Глава 5

      Убийства приносили ему величайшее удовольствие. Сукуна обожал войну – он бы назвал себя Королём Войны, если бы люди не посчитали, что в своём умении проклинать их он возвысился ещё больше, чем в умении их убивать. Он обожал войну за сладостный смрад разрушения, за вязкость страха в воздухе, за возможность высвободить ту огромную силу, которой было тесно даже в его величественной оболочке. А ещё он любил войну за власть и возможность неограниченно воплощать свои желания в царившем вокруг хаосе – то, чего ему так не хватало в теле девчонки, которое было все эти месяцы неприступным барьером перед всем, что он хотел сделать, но чуть ли не впервые в жизни не мог.       Ещё Сукуна любил заглядывать в глаза тем, кто считал себя его врагами, и видеть в их глазах животный ужас осознания, что связать себя с ним даже мыслью о вражде было самой большой ошибкой в их жизни. У Сукуны чесались руки от предвкушения той войны, которую он собирался развязать. Того ужаса и страха, которые он с кишками жертв выпустит на свежий воздух, сполна хватит, чтобы возместить полвека пыточной скуки.       Начинать, разумеется, нужно было с большого удара, чтобы сразу обозначить новое положение дел. Сукуна знал, как быстро разносятся слухи, и что о его воскрешении наверняка известно уже каждой подпольной крысе. Так что можно было, не таясь, заявиться прямо к парадному входу. Он не мог отказать себе в удовольствии начать с самых отвратных и раздражающих. Клан Зенин из всех ничтожных семеек, дорвавшихся до власти, был самым смехотворным в своём жалком барахтанье в мастерстве шаманства. Сукуна не встретил ещё ни одного из Зенин, кто бы использовал свою технику в полном объёме. Старикашка во главе клана трясся при одной мысли о том, чтобы попробовать высвободить её полный потенциал, а не смешить публику проклятым зверинцем. Единственный достойный внимания шикигами, который имелся у клана, так и маялся в заточении. Когда-нибудь Сукуна найдёт способ завладеть Махорагой, и вот тогда он повеселится на славу.       Его, разумеется, уже ждали. Ещё издалека Сукуна услышал панический грохот гонга, возвещающий о его прибытии. Сукуна на ходу спрыгнул с лошади и одним ударом снёс металлический диск вместе с головой того, кто в него судорожно бил. Со всех сторон на него обрушились волны проклятой энергии, и со следующим его ударом на землю полетели с десяток шаманов клана.       Сукуна прокладывал себе путь к главному зданию резиденции клана, не особо обращая внимание на тех, кто безуспешно пытался его остановить. Он знал, что верхушка клана давно уже успела смыться, но ему было интересно, кого из юнцов старикашки бросили охранять всё, что не смогли утащить. Сукуна всегда находил до невозможности глупым и забавным, что при побеге с корабля эти крысы оставляли за собой самое ценное – молодое поколение, которое должно было бы хоронить их кости через какие-нибудь пару лет.       Молодое поколение Зенин в виде пятерых шаманов встретило его у входа в комнату для тренировок. Понятно, собираются натравить на него тех духов, что заперты внутри. Сукуна оскалился – побоище обещало быть весёлым. Шикигами уже выпущены на волю, ну разумеется. Сукуна поискал глазами наследника главной техники клана. Мальчишке, судя по всему, едва стукнуло шестнадцать, но он стоял впереди всех, гордо расправив спину перед своей смертью. Ну правда, идиот: владельцы шикигами – бойцы дальней дистанции. Ему бы прятаться за спинами своих братьев и науськивать на него своих щенков.       Двое слегли от первых же выпадов Сукуны. Ему даже пришлось приноровить свой пыл, иначе бы веселье закончилось, не начавшись. Стоило признать, что в своей безрассудности эти экземпляры превзошли все его ожидания. Он с восхищением наблюдал, как они кидаются на него, вдохновлённые идеей, что будут первыми, кто сляжет от его воскресшей руки. Дверь в подвальное помещение отъехала в сторону, выпуская на волю томившиеся внутри проклятья. Ошалевшие от голода и запаха бойни, они вылетели наружу и тут же подняли визг, лишь завидев Сукуну. Духи бросились врассыпную, служа лишь помехой шаманам. Сукуна рассмеялся в голос, наблюдая, как проклятья, а вместе с ними два мальца Зенин, пытаются удрать, лишь для того, чтобы попасть под его тяжёлую руку. Он схватил одного из шаманов, и сломав ему шею, бросил на растерзание духу Голода – тупому и оплывшему, не торопившемуся смыться с побоища. Это всё напоминало Сукуне старые деньки, когда он, сам ещё лишь обычный шаман, разыгрывал злые шутки над своими соратниками и натравливал на них проклятых духов.       На удивление, мальчишка с шикигами продержался дольше всех. В итоге он всё равно оказался плавать в луже собственной крови, но до этого даже умудрился натравить на Сукуну свой зверинец. Когда последний шикигами испарился в воздухе, мальчишка просто ухватился за его штанину, не спуская с него горящих ненавистью глаз. Его кожа побелела от потери крови и голос сорвался на шёпот. Огонь в его глазах заинтересовал Сукуну, и он наклонился, прислушиваясь.       – Говорят, твоя душа расколота, Сукуна. Надеюсь, она ненавидит тебя больше, чем мы все вместе взятые. Ты заслужил того, чтобы твоя собственная душа ополчилась против тебя.       Сукуна рассмеялся. Мальчишка бросил на него последний, растерянно-яростный взгляд и замер на полу. Сукуна отпихнул его ногой от себя, но несильно. Мальчишка заслужил другую смерть за столь блестящую формулировку. Больше всего девчонка боится стать хоть каплю похожей на него. Ну что ж, он использует свою же душу, чтобы подтолкнуть её за край самообладания. И вот тогда он согнёт её под стать себе.

***

      Изуми разбудил звук открывающейся двери. Она резко подскочила на футоне и вгляделась в полумрак. В дверях возникла высокая фигура Сукуны. Изуми сжала кулаки и подняла их перед собой. Сукуна хрипло усмехнулся и выступил вперёд под свет ламп. Изуми невольно охнула: всё кимоно его было заляпано кровью; волосы слиплись и приобрели тёмно-бордовый оттенок, а бурые разводы на лице вторили чёрным узорам. В руках он держал проклятый инструмент, который с лязгом бросил на пол. На нём самом не было ни царапины. Он увидел лицо Изуми и оскалился:       – Испугалась за своего короля, птичка?       Изуми напряжённо следила за его движениями. Сукуна прошёл вглубь комнаты, ленивым движением дёрнул за пояс кимоно и сбросил одежды прямо на пол. Абсолютно не смущаясь своей наготы, он медленно прошёл мимо неё в ванную комнату. Изуми скользнула глазами по его телу и в растерянном смущении отвернулась. Он прикрыл дверь только на половину, и Изуми могла видеть, как он докинул дров в огонь, греющих воду, и с наслаждением опустился в ванну.       – Не желаешь присоединиться? – спросил он серьёзным тоном и тут же громко рассмеялся, увидев замешательство на её лице. Изуми демонстративно отвернулась, но боялась выпускать его из поля зрения. Барьер на дверях и окнах никуда не делся.       С видимым удовольствием Сукуна наблюдал за тем, как по его коже алыми струйками стекает в воду чужая кровь. Когда капли падали ему на губы, он слизывал их языком и скалился, будто смаковал деликатес. Изуми казалось, что она чувствовала железный вкус на собственном языке. Спустя невыносимо долгое время он наконец вылез из ванны. Каждая мышца в теле Изуми была напряжена до предела, пока она следила за его движениями – слишком лёгкими и точными для такого огромного тела, слишком расслабленными для того, кто, судя по всему, не один час провёл в кровавой бане.       Сукуна опустился рядом с ней и раскинулся на подушках. Изуми отпрянула, но он поймал её за локоть и заставил сесть рядом. Постучалась и вошла служанка с чаем. Согнувшись в три погибели, она просеменила по комнате, оставила поднос на чайном столике, схватила испорченную одежду и испарилась. Она ни разу не подняла глаза и не повернулась к Сукуне спиной.       Сукуна налил чай, вручил Изуми чашку не спрашивая, подул, как всегда, три раза и медленно отпил, с удовольствием прикрывая все четыре глаза. Изуми молча наблюдала за ним. Она не понимала правил игры, но было очевидно, что одна ошибка – и ей не поздоровится. Сукуна делал вид, что не замечал её настороженного взгляда. Он выпил весь чайник, никуда не торопясь, и недовольно цокнул на её полную чашку. Изуми нацепила вызывающее выражение лица и снова сжала кулаки. Вода в отставленной чашке слабенько шелохнулась от всплеска её проклятой энергии. Сукуна проследил движение воды, перевёл оценивающий взгляд на Изуми и осклабился, смотря её прямо в глаза:       – Я вижу, что переживания прошедшего времени плохо сказываются на твоём здоровье, милая. Не волнуйся, у тебя будет достаточно времени, чтобы отдохнуть и набраться сил. В конце концов, как ты правильно отметила, носительница моей души должна жить в полном комфорте и роскоши. Однако, наше лично-деловое сотрудничество должно быть закреплено чем-то покрепче взаимного уважения, не считаешь? – он намертво ухватил её за руку. – У каждого короля и его королевы должна быть своя собственная клятва. Не волнуйся, я уже придумал за нас обоих.       Изуми вскинула на него непонимающий взгляд. Улыбка Сукуны превратилась в оскал. Он ещё сильнее сдавил её ладонь и махнул рукой. Сёдзи отъехали в сторону, и в комнату вошли несколько слуг. Под руки они вели очень красивую молодую женщину, одетую в дорогие шелка. Женщина была белой от страха. Она окинула помертвевшим взглядом комнату и слабо попыталась вырваться из крепкой хватки слуг.       Сукуна снова повернулся к Изуми:       – Всё просто: стоит тебе предпринять попытку к бегству или наложить на себя руки, как эта красавица, вся здешняя прислуга, а также все жители твоей родной деревни умрут мучительной смертью, – Сукуна вскинул ладонь, и женщина закричала, согнувшись пополам от страшной боли. Изуми изо всех сил дёрнулась, пытаясь вырваться из крепкой хватки. Кожа у неё на руке болезненно натянулась, но Сукуна удержал её. – Стоит тебе отказаться от клятвы, и они умрут прямо сейчас, – женщина опять согнулась пополам, а слуги побледнели. – Но, если будешь паинькой, я клянусь сохранить им жизнь.       Руку Сукуны и руку Изуми окутало клятвенное проклятие. Ужас, отразившийся на лицах слуг и женщины, сжал сердце Изуми. Ей казалось, что она готова была задушить Сукуну прямо на месте. Жизни всех этих людей, которые стояли перед ней, и тех, кого она любит, закончатся, стоит ей лишь помыслить о свободе. Сукуна никогда не отпустит её – а она никогда не продаст чужие жизни. Изуми от ярости сжала зубы до скрежета и метнулась глазами к жене сановника, сама не зная, что пыталась в них увидеть. Женщина встретилась с ней глазами, её взгляд помутнел от страха, и она потеряла сознание. Слуги, поймавшие её ослабшее тело, чуть не уронили её – так сильно у них тряслись руки. Изуми посмотрела в глаза Сукуне. От предвкушения его радужка алела, как разгорающийся костёр.       Изуми приняла клятву. Она не станет такой, как он.

***

      Слуги и жена сановника исчезли из комнаты, стоило Сукуне махнуть рукой в сторону выхода. Барьер маняще приподнялся на секунду, выпустил их и тут же опустился. Сукуна выждал, пока стихнут шаги в коридоре, и наконец отпустил её руку, которую сжимал до боли. Стоило его пальцам разомкнуться, как Изуми подскочила с пола и влепила ему пощёчину. Она вложила в удар всю ту немногую проклятую энергию, которой сейчас обладала, но даже этого хватило, чтобы оставить на щеке у Сукуны алеющий след. Прежде чем он успел среагировать, Изуми оказалась около проклятого инструмента, который он бросил на входе. Катана – та же, за которую она ухватилась днём – оказалась у неё в руках. Тело инстинктивно приняло боевую стойку.       Сукуна нарочито медленно поднялся с пола. След у него на щеке исчез под влиянием его обратной техники, оставив лишь ощущение тепла на её собственном лице. Сукуна окинул её оценивающим взглядом. Он так и стоял, закутанный в одно полотенце, и Изуми казалось, что она видела, как татуировки у него на теле засветились изнутри от струившейся по венам проклятой энергии. Однако, когда он заговорил, его голос звучал абсолютно спокойно.       – Ты знаешь, что это?       Он кивнул на оружие у неё в руках. Изуми смешалась; она только сейчас заметила, что проклятый инструмент у неё в руках испускает странную проклятую энергию. Странно знакомую.       Сукуна улыбнулся, заметив её замешательство.       – Это проклятый инструмент особого ранга. Он перенимает технику самого сильного мастера проклятий, который им пользовался. Вижу, тебе он нравится. Можешь оставить его себе. Инструмент, насыщенный моей техникой – дар, достойный разве что королевы. Думаю, это достаточно ценный подарок, чтобы отпраздновать заключение нашего сотрудничества.       Изуми почувствовала, как её пальцы до бела сжимаются на рукоятке катаны. Сознание искрило быстрее, чем она успевала следить. У неё в руках оружие, несущее технику Сукуны. Сила в её руках, мощь этой силы внезапно обрушилась на неё, заполнила зияющую дыру её собственной техники. Изуми почувствовала обескураживающую свободу – свободу власти над бесполезной оболочкой, в которую была закована.       Всё её тело напряглось и одновременно наполнилось этой свободой, и каждая мышца пропиталась чистой энергией импульса. Ноги распрямились в резком прыжке. Изуми явственно увидела, как её ступни отрываются от земли, как руки заносят катану в привычном ударе. За полвздоха она оказалась рядом с Сукуной и в момент, когда воздух со свистом вырвался из её искажённого криком рта, лезвие, беспрепятственно скользнувшее в мягкие ткани, прошло сквозь его живот и вышло с другой стороны. Рукоятка вошла до предела, и кулак Изуми почти коснулся его кожи. Она выпустила катану, и несколько секунд та ещё продолжала вибрировать проклятой энергией в такт пульсирующей в ране крови.       Сукуна слегка пошатнулся и отступил на несколько шагов назад. Несколько секунд его лицо выражало некоторое подобие удивления. Схватившись за рукоятку, он медленно вытянул катану из себя и бросил на пол. Лезвие гулко ударилось о татами и забрызгало его кровью. Рана на животе Сукуны тут же начала затягиваться. Он вытер окровавленные ладони о пропитавшееся кровью полотенце.       – Я рад, что тебе понравился подарок. Я буду ждать благодарности.       Он прошёл мимо неё к двери. Изуми понимала, что при всём желании не сможет сейчас двинуть ни пальцем. Сукуна втянул носом воздух, и её пронзила уверенность, что он вдыхает вязкий запах её страха, смешанный с ещё стучавшим в её висках возбуждением. Он промедлил на пороге и сказал, не оборачиваясь:       – Не забывай, что разделение души подразумевает и разделение тела, милая.       Сёдзи захлопнулись и барьер снова опустился. И тут Изуми осознала жуткую боль в животе. Она опустила глаза и увидела огромное красное пятно на кимоно. Колени тут же ослабли, и Изуми упала на пол. Слабыми руками она с трудом развязала оби и увидела глубокую узкую рану, которая затягивалась на глазах. Через несколько минут от раны не осталось ничего, кроме тошнотворно-болезненного эха.

***

      Изуми провела в заточении неделю. Всё это время за окном непрерывно шёл дождь, и каждый день Изуми наблюдала, как тяжёлые осенние капли обивают с деревьев краснеющую листву.       Сукуна не появлялся. Он присылал ей разного рода сомнительные подношения: фрукты, которые она никогда не пробовала и не намеревалась пробовать, трофеи из его набегов, заляпанные кровью, гейш, готовых “сделать для неё всё, что угодно” – последних Изуми выгнала с указанием передать Сукуне, что она не разделяет его похабные пристрастия. Сам он не проявил ни единого намерения как-либо воспользоваться ею или наказать за неудавшуюся попытку убийства. Спустя несколько дней заточения – Изуми не могла вспомнить, когда именно – она подняла окровавленную катану с пола, где она так и лежала всё это время, пугая служанок. Она с трудом отмыла с неё засохшую кровь и положила в изножье постели. Изуми не питала ложных надежд, что в случае, если Сукуна всё же заявится взять своё, катана в этот раз хоть как-то ей поможет. Но от катаны исходила сильная проклятая энергия. Эта энергия резонировала с тем, что сидело у неё глубоко внутри, и создавала иллюзию, будто она чувствует свою собственную технику.       Изуми так же не помнила, когда её перестал волновать моральный аспект этой ситуации. Наверное, ещё неделю назад её бы покорёжило при мысли, что она может наслаждаться ощущением энергии Сукуны у себя внутри. Но сейчас она чувствовала себя как страждущий, пьющий из лужи – вода утоляет жажду, даже если она полна грязи и чьих-то испражнений. Проклятая энергия была энергией, даже если исходила от источника её личного проклятия.       Её техника не возвращалась. Она не могла заставить даже чай в чашке выплеснуться на пол или капли на раме сёдзи двигаться вслед за её пальцем. Её руки всё чаще схватывали раздирающие судороги – от того, как сильно она напрягала мышцы, пытаясь выдавить из себя хоть малую долю того, что раньше умела. Когда-то она считала себя не особо сильным шаманом, но сейчас бывшие способности казались вершиной мастерства – вершиной желанного.       В одно неотличимое от всех остальных утро она проснулась от грома и свиста ветра за окном. Утихший накануне вечером дождь припустил с двойной силой. Неплотно закрытые створки сёдзи разъехались, и вода заливала внутрь комнаты, собираясь лужицей на полу. Когда Изуми поднялась с постели, её ступни оказались в воде. Она замерла, впитывая кожей ощущение, которое пробилось сквозь гранитную толщину лет – обжигающий холод свежих капель, обмороженная кожа, разбитость в теле. Не было лишь техники, которая питалась от этих капель, запоминала их форму, плотность, движение под ногами. Вошедшая служанка охнула и бросилась было вытирать ей ноги, но Изуми яростно вырвалась. Служанка пошатнулась в испуге и выбежала из спальни. Изуми сжала пульсирующие виски. Тело шамана не могло долго жить без проклятой энергии – оно увядало при её низких уровнях. Изуми уже начала замечать, как растут под глазами круги, как не проходит слабость и головная боль, как всё тело движется будто в замедленном темпе. А энергия Сукуны внутри словно насмехалась над ней.       Вошла другая служанка, принесла свежие цветы, последние цветы осени, мокрые от дождя и блёклые от сезона. Вместе с ними она положила перед Изуми свёрток из дорогой ткани.       – Господин приказал принять это и присоединиться к нему на чайную церемонию, госпожа.       Изуми удивлённо выгнула бровь. Всё же объявился, и тут же взялся приказывать.       – А если я откажусь?       Служанка отшатнулась от неё и задрожала всем телом. Её голос сорвался на истеричный шёпот:       – Господин сказал, что… – губы служанки задрожали, и слёзы потекли по лицу. Изуми встревоженно прикоснулась к её руке. Служанка рвано продолжила, – г-господин сказал, что т-тогда он у-убьёт меня, – девочка совсем разрыдалась.       Изуми устало откинулась на подушки и попыталась придать голосу максимальную теплоту:       – Не волнуйся, я сделаю, как он хочет. Иди, умойся.       Служанка всхлипнула, и стоило Изуми отпустить её руку, как она выбежала прочь из комнаты.       Изуми вздохнула, перебирая в голове все возможные адские муки для Сукуны, и с опаской развернула свёрток. Внутри оказалось тёмное кимоно из дорогого шёлка с искусной вышивкой. Кандзаси, длинная заколка из серебра, была увенчана синими каплями драгоценных камней. Сердце невольно защемило.       Изуми пришлось согласиться, чтобы служанки одели и причесали её, потому что никогда не умела наряжаться. В дорогом кимоно и с забранными волосами Изуми не узнала себя в зеркале. Женщина, которую она увидела, не могла быть той девушкой, которая всю жизнь каждое утро первым делом убирала навоз. Изуми уже давно перестала узнавать себя в зеркале.       Выходя из комнаты, Изуми бросила взгляд на катану. Она хотела взять её с собой – просто чтобы чувствовать в руках хоть какую-то проклятую энергию – но решила, что это будет воспринято, как ещё одна жалкая попытка. Она не могла позволить себе показать свою слабость Сукуне. Не могла позволить ему догадаться, что она перед ним совершенно безоружна.       Служанки привели её к большому строению чайного домика в самом дальнем углу сада и поспешили удалиться. Дождь всё усиливался, в воздухе висела пелена и наводила неприятные воспоминания. Изуми начинала есть тревожность. Неделя в заточении без единой возможности развеяться или развлечь себя, неделя ожидания подвоха со стороны Сукуны и непонимания его действий, неделя тщетных тренировок сейчас стегали её мелкой дрожью. Она вздрагивала от каждого удара веток о крышу домика, от каждого шороха сухих листьев в углу комнаты, от шелеста собственного кимоно на ветру.       Спустя неопределённое время в дальней части сада Изуми различила фигуру, которая шла в её направлении. Вскоре она приобрела очертания Сукуны. Он шёл без зонта, и его кимоно и брюки потемнели от воды и прилипли к телу. Одной из рук он придерживал мокрые волосы, которые падали ему на лицо. В руках он держал странный проклятый инструмент: боевой цеп из трёх отделений, испускавший сильную проклятую энергию. Изуми встревоженно пригляделась, но не смогла разглядеть, есть ли на его одежде следы крови.       Сукуна остановился на пороге, бросил инструмент в угол, стряхнул с волос капли воды и окинул её любопытным взглядом. Изуми отметила, что не может расслабить напрягшиеся от волнения мышцы. Сукуна опустился на подушки, а она так и осталась стоять перед ним, бледная до белизны и неподвижная.       Сукуна не сказал ни слова, забрал у тихо возникшей служанки поднос с чаем и со своей извечной методичностью принялся за церемонию. Изуми следила за его движениями как в трансе и очнулась только, когда увидела протянутую ей чашку. Огромным усилием воли она заставила себя поднять руку и принять её. Ноги резко расслабились, и она почти упала на подушки. Тело то и дело мимолётно пронзали ощущения – горячее прикосновение чайника к пальцам, холод мокрой кожи, жажда во рту.       Сукуна не притронулся к своей чашке до тех пор, пока не убедился, что Изуми отпила от своей. Молчание продолжалось. Сукуна внимательно наблюдал за ней, а Изуми бросала на него настороженные взгляды исподлобья. Она играла в смертельно опасную игру: она не должна была ничем выдать своего состояния. С каждой минутой ей всё сложнее было справляться со слабостью, держать спину прямо, бороться с покалыванием в конечностях. Изуми надеялась, что если Сукуна заметит это, то примет за лихорадку – вряд ли ему когда-то приходилось испытывать потерю проклятой энергии на собственной шкуре.       Изуми было холодно. Чай не согрел так, как хотелось, а тонкая ткань кимоно не защищала от осенней сырости. В конце концов, Сукуна заметил или почувствовал, как она дрожит. Он медленно поднялся, обошёл её и встал за спиной. Изуми задержала дыхание. Она услышала щелчок его пальцев, и лампы по углам зажглись огнём его техники, даря долгожданное тепло. Сукуна за ней не сдвинулся с места. Она не видела его, но ощущала на себе его взгляд и будто чувствовала, как он изучает её – потоки её проклятой энергии. Он простоял долго, хотя, может быть, всего минуту – и вдруг резко опустился на колени у неё за спиной. Все его четыре руки одновременно оказались на её теле – в волосах, на груди, животе, бёдрах – и Изуми почувствовала тепло его энергии на коже. Его голос прозвучал у самого уха:       – Мне кажется, в тебе чего-то не хватает, Изуми-тян. Мне кажется, ты где-то потеряла почти всю свою проклятую энергию. Не расскажешь мне, что произошло, милая?       Изуми сжала челюсть так, что суставы щёлкнули. Она пыталась унять бешено бьющееся сердце, которое, казалось, готово было выпрыгнуть прямо в ладонь Сукуны. Об череп всё ещё билась ставшая бесполезной мысль – он не должен увидеть, он не должен почувствовать, он не должен узнать. Пальцы Сукуны скользнули под ворот её кимоно. Большой и указательный палец легли на артерии у неё на шее. У Изуми спёрло дыхание.       Сукуна слегка надавил ей на шею, и его пальцы потеплели. Что-то внутри Изуми дёрнулась, посылая мурашки по всему телу, и рванулось навстречу его прикосновению. Изуми тряхнуло, и мышцы разом напряглись. Всё её тело моментально нагрелось, и по сосудам разлилась энергия – сильная, уверенная и такая необходимая. Сквозь головокружение Изуми слышала, как Сукуна довольно смеётся – но сейчас ей было абсолютно всё равно. По её телу текла проклятая энергия – неважно, что это была энергия Сукуны – и она ощущалась лучше всего, что могло быть на свете.       Изуми обмякла в руках Сукуны. У неё по щекам текли слёзы радости – слёзы чистого наслаждения иллюзией ощущения. Изуми знала, что энергии внутри неё хватит, чтобы призвать целый водопад, чтобы разнести на щепки чайный домик, чтобы нанести удар даже Сукуне, но ей не пришло в голову воплотить это в жизнь. Она так давно не была сильной, способной на что-то, кроме самобичевания, что ей не хотелось делать ничего – хотелось просто быть и чувствовать тепло силы у себя внутри.       Какая-то часть её сознания отметила, что пальцы Сукуны переместились глубже под её кимоно, что его хватка у неё на талии усилилась, что его рот сместился от её уха ниже. Какая-то часть её сознания тщетно пыталась достучаться до неё, но ей слишком нравилось лежать на деревянном полу и чувствовать, как в районе сердца полыхает энергией что-то инородное. Какая-то часть её сознания перестала пытаться, когда его пальцы заскользили по оголённой коже. В его движениях не было ни капли нежности или мягкости – они были идеально выверенными, как удары в рукопашном бое. Он изучал её – её дыхание, вздрагивания, напряжение мышц в размякшем теле, резонанс её ощущений в своём теле. Он кусал и оставлял следы на коже, которые ещё долго будут напоминать ему о себе самом: в этот раз он не будет их заживлять. Он был садистом – и мазохистом, и именно поэтому она была такой замечательной игрушкой. Он был невероятно ловок в своём огромном теле – намного более, чем когда был в её, и эта вновь приобретённая свобода всё ещё опьяняла его. Его движения не были лишены мастерства – он был уверен, и он был искусен, от чего её боль слишком сильно переплеталась с острым наслаждением и заставляла его самого рычать от удовольствия.  Под его телом не было холодно даже обнажённой на октябрьском ветру – под ним было жарко, и ещё жарче от его обжигающей проклятой энергии. В этот раз он не был жесток, он не жаждал причинить боль – как тогда – потому что он уже показал ей её ничтожность. Он получал удовольствие от своей нежестокости – и не только от осознания, что снисходил, а потому что ему нужно было что-то, кроме жестокости. Потому что после этой собственной слабости его жестокость станет ещё большим наслаждением. Он мог причинить боль любому, и это наскучивало. Но её он мог заставить страдать, не причиняя страданий – и это сносило ему голову. Ему хотелось заставить её ненавидеть себя за то, как она извивается под ним, как стонет ему в рот, как впивается зубами ему в плечо и не может оставить и следа, как очнётся потом от опьянения его проклятой энергией – и захочет убить себя. Он хотел быть таким с ней, потому что сквозь пелену наркотической неги в её глазах уже начали пробиваться первые искры ненависти, а ненависть он любил ещё больше страха – как деликатес, который ему так редко приходилось испробовать. Он хотел, чтобы эта ненависть пропитала её насквозь. Чтобы она стала ей нужней, чем проклятая энергия. Чтобы она поняла, что это и есть её энергия.       Когда она плакала, слепо уткнувшись ему в грудь, когда она, вновь лишённая силы его проклятья, сорванным голосом обещала убить его, он ловил себя на том, что не может вспомнить, когда в последний раз прикасался к кому-то голой кожей. Ему не нравились эти мысли, но он знал, что отгонит и не вспомнит о них уже через минуту. Она не была красивой, она не была в его вкусе, как были пухленькие округлые служанки, которые кидались в рассыпную у него под ногами – а она лишь задирала перед ним дрожащий подбородок. Но он изучал её внимательно – не потому что находил интересной, а потому что знал, что при всём его желании доставить себе удовольствие и растерзать её снаружи и изнутри, он должен был быть аккуратен, потому что она была хрупкой и уже вся шла трещинами, и если он оступится, она утащит его за собой.       Он закутал её в кимоно – своё, потому что её, только что новое, лежало разорванным на полу – закутал так, как кутают скорее усопшего, но по-другому не умел. Он хотел взвалить её себе на плечо, но с чего-то передумал и взял на руки. Он приказал служанкам нагреть комнату и накрыть её вторым одеялом – он не хотел вместе с ней страдать от лихорадки. Он столкнулся с Урауме и велел явиться к нему через полчаса, а она проводила его долгим взглядом. Он приказал приготовить себе ванну – и обнаружил, что запах чужого тела смывается намного быстрее, чем кровь.