Глава 4

      Шёл ливень. Каменные ступеньки, ползущие вверх по холму, были скользкие, и Изуми то и дело поскальзывалась, обдирала кожу на руках и ногах и сползала на несколько ступенек вниз, растягивая подъём на бесконечность. Урауме ловила её сзади, не давая скатиться кубарем вниз.       Они поднимались всё выше, и город внизу свёртывался тучами наружу. Изуми было приказано совершить подъём самостоятельно в своём теле, и отвыкший от контроля мозг сопротивлялся навалившейся нагрузке и путался головокружением.       Храм прятался за рощей алеющих клёнов. Тот, кому поклонялись внутри, был вне закона, но несколько манипуляций с проклятиями и барьерами – и об этом месте благополучно забыли.       Плотно пропитанный проклятой энергией воздух ударил Изуми в лицо, стоило ей ступить в рощу. На каждой чёрной искривлённой ветке сидели с десяток проклятых духов, таращились на них и галдели, и вовсе не шарахалось от энергии Сукуны.       Храм постепенно проступал сквозь ало-чёрное решето деревьев. Высокая покатая крыша острыми концами впивалась в низкое небо. Двери храма были плотно запечатаны проклятьем, и по всему периметру храма возвышался барьер. Рука Изуми поднялась без её воли, Сукуна прикоснулся к барьеру, и он тут же опустился. Направляемая Урауме, Изуми ступила вперёд, перешагивая через трупы птиц, которые расшиблись о невидимое препятствие. Аллея к храму была обсажена всё теми же клёнами, но мёртвыми и без единого листка. Воздух тяжелел с каждым шагом. Огромные чёрные двери были испещрены усиливающими защиту знаками, но распахнулись сами, стоило им подняться по ступенькам. За ними открылся бесконечно-тёмный зал, теряющийся в дали́ перспективы.       Изуми пошатнулась от энергии, которая мощными потоками хлынула из-за дверей. Все стены, пол и потолок – всё, на что хватало глаз – было покрыто иероглифами, которые десятилетиями копили в себе проклятую энергию, превращая храм в огромный источник, силы которого хватило бы, чтобы изгнать не одну дюжину сильных духов. Или призвать что-то очень мощное.       Их встретили два монаха, с головы до ног укутанные в чёрное и с глубокими капюшонами, которые скрывали лица. Они упали на колени перед Изуми и ударили лбами о каменный пол. По камню заструилась кровь, а монахи провели руками по разбитой коже и окровавленными пальцами начертили у Изуми на лбу непонятый знак.       Изуми взяли под руки и повели вглубь. Вместо двух боковых галерей храм пересекала одна центральная, и по обеим сторонам горели красным пламенем свечи, кровавым воском оплывая на пол. Колонны, бесконечные в обхват, по десять с каждой стороны, деревянными когтями впивались в крышу и были испещрены повествованиями о деяниях великих и ужасных. В глубине зала высился чёрный трон, сделанный из костей, настоящих или деревянных, понятно не было. Перед троном стоял большой каменный стол. На нём, скрестив ноги, сидел ещё один монах. Из-под капюшона его виднелась длинная белая борода. Изуми подвели вплотную к столу, и стоило ей остановится, как старик, до этого пребывавший в трансе, резко вскинул голову. Его невидимый под капюшоном взгляд несколько секунд прошивал её, и тут старик вскинулся всем телом, издал оглушительный гортанный крик и упал на колени, ударяясь лбом о камень. Сукуна завладел телом Изуми и прикоснулся к капюшону монаха. Монах поднял голову, но с коленей не встал, неестественно изогнув шею. Сукуна произнёс:       – Этот сосуд готов.       Старик вскочил на ноги, а Сукуна вновь исчез в глубине сознания. Урауме протянула свёрток с оставшимися девятнадцатью пальцами одному из сопровождавших их монахов, а второй подхватил Изуми и уложил её на стол у ног старика. Из темноты выступило ещё несколько фигур. Они взялись за руки и окружили стол, отрезая Урауме от происходящего. Монахи начали бормотать заклинания – сначала тихо, но их голоса постепенно нарастали и скоро превратились в раскатистый гул, который кровью стучал в ушах.       Старик снова впал в транс. Он бормотал себе что-то под нос, ритмично раскачиваясь, и его проклятая энергия резко начала увеличиваться. За чёрными силуэтами капюшонов над головой Изуми увидела, что потолок и стены бледно засветились. Иероглифы на них начали отдавать накопленную силу монаху. Воздух стал вязким от проклятой энергии. Изуми стало тяжело дышать – от этого и от страха. Она попробовала пошевелиться, но внутри Сукуна пресёк её попытки. Его пальцы положили ей на грудь, а круг монахов сжался над ней, полностью закрывая мерцания иероглифов безликими тенями капюшонов.       Старик взмахнул руками, концентрируя поток энергии. Она уже начала кристаллизоваться в воздухе, когда он прислонил указательный палец к знаку на лбу у Изуми и прогремел:       – Расширение территории: Дар Жизни!       Капюшоны монахов схлопнулись перед Изуми, и она оказалась в кромешной темноте. Оглушительно громко в ушах отдавалось её собственное сердцебиение, и каждая частичка в теле ощущалась с особой остротой. Вдруг прямо перед ней распахнулись два слепых глаза. Изуми вскрикнула. Монах-слепец схватил её за шею, раздавливая крик. Со всех сторон распахнулись и в упор смотрели слепые бельма глаз. В казавшейся огромной руке монах сжимал пальцы Сукуны. Он надавил Изуми на подбородок и запихнул все девятнадцать в её, казалось, тоже исказившийся в размерах рот и кулаком протолкнул их в глотку, разрывая кожу вокруг губ.       Изуми задохнулась и согнулась пополам, как тут её выгнуло в другую сторону, и она почувствовала, как ломается её позвоночник. Внутри неё в один миг взрывом разрослась проклятая энергия невозможной силы, натягивая органы и кожу. Изуми закричала, услышав треск собственных костей. Её тело начало разбирать на части, а старик издал ещё один гортанный крик, расцарапывая у себя на лбу кровавый знак, и в момент, когда Изуми почувствовала, что её тело разрывается на кусочки, проклятая энергия коконом накрыла старика, сжалась вокруг него и превратила в ничто. Территория захлопнулась.

***

      Тело сосуда убрали с расколовшегося стола и положили на ступеньках у трона. Пульса почти не было, и кожа медленно, но неумолимо бледнела. Лишь редкие подёргивания глаз под веками давали понять, что жизнь ещё не утекла до конца.       Грудь под распахнувшимся кимоно потемнела – гниль расползалась к шее и плечам. Вены резко проступили по всему телу, будто его надолго лишили воздуха. Её сознание вместе с проклятой энергией угасло до состояния еле теплящегося где-то очень глубоко внутри холодного огонька. Проклятая энергия старика, высвобожденная в ритуале обмена, сохранила ей временно жизнь и позволила свершиться перерождению. Рёмен Сукуна сидел на троне, лениво разминая пальцы, и с недовольством смотрел на умирающий сосуд. Урауме стояла рядом и что-то взволнованно говорила ему, то и дело указывая на тело. Сукуна пропускал большинство её слов мимо ушей, потому что суть уловил сам и уже давно – незначительно-маленькая часть его возродившейся души осталась заперта в сосуде, и без жизни девчонки невозможна была и его жизнь.       Урауме сдалась и бросилась к телу сама, безуспешно пытаясь остановить распад. Как оказалось, сосуд подчинился ему недостаточно, чтобы перерождение прошло гладко. Раздражённый нервным мельтешением в поле зрения, Сукуна поднялся с трона и медленно спустился к телу, отстраняя Урауме. Он присел на корточки и положил руку на грудь девчонке, чувствуя, как заточенная часть души рвётся к нему через грудную клетку. Попробовать вырвать её – значит окончательно добить сосуд, а вместе с ним и себя. Тело девчонки содрогнулось в предсмертной конвульсии и харкнуло кровью. Сукуна ладонью чувствовал внутренние повреждения и резкие колебания проклятой энергии, означавшие, что жить девчонке оставалось считаные минуты.       Он мог манифестировать энергию своей души в ней – девчонка выживет и окажется навечно привязанной к нему раздражительно-ненужной безделушкой. И пока он не придумает, как вытащить свою душу из неё, девчонку придётся оберегать, как фарфоровую вазу, против его воли.       Сукуна недовольно прорычал, но взял тело подмышку и направился в центр своего храма. Ему одновременно льстило и его смешило, что здесь ему поклонялись с остервенением, достойным земного божка. Но нельзя было не признать выгоду от того, что среди этой фанатичной мелочи нашёлся один со столь полезной проклятой техникой.       В центре храма в кругу проклятых свечей был начерчен ритуальный круг, над которым монахи раньше тщетно пытались возродить его одной силой мысли. Он положил тело на испещрённый иероглифами пол, снова устанавливая связь между собой и сосудом. Его душа шевельнулась в ответ на знакомую энергию. Тело тряхнуло, оно пошло мелкой дрожью, норовя сдаться, но выдержало – связь окрепла. Обратной техникой Сукуна принялся останавливать распад души сосуда. Чернь разложения, успевшая покрыть всё, кроме закрытых век, съёжилась обратно к сердцу и исчезла. Пульс усилился, и кожа слегка порозовела. Грудь высоко поднялась и глубоко опустилась. Мышцы дрогнули, взгляд прорвался через веки – и девчонка открыла глаза.

***

      Изуми открыла глаза с полной уверенностью, что умерла. Над ней возвышалась огромная фигура, которая, под впечатлением убеждения, казалась достающей до самого неба. В сознании мелькнул похожий образ – клён, дождь, пожар – и Изуми тут же сжалась в клубок, хоть от этого и заболело всё тело.       Зрение слегка прояснилось, и фигура оказалась не бесконечно высокой, а просто на несколько сяку выше обычного человека. Сквозь туман уставших зрачков фигура медленно приобретала плотность плоти и теряла серость. Изуми придавливало к земле силой исходившей от фигуры проклятой энергии, и эта энергия была ей до ужаса в каждой клетке знакома. Стоявший над ней, одетый лишь в широкие штаны, был с ног до головы покрыт чёрной паутиной узора. Четыре руки были скрещены на груди, а две пары глаз прорезали насквозь. Широкое тело, слишком мощное, чтобы принадлежать простому человеку, блестело красным в отсвете свечей. Изуми настолько не ожидала вживую увидеть Рёмена Сукуну, что её уверенность в том, что она умерла, снова окрепла.       Заметив, что она не собирается вставать, он схватил её за шкирку и перебросил через плечо. От этого голова у неё закружилась и к горлу подступил комок. Изуми закрыла глаза и прижалась щекой к спине Сукуны, как к единственной твёрдой опоре. Кожа была тёплой, даже горячей, и живой – он и правда возродился по-настоящему. Сукуна направился к дверям храма. Те сами распахнулись перед ним – Изуми почувствовала спиной поток влажного воздуха и увидела мокрый след света на полу. Кровь монахов ещё блестела на пороге. Сукуна спустился по лестнице и обошёл храм. На заднем дворе паслись, уже полностью снаряжённые в путь, два жеребца – огромные, такие, которых очень зажиточные крестьяне, иногда заезжавшие в деревню Изуми, запрягали в повозки, до предела забитые товарами на продажу.       Сукуна с необычайной лёгкостью запрыгнул в седло и посадил её перед собой. Конь даже не обратил внимание на вес второго всадника – от Изуми уже давно не осталось почти ничего, кроме кожи и костей. Сукуна не особо хорошо кормил её тело. Она никогда ни сидела на лошади и у неё всё ещё кружилась голова, так что она начала медленно съезжать на бок, безуспешно цепляясь пятками за огромные бока лошади. Сукуна с силой дёрнул её на себя, обхватил её за талию и больно прижал к себе, не давая упасть. В поле зрения возникла Урауме. Стоило ей оседлать второго коня, как Сукуна резко потянул за поводья, разворачивая лошадь. Конь заржал и помчался прочь со двора. Они пролетели мимо дверей храма, где их проводили безликими взглядами капюшонов монахи. Сукуна не поехал сквозь рощу, а направил лошадь по более пологой стороне холма в объезд Хэйан-кё. Конь под ним разъярённо хрипел, разбивая копытами сырую землю и поднимая в воздух комья глины. От страха и слабости Изуми казалось, что он вот-вот снова потеряет сознание. Она ногтями вцепилась в руку Сукуны и боялась открыть глаза.       Город пролетал в стороне. Они промчались прямо сквозь поля крестьян, оставив две протоптанные колеи, и влетели в лес. Лошади мощными телами проламывались сквозь ветки, и Изуми испуганно накрыла голову руками. Лес лез вверх, и вскоре они выскочили на поляну, кончавшуюся обрывом. Сукуна пришпорил коня, и тот заскользил копытами по мокрой траве, замерев у самого края. Изуми дёрнуло вперёд, и она почти вылетела из руки Сукуны в пропасть. Внизу, в долине, окружённой лесом, располагалась огромная резиденция, обнесённая высокой стеной. Можно было видеть стражников, расположившихся по периметру. Судя по всему, дом принадлежал какому-то очень богатому сановнику.       Сукуна спустил Изуми на землю и развернул лошадь к тропе, ведущей в долину. Урауме с беспокойством окликнула его, но он не ответил и пришпорил коня. Изуми проводила его взглядом и медленно опустилась на землю. Урауме подскочила к ней и аккуратно уложила её голову к себе на колени и начала причитать, успокаивая, что слабость пройдёт.       Изуми слушала сквозь мутную пелену. Зрение подводило меньше слуха, и она вгляделась вниз, пытаясь различить, что происходит. Из леса появилась тёмная фигура и врезалась в скопление стражников, раскидывая их в стороны. Ворота распахнулись, и фигура влетела на территорию резиденции, на ходу спрыгнула с коня и добила оставшуюся охрану. Окна в главном доме оживились мечущимися тенями, и через задний выход в сад выбежала группа людей, среди которых были видны дорогие одеяния сановника. Они не успели добежать до задних ворот – из дома показалась фигура и взмахнула рукой. Стражники вокруг сановника все как один рухнули, а сам сановник бросился бежать, но споткнулся и пополз по земле. Фигура настигла его, занесла над ним руку с неким оружием – и тело сановника темной кучей осело на земле. С другой стороны из дома выбежала толпа – слуги, преимущественно женщины – и бросились было через несуществующие ворота, но ударились о возведённый барьер. Фигура запрыгнула на крышу, прошлась по гребню и спрыгнула за спинами у слуг. Толпа по дуге инерции вернулась обратно в дом. Фигура скрылась вслед за ними.       Урауме ещё несколько минут наблюдала за обстановкой. Но новой стражи не объявилось. Тогда она подняла Изуми на ноги и усадила её в седло, запрыгнула сзади и направила лошадь в долину.

***

      Дом принадлежал сыну одного из придворных шаманов, который уже несколько десятков лет гнил в могиле. Сынок в папеньку не вышел и вряд ли мог отличить проклятого духа от ночного привидения. Потому главное наследство отца осталось никому не нужным. Огромная коллекция проклятых инструментов, на собрание которой у того ушли десятилетия и за которую он в итоге и поплатился жизнью, пылилась сейчас на стенах, в шкафах и даже в подвалах, если не годилась, как забавная декорация. Мания отца, сведшая его в могилу, стала концом и для сына, когда по его душу явился тот, чья собственная немалая коллекция была разграблена после его смерти.       Сукуна смотрел на это человеческое ничтожество, оскверняющее собой его собственную первоначальную природу, и чувствовал смешанное с отвращением удовлетворение от того, как нелепо сановник катался у него в ногах. Он убил его инструментом из коллекции папеньки – из своей коллекции – одним из своих любимых, тем, который за секунды крал жизнь у тела и превращал его в иссохший труп. Сукуна надеялся, что среди награбленного добра найдётся ещё что-то занимательное.       Дом, достаточно большой, чтобы не казаться тесным, перешёл в его пользование вместе с парой десятков перепуганных до смерти служанок и гейш. У сановника, видимо, был вкус на молоденьких, молочно-белых от цинка девочек с полными формами и боязливой скромностью в глазах. Сукуна не мог сказать, что был не доволен. Желание убить их быстро сменилось желанием поразвлекаться столько, на сколько их хватит.       Жену сановника, непосредственной красоты девочку, повалившуюся ему в ноги, стоило ему распахнуть двери её спальни, он велел запереть в дальней комнате для дальнейшего использования. Было забавно наблюдать, как её верные слуги вцепились в неё стальной хваткой и уволокли, подчиняясь его приказу несмотря на вопли и крики своей госпожи. Сукуна обожал человеческий страх.       Урауме привезла девчонку. Сукуна приказал ей не спускать с сосуда глаз, но заранее знал, что удержать девчонку не получится. Как он постоянно чувствовал её присутствие рядом с собой, или скорее своё рядом с ней, так и она должна была рано или поздно это осознать. И тогда она примчится к нему и устроит представление. Девчонка предвещала стать либо занимательным развлечением, либо головной болью, в зависимости от того, насколько сильно её потянет снова совершать глупости. За время их совместного существования он достаточно изучил её, чтобы понять, что она не более, чем взбаламученная дурочка-деревенщина, которая в истерике может совершить любую тупость – в том числе, попробовать укокошить себя ещё раз и случайно преуспеть. Она не отличалась этим от любой другой женщины – своей природной способностью совершать глупости они всегда приносили ему либо проблемы, либо становились источником увлекательнейшего развлечения. Но раз уж ему придётся некоторое время протаскать её привязанной к себе, то он приложит усилия к тому, чтобы накренить рвущееся по швам моральное равновесие девчонки в правильную сторону.       Ещё ему страсть как хотелось развлечься в снова обретённом теле. Перспективы были как нельзя увлекательные. Очень хотелось навестить тех, кто пытался сжечь его могилу, ради удовольствия проклять их посмертно. Но для начала нужно было решить дело поважнее – нужно было вернуть Хэйан-кё к своей власти. И он точно знал, с какой ничтожной семейки он начнёт.

***

      Изуми начала приходить в себя по мере того, как обугленные развалины стены стали показываться из-за окружавшего резиденцию леса. При виде обезображенных тел с обожжёнными лицами и вырванными кишками голова у неё закружилась, и она впилась в гриву лошади, от чего та угрожающе заржала и взбрыкнула под поводьями Урауме. Тело Изуми освобождалось от онемения, и забытые ощущения накрывали её с головой. Под контролем Сукуны все её чувства были притуплены, и сейчас даже крик слетавшихся на богатый ужин ворон над головой казался ей гонгом у самого уха. Мышцы, неподконтрольные её воли многие месяцы, судорожно сжимали бока лошади, и голова болела от перенапряжения.       Изуми не успела толком разглядеть ни резиденцию, ни прилегающие территории. Урауме крепко схватила её за руку и с необычайной для своего роста силой поволокла за собой. Изуми видела, как из-за едва приоткрытых сёдзи за ними наблюдают десятки расширенных от ужаса глаз. Урауме притащила её в роскошно обставленную комнату. Взявшаяся непонятно откуда юная служанка, белая от страха, принялась суетиться над водой и постелью. Руки у неё так дрожали, что она не сразу смогла разжечь дрова и чуть не подожгла себе кимоно. Урауме раздражённо прикрикнула на неё и отослала прочь. Изуми, всё ещё сквозь полу-туман, отметила свежие глубокие царапины на шее у девочки.       Урауме хлопотала вокруг Изуми, как родная мать. Она усадила её на татами и принялась собственноручно омывать её тело и помогла облачиться в чистые одежды. Стоило Изуми попробовать что-то сделать самой, как Урауме недовольно шипела на неё. Изуми это напрягало: последний раз женщина так беспокоилась о ней прямо перед тем, как засунуть ей в глотку палец Сукуны.       Урауме напоила Изуми чаем, уложила на мягкие подушки и потушила часть ламп. Тело вдруг сдалось усталости, и её накрыло всепоглощающей слабостью. Веки сами собой закрылись, и Изуми провалилась в тяжёлый сон. В нём кошмар ночи бесконечно перемежался с образом разлетающегося на тысячи осколков зеркала – и снова, вновь и вновь, ощущение потери контроля мучительно скручивало тело, а чужое присутствие всё никак не пропадало и цепкими корнями сдавливало душу изнутри. Красные листья клёна, красная кровь убитой стражи, красные глаза Сукуны впечатались в сознание и сковывали, кажется, даже дыхание.       Вынырнув на несколько мгновений из сна, Изуми поняла, что и правда скована: техника Урауме полностью обездвижила её, а сама женщина стояла над ней, и в её глазах не осталось ни капли заботливости. Изуми попробовала закричать, но лёд сковал и горло, замораживая связки. Изуми немо впилась глазами в Урауме, больше всего жалея, что не может убивать взглядом, а та лишь усмехнулась и отвернулась, уходя прочь из комнаты. Прежде чем Изуми смогла до конца осознать ситуацию, её снова утащило в болезненный сон.       Она не знала, сколько раз она просыпалась так, с трудом выныривала из липкого забытья и находила себя всё так же скованной и не способной промолвить ни слова и даже вдохнуть полной грудью. Вечный полумрак в комнате лишил её ощущения времени, и Изуми начало казаться, что она всё же умерла и застряла в этом бесформенном кошмаре навечно.       В какой-то момент она перестала проваливаться обратно в глубокий сон и вместо этого застряла в душной дремоте. Лишённое возможности двигаться тело вновь ушло куда-то на второй план, и она опять оказалась будто заточена в клетке собственной души. В этой клетке она по привычке искала чужое присутствие – и всё ещё его находила. Её тело было свободно от него, но она продолжала его чувствовать. Сначала ей показалось, что это ощущение – как фантомная боль от отрезанной конечности, которая ноет ещё месяцами, как ныла проклятая энергия её братьев внутри её тела. Но чем больше Изуми лежала, тлея в полудрёме, тем отчётливее частица внутри неё обретала форму – и отдавалось чужим сердцебиением. Это пробивало её на холодный пот и заставляло сердце разгоняться до болезненных спазмов. Не было ничего хуже, чем снова оказаться под его контролем. Она больше никогда, никогда не отдаст своё тело ему, даже если для этого придётся драться с ним голыми руками и зубами.       Но ощущения внутри никуда не исчезали, а только нарастали. Изуми казалось, что она чувствует напряжение чужих мышц, движения чужой грудной клетки, чужую силу в теле, противоречащую оцепенению её собственного. Ощущения были не постоянными, а вспыхивали то в одной, то в другой части тела на секунду и тут же исчезали, заставляя сомневаться в их подлинности – до тех пор, пока не вспыхивали вновь. Картинка в голове у Изуми начала медленно складываться в ужасающую догадку, и она чуть не переломала себе кости, пытаясь вырваться из оков.       Ей необходимо было успокоиться. Урауме, видимо, опоила её. Никакой маг не смог бы поддерживать свою технику столько времени, находясь не рядом. Значит, ледяные оковы Урауме были слабыми и служили лишь поддержкой для яда. В какой-то момент его действие должно было закончиться, и ей нельзя было пропустить этот момент.       Её сознание и правда стало проясняться, а мышцам стала возвращаться сила. Изуми услышала, как в комнату кто-то вошёл, и притворилась спящей. По ауре проклятой энергии она поняла, что стоящая над ней – Урауме. Она, видимо, принесла новую порцию отравленного чая. Урауме приподняла её голову, заливая жидкость в рот. Изуми постаралась как можно незаметнее задержать её во рту, не глотая. Силы продолжали возвращаться к ней – лишь бы Урауме не решила усилить оковы техники…       Урауме уложила её голову обратно, поправила одеяло и прикоснулась к её телу, оценивая силу своей техники. Изуми задержала дыхание и постаралась подавить собственную проклятую энергию. Урауме поколебалась с минуту, но встала и двинулась к выходу, ничего не сделав. Изуми чуть не поперхнулась чаем от радости и вспомнила слова своего учителя: «не от чего шаманы не терпят поражение так часто, как от собственной халатности и самоуверенности».       Дождавшись, когда шаги за сёдзи стихнут, Изуми сплюнула зелье и собрала все имевшиеся в теле силы. Оковы техники затрещали и разлетелись вдребезги. Изуми знала, что Урауме тут же почувствует это, и поспешила сбежать. Ноги всё ещё плохо слушались, но с каждым шагом тело возвращало себе силу.       Изуми выскользнула в коридор и бросилась прочь сквозь лабиринты комнат. От неё во все стороны шарахались перепуганные слуги. Она намеревалась найти Сукуну – пусть эта проклятая дрянь сама объяснит ей, что происходит.       Отыскать его оказалось несложно. Его проклятая энергия заполнила весь дом и особенно сильно отзывалась внутри неё. Она нашла его в просторном помещении, светлом и богато украшенном, со стенами, увешанными проклятыми инструментами и оружием. Сукуна сидел на полу и внимательно изучал большую карту Хэйан-кё, на которой то и дело выжигал пальцем чёрные точки. Изуми кольнуло беспокойство, когда она увидела одну из таких точек там, где находился императорский дворец.       Сукуна поднял взгляд и усмехнулся:       – Птичка вылетела из гнезда?       Изуми подлетела к нему, сминая карту ногами. Сукуна поморщился.       – Какого черта происходит, Сукуна? – она стояла над ним, выше всего на ничего, и смотрела на него таким пылающим взглядом, что Сукуна подумал, не от него ли она такому научилась.       Он не удосужился подняться и лишь вскинул бровь. На его лице читалось явное наслаждение происходящим.       – Ты будешь обращаться ко мне Сукуна-сама, милая.       – Я буду обращаться к тебе так, как я захочу! Внутри меня – часть твоей души. Я не знаю, почему она всё ещё там, но ты будешь относиться ко мне с уважением! Твоя белобрысая шваль опоила меня и решила приковать к постели. Такого обращения я не позволю! Да я собственноручно вырву твою душу из себя и покончу с нами обоими! Ты думаешь, я не способна на это? Я больше не под твоим контролем, Сукуна, и могу послать тебя к чёрту!       Изуми яростно огляделась по сторонам и увидела на стене катану. В порыве гнева она дёрнула за неё, отрывая от стены, и занесла над собой. Лезвие просвистело в воздухе, описывая дугу, но не успело оно коснуться её кожи, как катана вылетела у неё из рук. Сукуна вырос над ней, заслоняя свет из окна, и откинул оружие в другой конец комнаты. Изуми невольно попятилась, вжимаясь спиной в стену. На лице Сукуны не отобразилось ни капли раздражения или гнева. Он смотрел на неё с неприкрытым интересом и ничего не предпринимал. Она сжалась под его тенью, а он замер на месте и будто о чём-то размышлял. Вдруг он отступил от неё и расплылся в добродушной улыбке, которая очень неестественно смотрелась на его лице.       – Ты права, Изуми-тян, – Изуми вздрогнула. Он. Никогда. Не называл. Её. По имени, – мне стоило отнестись к тебе с бóльшим уважением. Урауме не имела права так обращаться с тобой, – он перевёл взгляд на женщину, которая запыхавшаяся застыла в дверях. Урауме смерила его нечитаемым взглядом и исчезла. – Не сомневайся, что с этого момента у тебя будет всё, о чем ты пожелаешь. Ты сможешь жить, ни в чем себе не отказывая. Как королева, достойная такого короля.       Изуми открыла рот, но не нашлась, что ответить, и закрыла, во все глаза глядя на Сукуну. Тот крикнул, и из-за дверей появилась перепуганная служанка. Он подозвал её и начал что-то объяснять, но Изуми не слышала его речи, слишком удивлённая резким изменением тона событий. Служанка поклонилась – скользнула макушкой по полу – подхватила Изуми за локоть и увела за собой. Изуми бросила на Сукуну растерянный взгляд. Он оскалился ей какой-то странной улыбкой, будто внезапно был очень доволен собой.

***

      Служанка привела Изуми в огромную спальню, раза в два бóльшую, чем предыдущая. Как она потом поняла, это была спальня хозяйки. Расписной платяной шкаф был открыт, и оттуда виднелось несколько очень дорогих кимоно. В вазах по углам стояли цветы, сорванные утром и ещё не успевшие завянуть. Покрытый шелками татами был слегка взъерошен, будто на нём только что лежали – служанка бросилась комкать постельное бельё и стелить новое. Изуми увидела красивую книгу на полу, и её кольнула неприятная мысль, что книгу бросили в спешке. Комната выглядела так, будто в ней кто-то жил ещё совсем недавно, но теперь свежие простыни застилали для неё.       Дрожащим голосом служанка спросила, чем ещё она может услужить. Изуми передёрнуло от уважительности обращения, и она поспешила мягко отослать служанку. Она вдруг осознала, что ещё минуту в чьём-то обществе просто не выдержит.       Однако стоило служанке исчезнуть за дверьми, как в проёме появилась фигура управляющего. Он окинул её каким-то странным взглядом – смесью страха и сожаления – и захлопнул сёдзи. Изуми почувствовала, как вокруг стен вырастает барьер. Изуми охнула и бросилась к дверям. Она со всей силы нанесла удар по поверхности; затихшая на многие месяцы проклятая энергия вырвалась болезненным рывком. Дыхание у неё спёрло, голова закружилась, и всё тело пронзила острая боль. Захлёбываясь во всполохах энергии, Изуми упала на колени, и на секунду почти отключилась от накатившей слабости. Барьер не шелохнулся. В доме шамана-дилетанта управляющий-виртуоз был репутационной необходимостью.       Изуми пошатываясь поднялась и тут же упала на подушки. Её трясло – от ярости и от судороги, которой сдавило мышцы. Резкая нагрузка проклятой энергии на тело чуть не размозжила её по полу. Рассчитывать на свою прежнюю силу сейчас было глупо и опасно для жизни. Но если она ещё надеялась вырваться из этой клетки живой, то без техники этот шанс был близок к нулю.       Когда тошнота и боль немного отступили, Изуми села прямо в намерениях попробовать снова. Если она не вернёт владение техникой, она всё равно что уже мертва. Пальцы неприятно закололо при малейшем потоке проклятой энергии. Сила текла по организму с неохотой и отметала всякие надежды на то, что в скором времени Изуми сможет ей воспользоваться. Её способность позволяла не только управлять водой, но и создавать её, однако это тратило столько проклятой энергии, что отвыкшее тело покрылось по́том, стоило Изуми попытаться выжать из пальцев хотя бы несколько капель. На глаза у неё навернулись слёзы. Она будто вновь вернулась на пятнадцать лет назад к самому началу адски сложного пути, на котором от непутёвого учителя было не ждать помощи. К тому, как она проводила ночи без сна, пытаясь заставить воду в кружке пошевельнуться, или лужице капель собраться на ладони. Пока её братья убивали проклятых духов с помощью своих простых боевых техник, она просиживала целыми днями у реки за деревней и пыталась в потоках ледяной воды нащупать сущность той силы, которой должна была овладеть. Она в совершенстве выучила, как ведут себя потоки воды, как проклятая энергия может подчиняться тем же законам, она заставила себя, не раз отморозив руки, выучить движение каждой капли и перенять его – и теперь она едва могла заставить воду в вазе шелохнуться под своими дрожавшими пальцами.       Изуми чувствовала силу Сукуны. Часть его души внутри неё была незначительна, но даже она могла бы дать ей достаточно сил, чтобы усилить свои прежние способности в два раза. Она чувствовала эту энергию – плотную и мощную, как сжатая давлением вода, и полностью недоступную для неё. Сукуна держал свою душу под контролем постоянно и не давал ей ни капельки своей силы. Сколько бы сильно Изуми ни ненавидела всё, связанное с ним, сейчас она отдала бы многое, лишь бы получить эту силу и вернуть свою технику. Она чувствовала себя голой: её техника всегда была с ней, всегда могла отгородить её от других, а теперь она заперта в золотой клетке монстра без возможности изгнать даже низшее проклятье.       Медленно начало смеркаться. Изуми совсем обессилела от тщетных попыток возродить владение проклятой энергией. Она отодвинула сёдзи в надежде, что пелена барьера пропустит в душную комнату прохладу осеннего вечера. Слабый ветерок прорвался в спальню из сада. Сад, очень большой и красивый, уже зажегся светлячками. Тела стражи и сановника всё ещё лежали посреди дорожки. Над воинами уже начали кружить птицы, но чёрное и иссохшее тело их господина облетали стороной. Из дома показалась прислуга и засуетилась вокруг трупов. Вслед за ними вышла Урауме и наблюдала, как тела заносят в дом, после чего направилась вглубь сада. Перед тем, как исчезнуть за фруктовыми деревьями, она вдруг обернулась и бросила взгляд на сёдзи, за которыми сидела Изуми. Изуми не могла видеть её лица, и белая фигура скоро исчезла из вида.       Осень была ещё ранняя, но стемнело как-то неожиданно и резко. Света масляных ламп было недостаточно, и комната погрузилась в полумрак. Умиротворяющие сцены досуга богачей, изображённые на стенах, подёрнулись дымкой тени и превратились в пугающие острые силуэты. Изуми прилегла на татами и не заметила, как сон охватил её. Она уткнулась лицом в мягкую подушку и тут же заснула.