконечно, ненавидела себя за то, что была жива, ненавидела, что чувствовала что-то, ненавидела, что это тело принадлежало ей – и хотела (спокойный шёпот), хотела (рука в её волосах), хотела (небрежно-нежный укус в шею) больше всего отдать, отдать, отдать тело, и чтобы больше не было её никогда, и чтобы был только он.       Он оставил её в кровавой луже алой листвы. Бледная кожа её была безупречно и нетронуто бела, но внутри она вся была испещрена дырками от его клыков и синяками его укусов. Он исчез где-то в огне горящего кладбища, а она лежала щекой на мокрой холодной земле своего сна и знала, что больше никогда не проснётся.

***

      Но Изуми проснулась. Она проснулась на шёлковых гостиничных простынях, на подушке, пахнущей жасмином, и с солнечным светом, щекочущим щёки. Она открыла глаза – свои собственные глаза – и увидела в окне голубое небо. По коже пробежали мурашки от влетевшего в комнату ветра. На подоконник упал первый за осень покрасневший кленовый лист. По щеке Изуми скатилась слеза.       Она лежала в собственном теле и плакала. Она боялась пошевелиться, боялась, что контроль над телом мог исчезнуть от единого движения. Она лежала, каждой клеткой ощущая мир вокруг, и не могла понять, попала она в рай или в ад.       Изуми медленно поднялась, неуверенная, что сможет устоять на ногах. Ступни коснулись шершавой поверхности циновки. Она сделала один, потом другой шаг, от пальцев до пятки прижимаясь кожей к полу. Ноги удержали её. От шагов зазвенел на комоде кувшин с водой. В комнате кроме неё никого не было. Изуми неуверенно заглянула в стоявшее в углу зеркало. На теле не было уродливых чёрных узоров, а глаза не горели сумасшедшим красным. Она была свободна.       В следующую секунду её накрыл физически ощутимый страх. Он мог вернуться в любой момент и отобрать у неё солнечный свет на щеках, шершавость циновки под ногами, звон кувшина – возможно навсегда. Его постороннее присутствие всё ещё ощущалось где-то внутри; она не знала, почему он отдал ей контроль, но она научилась не доверять. Ночной кошмар накатывал на неё волнами тошноты и ужасом крепко врезавшихся в сознание образов. Ему было мало того, что он отобрал у неё тело, убивал и растлевал её руками, сделал её лицо ночным кошмаром других людей. Он надругался над её душой, и он не остановится на этом.       Изуми подняла глаза на своё осунувшееся отражение в зеркале. Она вся теперь будто состояла из углов – острые плечи, острые скулы, острые шрамы закрытой пары глаз. Белые следы там, где кожа не загорела под татуировками. Уродливая россыпь шрамов на груди.       Ему всегда будет мало.       Он заберёт и солнечный свет, и циновку, и кувшин, и её жизнь в конце концов, а потом заберёт ещё, и ещё, и ещё, и так до тех пор, пока мир вокруг не разойдётся под ним по швам от того, что он забрал всё, что в нём было. Весь мир для него лишь источник развлечения, ему нравится играть в её личное проклятье – и ему всё равно, если он случайно увлечётся. У него ещё девятнадцать попыток.       У неё ноль попыток.       «Если я умру, он умрёт»       Она хочет ощутить его смерть.       Изуми медленно оглянулась по сторонам. Комната была будто нарочно пуста. Глаза её зацепились за кувшин на комоде. В следующую секунду он полетел в зеркало, брызжа радугой капель и осколков. Изуми опустилась на колени, на замечая боли от резавшего кожу стекла. Она выбрала осколок – длинный и острый, с блестящим остриём скола. Изуми посмотрела в него – себе в глаза – и не увидела в них абсолютно ничего. Он уже не оставил ничего.       Ты смотришь?       Осколок сверкнул на солнце. За окном прокричала птица. Кувшин больше не звенел.       Осколок резко опустился по дуге, свища гранью по воздуху, блеснул в лучах солнца и замер у кожи. Изуми упала на бок, держа лезвие у груди. Мышцы – всё ещё ей подвластные мышцы – до судорог крови сжимали осколок, а в голове всё ещё было тихо, и она вдруг возненавидела эту тишину. Это равнодушие к собственной жизни. Это отсутствие даже попытки притвориться, что ему не всё равно. Что всё не начнётся заново, когда её тело ещё не остынет на циновке. Что ничто и не прекратится.       Она возненавидела себя. За то, что ей не всё равно. За то, что она, как раненый зверь, готова отгрызть себе ногу, лишь бы сбежать. За то, что между осколком в груди и его ногой на её глотке она выберет не смерть. За то, что он и правда выше её – что он её бог, что он держит её жизнь на крючке своего прогнившего пальца, и она не готова с него сорваться. За то, что она так по-животному хочет жить.       Она лежала на полу и ждала, когда же он заберёт тело, но он не забирал. Это было невыносимо – лежать и просто ждать. Солнце грело её щёку, и от этого из глаз потекли слёзы.       – Ты хочешь, чтобы я молила? Тебе мало?       Молчание.       – Хорошо, я буду молить.       И она молила. Свернувшись калачиком, она рыдала и не могла поверить, что так нуждается в нём – в том, чтобы он проявил власть, забрал контроль, чтобы он закончил неопределённость, забрал её из этой грани между жизнью и смертью, на которой она балансировала и не могла соскользнуть, вернул боль, страдания, ожидание смерти – лишь бы забрал саму смерть, которую она всё ещё сжимала в кулаке. Она молила и молила, кричала и шептала, минуту или час, она не знала, просила забрать. В какой-то момент пустота в сознании начала утихать, уступая место его присутствию. Её постепенно утянуло внутрь себя – тело теряло контроль медленно, от кончиков пальцев до сердца, и она упивалась сладко-мучительным чувством угасания, только чтобы потом ещё больше возненавидеть себя. Его фигура предстала перед ней в темноте сознания, возвышаясь обелиском над её душой, и он нежно взял её лицо в свои руки, стёр пальцем слезы с лица и положил её голову к себе на колени. Он дождался, пока она перестанет вздрагивать от рыданий, и произнёс всё тем же ненавистным пренебрежительным тоном:       – Я рад, что ты всё поняла, милая. Теперь перейдём к сути.